Часть 4

      Давид чувствовал бурю эмоций: от самосозерцания до злости на Берга. Как, блять, он мог попасть в больницу?             Ещё и мать ничего не рассказывает. Будто её уволят, в самом деле. Он просто просит сказать причину госпитализации и самочувствие друга.       — Мам, – в очередной раз достаёт свою мать. — Ну скажи, ну пожалуйста, ну что с Никитой?       — Хватит капать мне на нервы, – холодно отрезает мать. — Не буду я ничего говорить, сгинь с глаз моих долой, сейчас же!       Роменский сжимает руку в кулак, дабы не съязвить чего-то. Разочарованно выдохнув, он разворачивается, намеренно хлопая дверью в свою комнату.

***

      — Давид, ты чего такой? – допрашивает Руда, кладя руку на плечо друга. Шатен лишь буркнул что-то в ответ, мол: «Сам знаешь, мамка нихуя сказать не может, сколько ни проси». — А ты к заучу ходил? Она же должна знать, почему у кента твоего пропуски.       — Где ты раньше то был? – фыркает в ответ кареглазый, останавливаясь. — Эта, как её… Ты понял, короче, в школе должна быть!       Александр ухмыляется от похвалы и радости друга. Схватив запястье Роменского, бегут в сторону кабинета нужного учителя.

***

      — Венера, м, – пытается выровнить дыхание и не дать ей понять, что они бегали по коридорам.       — Витальевна! – добавляет за своего друга, обращая внимание женщины на себя. — Венера Витальевна!       — Я на её месте, – в своей привычной манере отвечает зауч и, окончательно отвлекаясь от бумаг, подходит к мальчишкам, сопровождаемая цоконьем каблуков. — Чего вам надо?       — Венера Витальевна, а что с Никитой? – задаёт долгожданный вопрос, а после замечает на себе вопросительный взгляд. — Ну, с Бергом. Что с Никитой Бергом? Просто его в школе нет давно, ни мне, ни Саше не отвечает.       — Не тараторь, – закатывает глаза немолодая. — Зачем тебе это? Не твоё дело, не твои заботы.       Оба парня замолкают, не зная, что ответить. Рот непроизвольно открывается и закрывается, в попытке связать стоящую причину.       — Идите, мальчики, урок скоро, – учителю явно надоело их присутствие. Давид хватает друга под руку, уводя. Да с хуя они такие молчаливые то?

***

      Вскоре в голове шатена возникла новая идея: дождавшись, когда у матери будет выходной день, он преодолел несколько километров, дойдя до больницы.       — Здравствуйте, – с нескрываемым любопытством приветствует Роменский. — Можете, пожалуйста, подсказать, здесь ли пребывает Берг Никита?       — А вы кем ему приходитесь? – вопросом на вопрос отвечает девушка.       — Братом, – подметив на себе недоверчивый взгляд, добавил: — двоюродным.       — Мальчик, конфиденциальная информация, – отнекивается сотрудница. Заметив на себе тяжёлые, почти молящие карие глаза, сдаётся: — Зачем тебе это?       — Мы близки очень, а теперь вот игнорирует меня несколько недель подряд. Я переживаю, – будто заготовленную фразу выдаёт кареглазый.       С усталым выдохом работница всё же кивает, утыкается в компьютер, выискивая ответ.       — Да, поступал такой, – по поднятым бровям можно догадаться, что что-то не так. — Но, слушай, – девушка запинается, хмурясь. — Забрали его. Буквально час назад.       Давид смотрит на неё непонимающе.       — Прими моё сочувствие, малец, – призрак затаил дыхание, поджимает губы, боясь услышать столь очевидное продолжение.             Выходит из злосчастного здания шатен не таким энергичным и настойчивым раскрыть тайну пропажи друга. Почему судьба решила забрать именно его?       Что его мальчик сделал такого, из-за чего расплатился собственной жизнью? Он не заслужил этого. Так почему?

***

С приходом Роменский сразу закрылся в ванной. Благо, мать уехала в магазин.       — Ёбаный рот, Никит, – хрипло шепчет кареглазый. Почему стены так давят?       — Ты даже жизни увидеть не успел, – рвано выдыхает. Отчего в руке моей режущий предмет?       — Что ты такого натворить успел? – перекладывает вину на жертву. Не признак ли это абьюзивного человека?       — Ты был мне дорог, – всхлипывает, слишком сильно давя на нож. — Даже слишком, знаешь ли. Скулит от боли. Не от физической, а моральной.       — Ты ведь не разочаруешься во мне после этого? Зачем он это спрашивает?       — Я, кажется, тоже… Почему этот омут меланхоличности так сильно погружает? — Ты был мне дорог, – всхлипывает, слишком сильно давя на нож. — Даже слишком, знаешь ли. Скулит от боли. Не от физической – от моральной. — Ты ведь не разочаруешься во мне после этого? Зачем он это спрашивает? — Я, кажется, тоже… – сдерживается, дабы не сказать того слова. Почему этот омут меланхоничности так сильно погружает? — Всё же было хорошо? – глаза предательски намокли. Его же никто не видит? Внезапно русоволосый замолкает, лишь прерывисто, рвано и хрипло дыша. Почему так затянуло? Он не хочет этого. Давид всегда прыгал в омут с головой. Пусть даже ценой собственной жизни.

***

Когда мать находит тело собственного ребёнка, в доме ещё долго висит напряжение, тоска и горе по утрате.

Забавно, но ушли в мир иной они с разницей в два часа.