Кикимора Болотная

      Вот ведь как бывает: живёшь себе живешь, ни горя, ни чудес не ведаешь. Только ни первое, ни второе не спрашивают, когда на пороге очутиться и в избу вероломно постучаться. Это сейчас ребятню учат: «Не открывай дверь, не соблазняй серого пасть раскрыть пошире, да зубы поострее наточить». А в те времена не положено было. Коли человек, то будь добр и Лихо одноглазое впустить, ежели оно в беде. Но, по секрету вам скажу, не в широкой душе дело, а в страхе. В нём родимом. Крючковатые пальцы нечисти расползлись за все тридевять земель, точно тени голых кривых деревьев. И не было им ни конца ни краю. Всюду чувствовалась нечистая. Всё чаще дочки Яги казали свой лик на княжьих пирах. Поговаривали, что затеяла бабка неладное. Оплетала недобрая всех красными нитями заколдованного клубка. Ради замыслов своих даже не постеснялась умыкнуть его у Кощея. Но об этом в другой раз. Всё чаще Ауки стали безобразничать по деревням. «Они ведь безобидные! — скажете вы. — Аукают себе и аукают». Так-то оно так, но вы попробуйте эти лихие звуки ночку напролёт послушать. А? Каково будет? А ежели ещё и под ставнями самыми? Вот вам мой совет — не окликайтесь на крик этих круглощёких проказников. Уважите разок и не заметите, как заведут вас в чащобу дремучую и бросят. А на Лешего и не надейтесь: там где Ауки, его мухомора на носу и вблизи не разглядишь. Не любит он их, вот и всё. Все тропки, даже самые протоптанные, вели в лес. Тёмные времена, тёмные. Я мог бы долго чаи гонять и рассказами о чудищах вас развлекать, да не о том речь нашей сказки. Помните, что я про страх говорил? В нём проклятом дело. Кощей, Горыныч и Яга покажутся вам теми ещё злодеями. Поступки их не всегда белы, спору нет. Да вот только и пострашнее поступки свет видывал. И не от лицедеев из Тёмного леса, а от людей. Да-да, из Тридевятого царства. А я там был, мёд и пиво пил, но на душе моей не пьяно и сытно стало, а сыро и мерзко. Страшно, родимые, страшно, какими жестокими порой мы можем быть.

🧶🧶🧶

Не любили люди окраины Тридевятого. Сами посудите: до центра, где всякой всячины полно, далековато. Не счесть пары сапог, что придётся истоптать, дабы туда добраться. Это ж ежели беда или не урожай, а запасы кончились, так и помереть недолго. Но больше всего эти места не жаловали из-за близости к Тёмному лесу. Вытяните руку перед собой. Вытяните-вытяните, не поленитесь. А теперь взгляните-ка на пальцы. И усилий никаких не надобно, чтоб рассмотреть, правда? Так и лес тот виднелся, будто из ладошки вашей вырос. Ох и сколько же недоброго притаилось за ветвями хвойными. Сколько всего коварного сокрылось в прохладе лесной. Но людям то жить где-то надобно. Вот они и жили, рассыпая соль у порога, да развешивая обереги где ни попадя. Жил-был здесь и купец один. Ни богатый, ни бедный. Ни хороший… Кхм, ни хороший. И было у него две дочери. Младшая — красавица невиданная. Волосы, точно золото! Губки цвета вишни. Ресницами хлопала, будто бабочка крыльями порхала. Да и характером вышла ладная. Ласковая, как солнечный свет. Что ни слово, то мёд. Ой любил купец младшенькую, ой любил. Только и успевали люди насчитывать сколь похвалы в её сторону вылетело, да со счёту сбивались. Но не спешите очаровываться, друзья. С виду яблоко то наливное, спелое. Язык проглотить не жалко. Однако как знать, что может встретиться вам в сердцевине. Али смердящая пакость, али вполне себе милый червячок. Спросите: «А со старшей то что?». Помню-помню её. Как же не помнить? Хорошенькой она была. Но иной, нежели сестрица, что так и светилась обаянием. Однако вот я что вам скажу: такой в глаза посмотришь, вовек не забудешь. Было в них что-то умудрённое. Величали старшую — Василисой. Матушка нарекла её так в честь цветка. Да-да, верно подметили: василька. Но то ли обозлился купец, что не посоветовалась жена, то ли в другом дело, не полюбилось ему это имя. Да и дочка тоже. Необщительной она была. Про таких говорят — сама себе на уме. Пытался купец перевоспитать старшую, чтоб в угоду была. Да всё без толку. Не была Василиса берёзой, чтобы ствол гнуть. Крепка воля девицы. Так прочна, что ни одному мечу-кладенцу не разрубить. Как уже оговорено было, невзлюбил купец Василисушку. Нагружал он старшую заботами, да обязанностями. Только бы с белой зореньки до самой ночки лица её не видеть. Но девицу делами не напугать. Любила она учиться, а потому из каждого задания урок извлекала. Недаром, что в народе слыла Премудрой. Водицы из колодца надобно набрать? Так наберёт, да с какой скоростью ведёрко на дно опускается, заодно высчитает. Баньку затопить? И это она умеет. А ещё ведает, как лучше всего огонь развести, а какие веточки побольнее бить будут, чтоб париться и горя не знать. В общем, умницей она была. Да и Иван, жених Василисин, был ей под стать. С женихом я правда погорячился. Не сватались они ещё. Но слухи-то давно гуляли, что вот-вот придёт Иван к купцу сговор заключать. Что ещё про Ивана знать надобно? Толковый он парень был, хоть и наивный, как дитё. Вроде и не кобыла, но ежели за уздцы крепко схватиться, то пойдет он за вами, как прикованный. Эх, Иван-Иван. Не дурак ведь, а вероломства всё же не углядел. Простите, родимые, мою эмоциональность! Вас ведь там не было, чтобы разуметь, как всё было. Но уж я-то расскажу, а дальше уж за вами дело. Вам решать дурак он али недалёкий.

