Соловей-разбойник

      Ох, велик белый свет!       Если ехать — краю нет.       Люди разные живут,       Сказы разные ведут.       Кто-то беден, кто — богат.       А кто-то участи не рад…       Про таких-то и пойдёт речь на сей раз. Усаживайтесь к печке ближе, да кутайтесь в тёплые шали — предстоит путь неблизкий, в земли суровые. На самый отшиб Тридевятого. За высокими курганами, от всех дорог в стороне. В глухой-преглухой деревне жил был Дорофей, сын кузнечных дел мастера.       Во всяком царстве случается, когда рано или поздно туманится царский взор, и не в силах боле правитель за каждым уголком следить. Но ведь царство — это не только царь, правда? Нельзя забывать и о верных его помощниках: хитровыдуманных боярах да перемудрённых князьях. Таких пруд-пруди, уж поверьте. И с одним из них имеем честь познакомиться. Счастье свалилось негаданное, однако ж без него в истории не разобраться.       Князь Елисей, что заведовал северными землями, прославился в народе под весьма занятным прозвищем — «Длинный язык». Но кликали его так не потому, что был он каких-то чудных размеров. Вовсе нет. Просто имел наш князь привычку болтать что ни попадя да плести паутины лжи. Обманывал он всех, кого не лень, а порой и самого себя. Много горя принесла клевета в те земли. Пострадала от неё и семья кузнеца.       Слава о умелых руках Кузнеца разнеслась по всему Тридевятому, и даже в Тёмном слыхали о его таланте. Не было на свете вещицы, что не сумел бы он выковать. Однако ж за абы какую работу он не брался. Хорошо Кузнец понимал, насколько глубоки бывают человеческая жадность и гордыня. Попади топор-саморуб али булава-гроза не в те руки, и тотчас же прольётся кровушка невинных на земли наши славные. «Куй, пока наковальня цела. Живи, пока голову не стыдно поднять» — по такому правилу трудился Кузнец изо дня в день, таким ценностям и сына учил.       Дорофей не только смышлёным рос, но и ловким, как отец. В десять лет он выковал первую подковку, в двенадцать — амулет из серебра для матушки, а в четырнадцать изготовил семь кинжалов-убийц. Их остроты хватило бы на целую дюжину богатырей, и даже Водяному нанесли бы они раны непосильные.       Большое будущее ждало мальца, многие теремки могли бы открыть для него двери, коль не пришла б в их семью беда. Тяжело рассказывать о таком, родимые. Всякий раз, как вспоминаю, слёзы душат. И всё же поведать надобно. Значится, вот как было на самом деле…       Уж давно за двадцать пять стукнуло Елисейке, да всё в бобылях ходил. