Часть 2

Офицер Якаши Сквозняк, тянущийся от переднего пассажирского к открытому водительскому окну, трепал его и без того взъерошенные волосы, проникая под мятую рубашку формы токийского офицера. Что ж, десятый вызов за день мог испарить желание помогать, даже у самого доблестного офицера полиции всей Японии, что уж говорить Якаши, занявшегося этим скорее по нужде, чем по совести. Хотя у его коллеги, сидящего по правую руку от него, хотя бы были силы вести машину, большое спасибо и за это. День начинался ничего, вполне себе бодро. Вызов на пару неудачливых карманников, и соответственно их задержание. Подумать только, сразу раскрытое дело с утра. Но потом… Вызов за вызовом, они приезжали к суицидникам: одни успели довести до конца задуманное, другие ещё мучились в конвульсиях. С этими было особенно мерзко —или истошно орали до прибытия скорой помощи, или бешено вращали выпученными глазами, осознающие, что теперь они парализованы, ведь боли тогда по сути уже и не ощущали. Что было лучше он решить не мог, но жмурики ему точно нравились больше, с теми хотя бы меньше хлопот, в непрозрачный пакет, и дело с концом. —  Оджи-сан, прошу, порадуй меня и скажи, что там что-то новое, а не опять эти, вешанные или резанные в ванной. —лениво завел он разговор, хотя прекрасно догадывался что там будет. — Если тебя утешит, то в этот раз прыжок с многоэтажки, школьница вроде —насмешливо ответил его гораздо более опытный коллега. Он кажется был не против отвлечься на разговор, раз они застряли в пробке. — Да нет, дети с расшибленной башкой пока не приносят удовольствия- скривился Якаши, но продолжил — Ками, что ж их так много стало-то… — Ага, слышал социологи из департамента бьют тревогу, а толку-то? Скоро нам уже и спасать некого будет, прям эпидемия какая-то. — произносит Оджи, явно повторенную не раз фразу, слишком уж хорошо она звучала. Но Якаши не был удивлен, в последнее время и правда говорили только об этом, что в отделе, что по телевизору, что среди друзей. Это началось постепенно, буквально полгода назад. Поначалу никто не обратил внимания, да и кризис 2006 года давал о себе знать, в это время всегда много «прыгунов», целых шесть процентов, но это и прогнозировалось. Но пятнадцать? Это ни в какие ворота, неслыханное количество. Причем это происходило по всей стране, даже в самых глухих деревеньках, те же гребанные пятнадцать процентов. И пока правительство искало причины и решения, полицию мобилизовали для быстрого реагирования. Не сказать, что это помогало, за неделю они успевали раз или два на вызов до происшествия. И вот опять, они наконец заворачивают с центральной дороги, в частный сектор, пробираясь сквозь мелкий дождь и спустившиеся сумерки. Останавливаются перед единственной высоткой, замеченной им в районе, покидая машину. Они с Оджи-саном достают фонарики, их холодный свет прорезает плотную завесу моросящего дождя. Тишина вокруг напрягала нервы, как туго натянутая струна, готовая порваться в любой момент. Они разделяются, обходя серое здание с разных сторон, каждый шаг будто громыхает в ночной пустоте. Дождь не прекращал лить, и вода мешала обзору, заставляя свет фонарика метаться от стены к стене. Он старался осветить как можно дальше вперед, не спуская глаз с теней вдалеке, ожидая увидеть силуэт их «прыгуна». Но вдруг его нога резко уходит вбок, и он теряет равновесие, почти падая на колени. Сердце сжалось в испуге — поскользнулся? Нет, земля не должна была так размокнуть. Он выравнивается, тяжело дыша, и дрожащей рукой направляет свет себе под ноги. То, что он видит, заставляет кровь застынуть в жилах: под ногой, словно живое, извивается что-то черное и длинное — волосы. Его дыхание перехватывает, а мир вокруг сужается до одного пятна света. Медленно подняв луч фонарика вверх, встречается взглядом с черными, безжизненными глазами. Бледное, как мел, лицо смотрело прямо на него. Глаза были слишком широко открыты, словно не могли моргнуть, а на лице застыла огромная, неестественно изогнутая улыбка, обнажающая острые зубы. Он застыл, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Эта гротескная улыбка на мертвом лице, черные глаза, будто бездонные провалы, вгрызались в его сознание, не давая отвести взгляд. Всё тело, казалось, закостенело от ужаса. Но реальность быстро вернулась: он — полицейский, это лишь часть его работы. «Это просто очередной труп...» — пытается убедить себя, сглатывая и ощупывая пустоту вокруг. Под ногами действительно оказалась мертвая девушка. На ее голове, сзади, виднелась большая, темная рана, вокруг которой уже размокла кровь, стекая в лужи от дождя. Всё было ясно — она спрыгнула с крыши. Он присел, чтобы разглядеть лицо поближе. «Чертова улыбка... Проклятье... Почему это всегда выглядит так жутко?» Ему нужно было убедиться, что это обычный случай. — Оджи-сан! —голос дрогнул, он прочистил горло, но эта слабость раздражала. Он не хотел показывать, что картина его зацепила. — Все как и сообщили прохожие, похоже, она спрыгнула. Рана на голове... Всё ясно. Он поднялся на ноги, хоть те слегка и дрожали. Руки всё ещё оставались холодными, несмотря на попытки подавить волнение. «Обычное дело. Нет ничего сверхъестественного. Это просто тело.» Оджи-сан подошел, шаги мужчины слышались размеренными, уверенными. Но едва бросив взгляд на мертвую школьницу, его лицо тоже изменилось — нахмурилось, но ничего не сказал. Вместо этого покачал головой, присев на корточки рядом с телом. — Да, еще одна сбросилась с крыши, — спокойно заключил он, проводя пальцем по следам крови на асфальте. — Рана характерная. Удар пришелся на затылок... Всё ясно. Дело обыденное. Тут же поднялся, вытирая руки о плащ, ведь теперь это была лишь их повседневность. — Заполни рапорт, — добавил мужчина, бросив на него спокойный взгляд. — Мы закончили здесь. Всё было до боли рутинно. Он кивнул своему напарнику и уже собирался отойти, как вдруг услышал слабый звук — шорох, едва уловимый среди падающих капель. Якаши повернулся к телу. И в тот же миг, мёртвая девушка, которая должна была лежать неподвижно, дернулась. Её грудь резко вздрогнула, как будто воздух с силой втянулся в лёгкие, которых теперь точно не должны шевелиться. Глаза, секунду назад казавшиеся пустыми и безжизненными, вдруг вновь сфокусировались на нём. Оджи-сан тоже заметил, как мёртвая девушка внезапно дернулась. Они оба замерли, не веря своим глазам. Она должна была быть мертва, но её грудь едва заметно поднималась, как будто пыталась снова дышать. Оджи-сан первым пришёл в себя и бросился к ней, на коленях подбираясь ближе. — Чёрт, она жива! — крикнул он, уже хватаясь за рацию. — Диспетчер, вызывайте скорую, быстро! Якаши на мгновение замешкался, прежде чем тоже подбежал, присев рядом, падая коленями прямо в грязь. Девушка попыталась подняться, но её движения были неестественными, словно кто-то управлял её телом, не зная, как правильно им пользоваться. Словно чужим. — Эй, эй, спокойно! — попытался он успокоить, осторожно обхватив за плечи, чтобы та не сделала резких движений. — Ты в порядке? Мы здесь, всё под контролем. Школьница медленно повернула голову в его сторону, но её глаза не выглядели осознанными. Словно внутри неё что-то пыталось понять, как должно реагировать. Она не плакала, не пыталась что-то сказать, а лишь беззвучно двигала губами. Оджи-сан пытался проверить пульс на её запястье, но кожа была ледяной. Она смотрела на него, но не казалась напуганной или потерянной, как обычно бывает с выжившими после падения. Она просто смотрела. — Ты меня слышишь? — спросил Якаши, слегка встряхивая её за плечо, пытаясь вернуть в сознание. Та ответила слабым кивком, но это движение было медленным и неловким, как будто её тело сопротивлялось каждому движению. Оба мужчины обменялись взглядами. Они видели суицидников каждый чертов день, но этот случай был каким-то неправильным. *** Ямато Надэсико Ей удалось. Да, черт побери, ей действительно удалось. План, придуманный в полусознательном состоянии, наспех, сработал вопреки