🧶🧶🧶

Каким бы милым котёнком ни казалася наша младшенькая, а зубки то змеиные прятала. Елена давно заглядывалась на белокурого молодца. Голубые очи каждую ночь преследовали во снах щекотливых. Не выдержала девица, да захотелось ей кинуться в это озерцо бездонное. Вот только не смотрели очи прекрасные в её сторону. Ничего не замечал Иван: ни слов пылких, ни движений кокетливых. Вместо красавицы неписанной бегал за сестрицей, успевая хвостиком повиливать. День ото дня пуще прежнего злилась Елена, ядом заливая простыни белоснежные. «Что же это в самом деле? — думалось ей. — Приворожила она его что ли?!». Не разумела наша прекрасная, что одной лести, да румянца на щёчках маловато. Надобно и разговор уметь поддержать, да и делом помочь, коли беда приключилась. Но не только в добром молодце пакость притаилась. Без руки купца не обошлось. Видела Елена, как холоден тятенька к Василиске. Потому и сама в какой-то момент презрением обросла. Прицепилось оно к душе красавицы, словно колючки репейника, что пристают к подолам девичьих юбок. А узнав о намерениях Ивана, девица так и вовсе будто белены объелась. Долго Елена думу думала. Но сдаётся мне, не в муках совести она дни проводила. Примерялась Прекрасная и так и этак, чтоб и Василису извести, да себя не очернить. Уж поверьте на слово, лучше быть усыплённой из-за яблочка отравленного иль и вовсе задушенной, чем пережить то, что уготовила Василисе сестрица родненькая. Как сейчас помню, стояла в тот день погодка пакостная. Не было ни солнца ясного, ни пения звонкого на посевных полях. Кругом ничегошеньки не видать. Дождь и туман властвовали над Тридевятым и лесом. Вы вот подумаете: «Да что тебе дождь сделает? Убьёт что ль». Убить то не убьёт, чай не сахарный. Но я ведь не просто так природу-погоду расписываю. Важно это. И всё тут! У нас каждый знает, да и вы на ус мотайте. Ежели зарядил ливень, да и туманище набежал, в котором сын родную матушку не признает — из избы носу не высовывайте. Вы с нашей нежитью ещё не встречались и не ведаете, что многим из них по душе слякоть и холод. Ну вот взять к примеру Блуда или Манью. Да и про Лихо нельзя забывать. Ой как нравится ему в темноте добряком прикидываться. Увяжется за вами, проблем потом не оберётесь. Но больше всех непогоду облюбовал Водяной. Даже поговорка про это есть: «Земле — вода; Водяному — жена». Наша Василисушка глупой не была, знала о причудах нечисти лесной, а потому дома осталась. Сидела девица, расшивала одну из рубах оберегами да припевала. Как вдруг на редкость неприятный звук переполошил всю избу. Заливался купец соловушкой. Горькие слёзы капали на скатёрку, только и успевал он их ручками потными вытирать. Нахмурилась Василиса, но не от картины грустной: ревел батюшка по пять раз на дню, а вот скатерть жалко было. Днями-ночами трудилась она над ней милой. Делать было нечего, вздохнула девица да села за стол. — Что же ты, батюшка, горло надрываешь? — Уйди с глаз, проклятая! — посмотрел купец на старшенькую и пуще прежнего завыл. — Вот, батюшка, — протянула Василиса отцу кружку с водицей, дабы рот его занять. — Выпей-выпей. Сразу полегчает. Не стал на сей раз противиться купец. Осушил всё одним махом и замолчал. Призадумалась Василиса, что же так отца расстроить могло. Людей в лавке торговой всегда как мух на варенье. С урожаем тоже всё ладно. А ежели ни в первом, ни во втором причина сокрыта, стало быть с Еленой что-то приключилось? Права Василисушка оказалась. Чутка успокоившись, по новой завыл купец: — За что же беда-бедовая свалилась на мою головушку?! Ой за что-о-о… — Что за беда такая, батюшка? — Заболела, Елена наша. Подхватила хворь неизлечимую. Ой горе-горькое на мою седую голову. Знала Василиса, что любил отец преувеличивать в сто крат, но сердечко всё же кольнуло. Не про чужого ведь человека речь шла. Сестрица всё-таки. Жаль, что не ведала Премудрая о том, как та самая хворь к кровинушке её пристала. Но от меня-то ничто в Тридевятом не утаится. Видел я фигурку хрупкую, под покровом ночи в лес сбегающую. Это не секрет, что прогулки крепкому сну помогают. Вот только не воздухом свежим подышать Елена ходила, а план свой коварный в жизнь воплощать.

🧶🧶🧶

Шла Прекрасная, да вздрагивала. Всё глубже тропка заводила. Всё страшнее становилось кругом. Куда ни глянь: глаза жёлтые на тебя зыркают, руки костлявые тянутся, а корни за туфельки хватают. — Отстаньте, проклятые! — шипела Елена, косу драгоценную поглаживая. Полнился воздух смрадом, сочились мысли ядом. Ухали жители лесные, приветствуя смелую гостью. Да не обращала она на них внимания, представляя, как гибнет сестрица, а Иван к ней самой в ноги бросается. «Прости меня, слепца, что не замечал красоты твоей дивной. Не нужна мне эта дурёха. Только ты в моём сердце, Еленушка!». Хихикнула Прекрасная, представив картинку гаденькую, и быстрее зашагала. Хрусть… Хрясть… Хрусть… Хрясть… Хрусть… Хрясть… Бульк! Остановилась девица, уши навострив. Буль… Бульк… Буль! Неплохо бы вам сейчас очи сомкнуть, друзья. Для сохранности, так сказать. Засияла наша Елена так, словно видимо-невидимо солнц на небосклоне зажглось. Даже нежить вся разбежалась, честное слово! Теперь можно и открыть, а не то пропустите самое важное. Понимаю, за кваканьем и бульканьем сложновато расслышать, но я вам расскажу. Рассказчик я в конце концов, али пустослов? Привела тропа Елену к болоту. Да не к заурядному, а к такому, в котором Водяной со своими жёнами живёт поживает да добра наживает. Не буду описывать его облик скользкий, успеем ещё налюбоваться. Куда важнее узнать, что же затеяла Елена. Продала Прекрасная сестрицу. Заключила сделку с владыкой болотным, дескать приведёт она к нему девицу молодую, полную жизни да румяную. А тот и жабры развесил: падкий он на девок был, уж скольких загубил, в лягушек обратив, да всё мало ему. Не стал думы раздумывать Водяной, давно новых жён у него не было: не ходили девицы мудрые вдоль болот, опасаясь судьбинушки незавидной. Плюнул нечистый на ладонь перепончатую и протянул Елене. Мерзко Прекрасной было руку слюнявую пожимать, да делать нечего. Так ночкой темною, в трясине жуткой, заключилась сделка нечестная.

🧶🧶🧶

— Вот что я тебе скажу, Василиса, — склонился купец к старшей дочке, дабы не разбудить младшенькую, — поди в лес, к болоту, да нарви траву-мураву. Люди добрые сказали, что от любой хвори она спасает. Добрые, как же. Держи карман шире от доброты такой. Сильнее нахмурилась Василисушка. Ишь чего придумал, поди говорит на болото. Будто не видел какой день стоял непогожий. Разгневался купец, заметив несогласный взгляд дочери, стукнул кулаком по столу и давай с пеной у рта голосить: — Чего ты лицо сквасила, неблагодарная! Ради сестры и помереть не грех, а ты дождичка испугалась. Да сдалась ты нежити лесной. Увидают тебя и носа не кажут. Вот и шёл бы проклятый сам, уж его то бы точно никто не облюбовал. Согласны ведь со мной, родимые? Но не хватит у него ни духу, ни совести. Убедила его Елена, что Василиса должна идти. Впрочем, недолго он и сопротивлялся решеньицу такому. Пригрозил старшей, что ежели не отправится за травушкой, то век ей Ивана и свитков своих любимых не видать. Хорошим другом был Иван, верным, да и свитки с историями волшебными Василисе от матушки досталися, а потому больно нашей девице даже помыслить о такой участи. Да и сестрицу спасать всё же надобно. Кашляла несчастная в комнате своей, не переставая. Изводила родненькую хворь неизлечимая. Собрала Премудрая волю в кулак и шагнула за порог. Чай свезёт, да не встретится ей Водяной этим вечером.