всему. На первый взгляд — абсурд, жалкая импровизация, рожденная в отчаянии. Но он сработал. Тело Надэсико — вернее, уже бывшей Надэсико — поначалу восставало против нее. Она могла лишь на мгновение проникнуть в плоть, попытаться шевельнуться, как тут же, словно пробкой, ее выбрасывало обратно. А ведь нужно было поторопиться, успеть до того, как обнаружат тело. Ведь в чем смысл возвращаться в труп, если все уже признают его мертвым? Она смутно помнила, как ее нашли офицеры. Всякий раз, как она пыталась установить контроль над новым телом, оно яростно сопротивлялось. Мир перед глазами был размыт, воспоминания о том моменте — лоскутки. Очнулась она уже в больнице, яркой, безжалостно белой, словно кто-то залил палату ведрами густых белил. И все же воздух в ней был пропитан приятным густым ароматом страха и боли — того, что оставляют после себя люди, когда прибывают на грани. Теперь девочка — Надэсико, но уже совсем другая — с неприкрытым любопытством разглядывала свои новые, бледные руки, медленно касалась незнакомого лица. Ее размышления прервала женщина, внезапно ворвавшаяся в палату. — Слава Ками, ты жива! — Женщина, дрожа, бросилась к кровати, обняв новую Надэсико с такой силой, что та едва не задохнулась от неожиданности. Проклятие сразу узнало её. Мать. Мать этой девочки. Её мать. Руки женщины, державшие новую Надэсико, слегка подрагивали, и, что удивительно, эта встревоженная, дрожащая фигура была едва узнаваема. — Милая, доченька... — Женщина наконец отстранилась, всё ещё крепко сжимая её плечи, и, всматриваясь в глаза, произнесла с неумолимой серьёзностью: — Клянись, что больше никогда со мной так не поступишь, Я чуть с ума не сошла! Надэсико едва заметно скривила губы, не зная, что ответить на столь драматичный монолог. Конечно, можно было бы отдать должное её неожиданной материнской преданности, что она так быстро примчалась. Но кто ж знал, что вместе с этим проявлением заботы мать тут же захочет перевести всё внимание на себя? Женщина заметила лёгкую тень презрения, скользнувшую по лицу дочери, и тут же вспыхнула. — Неужели ты хочешь продолжить тот спор? Я поняла твою позицию! — Ну, вообще-то это я валяюсь в больничке с пробитой головой, мамочка, меньше претензий, пожалуйста — с легкой насмешкой отвечает девочка, одним движением сбрасывая с себя ее руки, словно они обжигали, и лениво откидываясь на подушки. Ее новый голос звучит как мелодия издевки, легкой, но колючей. — Ты все еще не понимаешь, Надэсико, — с тяжким вздохом произносит мать, нервно заламывая пальцы, словно пытаясь удержать в себе что-то невысказанное, — думаешь, это все шутки? Она на мгновение замирает, всматриваясь в дочь, как будто надеясь увидеть хоть проблеск раскаяния. — Все уже знают, — продолжает она, голос ее становится тише, но от этого только тяжелее. — Соседи наверняка уже разнесли слухи по всему району. Директор в курсе, тебя поставили на учет. Когда тебя выпишут, вся школа будет судачить. Глупая девчонка, разве этого ты добивалась? В этих словах не было ярости, только печаль, смешанная с отчаянием. Ну что же, жаль портить такой момент драматичного раскаяния, но у Надэсико не было на это настроения. — Ну, мир пока не рухнул, — безразлично начала девочка, лениво улыбнувшись, — в отличие от меня, кстати. Забудь о соседях. Им лишь бы кого-нибудь за спиной грязью облить. А со школой… я сама разберусь. Женщина нахмурилась, в её глазах мелькнула тень сомнения. Она, казалось, шла с собой на компромисс, когда резко заговорила: — Мы можем перевести тебя в другую школу. Конечно, программа там будет не такой сильной, — её голос дрожал, словно она сама не верила в то, что предлагала, подбирая слова осторожно, как будто бродила босая по осколкам стекла. Впервые она чувствовала что-то подобное перед собственной дочерью. — Не стоит, — отрезала Надэсико, её голос прозвучал резче, чем она ожидала. — Лучше заберите меня из этого крематория как можно скорее. Последние слова прозвучали как приговор, холодный и окончательный.