🧶🧶🧶

Ложился туман к Василисе на плечи, точно душегрейка. Да вот только не грел он девицу, лишь больше мурашей нагонял. С макушки до пяточек промокла и озябла бедная. Я такой сырости, как в тот день, отродясь не видел. Хотелось очутиться у печки, да кипяточка с медком отведать. Василисушка же о том, чтобы назад повернуть, и не помышляла вовсе. Долго ли коротко шла девица, да наконец добралась. Но не успела Василиса отыскать травушку. Расступилась мгла, открыла перед ней гладь чёрную. И на гладе этой сидела целая тьма лягушек. Смотрели зелёные создания из-за камышей и болотных кувшинок, смотрели и не моргали. И казалось Василисе, что плескалась в глазах пучеглазых жалость. Не ведала девица, что её поджидали квакушечки. Наказал им Водяной схватить Василисушку и тотчас же на дно утащить. Обхватили липкие языки руки и ноги. Потащили в трясину глубокую. Забурлила вода зачарованная. Замерла она окольцованная. Плюньте в лицо всякому, кто скажет вам, что легко сдалась Василиса. До последнего билась, но куда уж девице, пускай и Премудрой, против нежити окаянной? Наберите воздуха побольше, друзья, ведь очутилися мы не абы где, а во владениях Водяного. Меж водорослей волнистых да коряг высились кривые башенки царя болотного. Перебирала Василиса ногами ни жива, ни мертва. Смекнула Прекрасная куда и зачем вели её ладошки мертвецки-холодные. Как только нырнули квакушки вместе с ней под воду, тут же обернулись девицами. Шевелились фиолетовые губы, призывая Василису поторопиться: уж заждались её. Только и успевала Прекрасная по сторонам смотреть да диву даваться. Натирали тритоны стены из тины и камня, поджигали ужи факелы из камышей и тростника. А в просторной зале на троне из щучьих костей восседал ОН. Блестели капельки на иссиня-серой коже. Подсвечивалась лысая макушка. А на макушке той красовался венок из рыбьих глаз. Вместо ушей подрагивали огромные жабры, а там, где у человека рту положено быть, кривилась в ухмылке пасть. Стоит ей только распахнуться, и в обморок не зазорно грохнуться, от вида-то клыков в три ряда. Красавец редкостный, ни отрезать ни пришить. Увидав обещанную девицу, перестал царь болотный под ногтями грязь собирать да заулыбался. — Здравствуй, царь болотный, — решив не рубить с плеча, поклонилася Василиса. — Здравствуй, девица-красавица. Ну-с, как тебе владения мои? — описал Водяной руками круг. — По душе ли? Поглядела Василиса на стены чёрные да на жён Водяного и произнесла: — Уютно у тебя, царь болотный. Спасибо, что пригласил в гости. Да пора мне и честь знать. В гостях хорошо, а стены родные всегда обратно тянут. Загоготал Водяной, надувая щёки, точно лягушка при кваканье. — Коли любо здесь всё, так оставайся. Вниманием обделена не будешь. Я всех своих жён одинаково лю-буль-лю. Если вас до сих пор не передёрнуло, сейчас самое время. Поглядите-ка на него, лю-булькует он. Хотя нет-нет, не смотрите, а то упадёт ваше настроеньице и пробьёт дно болотное. Не был бы он нежитью, не сомневаюсь: стукнула бы Василисушка его по макушке лысой. А так приходилось терпеть да всё красноречие задействовать. — Многие девицы обрадовались бы, однако боюсь недостойна чести такой. Неказиста я на фоне царя-батюшки. — Да разве ж кто казист будет?! — подскочил Водяной с трона, грудь выпятил, нос задрал и продолжил довольно: — Нет такой на свете, что правда, то правда. Но так уж вышло, что добрейшей души я персона. Да-да, тебе лю-буль-бой в Тёмном лесу подтвердит. Поняла Василиса, что не отделаться ей от хозяина вод здешних. Не брали его ни лесть, ни хитрость. Стало быть, по-другому действовать надобно. На одну девицу поглядела, на другую, а те только и умели в пол глаза опускать да кончик косы теребить. Запугал их изверг, али нравились ему такие: без хребта? — То, что страшненькая ты, это ничего, — продолжал распыляться нечистый. — В девке ведь не лицо главное, а нрав! — Не могу я выйти за тебя, царь болотный. — Это ещё почему?! — А я плавать не умею, да и сырость не люблю. Всякий раз как промокну, нападает на меня чих жуткий. Будто в подтверждение собственных слов чихнула Василиса, да так громко, что распахнулась пасть острозубая в удивлении, а как закрылась, то вырвалось из неё следующее: — Не печалься на этот счёт. У меня все жёны чахоточные. Выделяться не будешь. Верно я говорю? — окинул хозяин вод взглядом девиц мёртвых, а те и давай чихать да головушкой кивать. Скрестила Василисушка руки на груди, зыркнула недобро на тирана здешнего и твёрдо вымолвила: — Не бывать этому, хоть убей. Разгневался царь болотный, как никогда прежде не гневался. Это ж где такое видано, что будучи в его дворце ему бы отворот-поворот давали? Не понравилось Водяному, что язык у девки ладно подвешен. Вот только деваться некуда: обещание он дал. Да и прознай кто в Тёмном лесу об отказе дерзком — засмеют, как пить дай. Подумал-подумал Водяной и нашёл всё же выход. Велел царь болотный посадить Василису в клетку, рядом со своим троном, чтоб сидела упрямица, смотрела на жизнь подводную и мучилась.

🧶🧶🧶

Начались для Василисы денёчки безрадостные. Оно и понятно, попробуйте-ка под водой посидеть. Кожа нежная разбухнет, волосы потускнеют, а силушек и вовсе никаких не останется. А ежели к этому ещё и пиявок неугомонных прибавить? Тяжело, родимые, тяжело. Кружили надоедливые создания вокруг клетки Премудрой, приговаривая: «Выходи замуж за Водяного»; «Выходи не то худо будет!». А когда солнце-красное садилось являлся и сам женишок. «Ну-с, — важно протягивал царь болотный. — Передумала аль нет?». Но как бы горестно Василисе ни было, посылала она нежить на все тридевять земель. Так миновало три дня и три ночи. Выдохнула девица, помечая на стене черточку очередную, да приготовилась к приходу мучителя своего. Однако ни одного короткого взгляда не бросил он в её сторону, тяжёлыми думами головушка была занята. Гость важный пожаловать должен, а потому приказал он жёнам и слугам обмазать стены илом отборным, усыпать водорослями дорогу к трону да наготовить яств рыбных. «Кого же ждёт проклятый?» — гадала Василиса, с любопытством поглядывая на вход в зал. Ломился стол от кушанья скользкого, томился хозяин вод в ожидании. Подметила Василиса, что нервничал Водяной. Почуяло сердечко, что вот он — шанс долгожданный. Строго настрого наказал ей царь болотный держать рот на замке да быть тише пескарей-молчунов. Ох не ведаю, откуда храбрости столь взялось в нашей девице, но готовилась она наперекор воли нечистой пойти. Вдруг выгонит Водяной её за позор глубокий? Ну, а коли убить захочет, так готова она была. Всяко лучше, чем до конца дней своих на дне в неволе прозябать. Однако не был Водяной уж совсем пустоголовым, то ли по взгляду понял, то ли пиявки чего нашептали, накрыл клетку Василисы илом колдовским, словно тряпкой. Никому теперь не увидеть девицы, томящейся за прутьями ненавистными. Поэтому вставайте на цыпочки друзья, да за мной потихоньку ступайте. Отойдём от Василисушки ненадолго, дабы узнать, кого нелёгкая привела к Водяному. Отворились двери с хлопком звучным, погасли все факелы разом, сделалось на дне болотном холодно-прехолодно: зимой в морозец лютый и то теплее будет. Вскочил из-за стола Водяной, прищурился, чтоб разглядеть вошедшего. Тотчас же начали вспыхивать факелы, один за другим. Кланялись жёнушки Водяного, когда мимо них гость проходил, позвякивая. Сковывал их страх жуткий, да любопытство сильнее было: поглядывали украдкой на плащик тёмный, словно из теней сотканный, да на цепи тяжёлые, что следом за ним тянулися. Перешёптывались между собой утопленницы: правда ли, что всё тело опоясано ими было, али небылицы это всё? А когда до лика его дошли, гаркнул Водяной, прервав речи опасные. Всех до единой след простыл. Сел важный гость по центру длиннющего каменного стола и то ли кивнул, то ли ещё чего. Почему изъясняюсь туманно так? Да ведь и не разобрать толком из-за вуали чёрной, рунами жуткими обшитой. Сел и царь болотный с позволения, состроил покладистый вид и вежливо обратился: — Давненько не виделись, друг мой сердечный. — Давно, — согласился он. Посерело лицо Водяного пуще прежнего. Вздрогнула и Василиса, услыхав голос мрачный. Показалось ей, будто сама смерть заговорила. — Слыхал, странствовал ты много. Притомился, должно быть. Откушай рыбки свеженькой. Отведай и питья особого. Сразу лёгкость в ноженьках почувствуешь, жабры на отсечение даю. Фыркнула Василиса из клетки: пускай и не видела ничего, да хорошо слышала, как лился из рта Водяного яд сладкий. Надоил он змей в бокал позолоченный явно не из добрых побуждений. Стала девица в голове перебирать, кого хозяин вод страшиться мог. Да не приходил на ум никто. Разве что… — Гостеприимства тебе не занимать, — ни то похвалил, ни то пощёчину отвесил гость. — Только не живот набивать я прибыл. Вышло твоё время, Водяной. Пора долг отдавать. Икнул царь болотный и крепче в край стола вцепился. «Кто же эта нечисть загадочная?» — спросите вы с нетерпением. Что ж, тайны — не тучки, да и я не ветер, чтобы нагонять их. Поведаю вам правду, какую знаю. Только один в Тёмном лесу жил и слова выговаривал, точно колдовством плевался. В каждом звуке и даже шепотке притаилось оно. Каков на лицо не скажу, не ведает об этом даже нечисть. Кто-то утверждает, что голый череп под вуалью кроется, кто-то — что неписанной красоты молодец или наоборот немощный старик. Гадай не гадай, но никому не открывает истинного облика он. А ежели осмелитесь попросить об этом, то будьте готовы, ведь последним кого вы увидите станет — Кощей Бессмертный. — Долг, значится. Я бы и рад отдать. Клянусь всеми жабрами, — стукнул Водяной себя в грудь для убедительности. — Да вот только многовато ты запросил, друг мой. Опёрлась головушка, сокрытая под тканью чёрной, на кулак. Заохал хозяин вод из-за жеста незатейливого, но пугающего, да стал оправдываться. — Сам посуди, отдай я тебе весь бутыль мёртвой водицы, и не останется ничего. И так до следующего Ивана Купалы. Поняла Василиса, что в непростом положении оказался Водяной. Заключать сделки с Кощеем себе дороже, всякий об этом знал. А коли уж сделал глупость, костьми ляг, но отдай, что наобещал. Иначе заколдует тебя чародей лесной и не ведать тебе больше спокойствия. И про мёртву водицу ведала девица. Читала она в древних свитках, мол одна капля силы дарует и годы продлевает.Неудивительно, что не хотел царь болотный расставаться с ней. Однако не Василисины это заботы. Решила девица, что самое время о себе напомнить. Взяла в руки хрупкие круженьку железную да давай по прутьям водить. Тихонечко сначала водила, проверяя реакцию нежити, а затем подняла грохоту такого, что чуть не остался наш Водяной глухим. — А ну, перестань! — рявкнул он. — Вот выпустишь, и перестану. — Не обращай, Кощеюшка, внимания. Дебоширит невестушка моя. Не обжилась ещё на новом месте. — Не невеста я тебе, морда рыбья — вымолвила Василисушка и тотчас же замолкла. Пробрал девицу мороз по коже, никогда ещё не слышала она, чтоб такие звуки издавать могли. Не стеснялся Кощей смеха своего звонкого, вот только не было в нём ни искорки веселья. Почернел со стыда Водяной, подскочил к клетке да приподнял кусочек ила, чтоб видеть Василису: — Ты чаво это удумала, а? Надеешься, отпущу тебя после этого?! — Нет у тебя права держать меня. Нечестным путём в оковушки заключил, — вздёрнула девица подбородок. — Проболтались жёнушки твои, что не окунулось солнышко тогда в водицу-то. Раньше времени утащили на дно. Дело в том, родимые, что не мог Водяной девицу женой сделать, ежели не ночью утоплена она. Обычно оно как происходило: заманивал хозяин вод девок на бережок, да ждал пока огонёчки на небе появятся, и только потом обретал он право свататься. — Ты меня правилам не учи. Давно бы вышвырнул неблагодарную. Вот только связан я обещанием нерушимым. Продала тебя сестрица мне, — ох и довольную же гримасу состроил Водяной. Где девице строптивой боль, там сладенько ему на душеньке тёмной становилось. Нелегко Василисушке правду неприятную слышать. Хотелось верить, что за нос её водила нежить, но Премудрой ведь была. Давно замечала, как на неё Елена смотрела, да глаза закрывала. Мало ли завидуют люди? Однако ж они-то не чужие друг другу, одна кровь их связывала, а потому всё прощала Василиса: и слова отцовы недобрые и проказы мелкие сестрицыны. Но подобное стерпеть — себя не уважать. — Раз сестрица продала, то с неё и спрашивай. Ничем не обязана тебе, царь болотный. А ежели не отпустишь, всем расскажу, как свои же порядки нарушаешь и долги не возвращаешь. У меня и свидетель имеется, — кивнула она в сторону, где гость посиживал. Интересно ей было на реакцию Кощея поглядеть, да вот только вернул Водяной ил на место. — Хотел я по-хорошему всё решить. Но правду пиявки говорят, не понимают люди на языке добра. Не будешь ты женой моей, Василиса. И сидеть тебе в этой клетке на веки вечные. Плюнул несколько раз Водяной, и погрузилась Василиса во пучину чёрную, куда ни звуки, ни свет не попадали. Знавал я одного мужичка, которому доводилось в пучинушке особой сидеть. Минута за две течёт, день месяцем кажется, и всюду касания липкие ощущаются. Кто отсюда выбирался, тот навсегда разума лишался. Не было больше жизни ему. А ведь тот мужичок всего недельку здесь пробыл. Представьте, что станется, ежели век просидеть? Сдаётся мне, не протянула бы Василисушка долго. Да вот только принимать ли события дальнейшие за спасение аль нет, не мне решать. А произошло вот что…

🧶🧶🧶

Отвёл Водяной душеньку гнилую наказанием да воротился за стол. Тяни не тяни, а разговор с Кощеем продолжить надобно. Ой и не везло ему в последнее время, мог бы утопиться — утопился бы. Да боюсь, что и это не спасло бы его от костлявых перчаток чародея. Дёрнул же лукавый за язык Водяного. Долго корил себя, что пообещал Кощею водицы мёртвой, ещё и бутыль целый. Набрать её можно было только в роднике секретном и только раз в год, оттого и цены водице не было. Обменивал он по капельке на отварчики чудодейственные, да на мухоморчики смертельные. А Кощей целый бутыль запросил. Не хотелось Водяному лишаться вещицы редкостной на столь долгий срок, а потому тянул время как мог. Но серьезно настроен был чародей долг забрать, а противостоять ему в честном бою боялся наш царь болотный. Выдохнул Водяной тяжело-претяжело, открыл рот, чтоб вымолвить согласие, но не дали ему и слова вставить. — Не будем продолжать беседу приятную. Светает уж. Пора тебе, Водяной, жён на поверхность вести, воздухом подышать. А потом и продолжим. Просиял хозяин вод, обрадовался возможности отложить сделку горькую. — Я мигом, Кощеюшка. Как говорится: один плавник там, другой здесь. А ты пока пей водицу особую. Захлопнулись дверцы тяжелые. Остался один чародей. Играло пламя на одеянии чёрном. Расправились плечи широкие, загремели цепи заколдованные. Ухватился за чашу позолоченную чародей да направился в сторону клетки запрятанной. Пытался Водяной укрыть её от глаз его, но не вышло. Сразу приметил чародей колдовство болотное, колдовство неряшливое. Свистнул Кощей. Налетел вихрь страшный. Сорвал покрывало из ила. Да разбросал тину проклятую по разные стороны. Поднялась пена зачарованная, а из неё показалась Василисушка. Сощурилась девица из-за света яркого, щёлкнул Кощей пальцами, и тотчас же задул ветер почти все факелы, лишь один не тронув. — Здравствуй, чародей лесной, теней повелитель. Сжималось сердечко Василисы от облика необычного, но не выказывала девица страху. — Здравствуй, не невеста Водяного. Мудр твой поступок был. Хоть Водяной и не самый худой жених в лесу. Знаю, не поверите мне, родимые. Но ежели с другими сравнивать, да с тем же Горынычем например, то заботливым Водяной мог считаться, пускай и разные у нас понятия о заботе. Тряхнула Василиса волосами поседевшими, чтобы спрятать покрасневшие кончики ушей. Много чего слышала Премудрая и читала о Кощее: каждый предостерегал о хитрости великой, силушке глубокой. Но сколько бы ни думала, не видела выхода иного, кроме как обратиться к нему за советом. — Охотно верю слову твоему, — согласилась она. — Только не по мне платье сшито. — Слышал-слышал. Сыграла с тобой сестрица шутку злую. Почудилось Василисе, что разозлился Кощей. Тонкой была вуаль, но сколь бы ни пыталась, не могла разглядеть лица чародея. — Вижу, вопрос у тебя ко мне. Да задавать его не спеши. Подумай хорошенько, готова ли расплачиваться. Терять Премудрой было нечего. Не одумается Елена, не вернется за ней. А Иван… Да где же ему справиться с хозяином вод? Нет, самой себя спасать надобно. Вот только не ведала Василиса, чем долг возвращать будет. Не владела она ни золотом, ни иными камнями драгоценными. Эх, не заметила наша девица, как полыхнул блеск недобрый под вуалью. Не нуждался повелитель теней в драгоценностях, их у него и так навалом имелось. Иное задумал нечистый.И по секрету вам скажу, ничего опаснее с Василисой ещё не случалось. — Нет у меня выбора, Кощей. Да ты и сам видишь. Коли поможешь мне, помогу и я. Долг платежом красен. Поманил чародей Василису пальцем. Склонилась девица к решётке. Обдало её кожу дыханием холодным, но вместо того чтобы отстраниться, придвинулась Премудрая ближе да стала внимать каждому слову.

🧶🧶🧶

Важно вышагивал царь болотный в тронную залу. Перешёптывались за его спиной довольные девицы. Уж больно хорошей погодка выдалась: нагрели кожицы зелёные, наелись мух и комаров досыта. Но стоило ноге переступить порог дворца, заохали и заахали бедные. Восседала на троне Водяного девица статная, девица ладная, хоть и не живая уже. Кривила Василиса в улыбке хитрой губы чёрные, постукивала когтями длинными по рыбьим косточкам. Венчал головушку зелёную венок из веточек, ягод и паутины. И не мог никто от венка того взора отвести. — Кто?! Как?! Кто по-буль-смел?! — задыхался Водяной от возмущения. Желал царь болотный вцепиться в веточки и сорвать их вместе с корнями волос. — А ну слезай сейчас же с моего места! — Полно тебе, брат мой нареченный. Аль не видишь, что твоё оно, ровно такое же, как и моё. Поднялась девица, распрямила плечи и окинула присутствующих взором. А взор-то этот переменился. Присмотритесь как следует. Помутнел он от силушки новой, необузданной. Мало в нём человеческого осталось. — Не придётся тебе, Водяной, больше заправлять в одиночку, да тяготы сносить, — молвила Василиса. Сплюнул Водяной слюну горькую и залился слезами. Не всегда, друзья мои, эти земли, камышами поросшие, принадлежали только ему. Говаривали, что давным-давно заведовала делами болотными и около болотными девица одна. Ни жена она ему была, ни невеста, так и величали — хозяйкой земель приболотных. Столько силушек потратил наш друг скользкий, чтоб сгубить её, а тут на тебе: новая пожаловала, да страшнее предыдущей. Продолжал рыдать царь болотный, пока не вручила ему Василиса чашу, ту самую позолоченную, ядом змеиным наполненную. Передала девица похвалу Кощееву, дескать за изысканное питьё, не грех и долг простить. Сколько слов бранных полетело в сторону чародея тёмного. Обвёл его проклятый. Пожалел Водяной, что сразу не отдал водицы. Оно ведь как получается: скупой платит дважды. — Свободен ты от обязательств неудобных. А потому не вешай нос и поприветствуй меня как следует, братец. Встал с колен Водяной, скрипнул зубами, а ладошку девицы всё же взял. Запечатлел на ней поцелуй мокрый, повернулся к жёнам, рыбам и пиявкам да велел: — Несите яств отменных. Не жалейте напитков сладких. Впредь служите верой и правдой хозяйке новой, Кикиморе Болотной. Вот так и появилась в нашем Тридевятом всем известная владычица лесная. Спаслась Василисушка от заключения. Да в иное угодила. Никому не даются подобные превращения просто так. Не воротиться ей боле к облику людскому. Потеряла Премудрая часть себя прежней. Век ей теперь по лесу тёмному бродить, да шкуру нежити носить.

🧶🧶🧶

Идут дела своим чередом: облачается Тридевятое небесами, подпоясывается зорями, застилается звездами. Сидит Елена Прекрасная на табуреточке, да ножки прелестные в водице тёплой согревает. Переполняло счастье девицу: сыграла свадебку с добрым молодцом, надарили подарков чудесных-расчудесных, в избе вот ремонт затеяли. Всё как и мечталось ей. Да вот только как бы широко не растягивались губки алые в оскале довольном, не отмыть кровавый след, по пятам тянущийся. Стоило глазкам ясным сомкнуться, как чудились Елене картины страшные. Преследовал девицу образ сестрицы полусгнившей, тянула она свои руки мёртвые к шее её тонкой да сворачивала в один миг. Плакала напуганная Елена ночами напролёт. На коленях стояла, прощения просила. Но только-только поднималась зоренька, и начинал кричать петушок, вытирала Прекрасная солёные слезинки и улыбалась вновь.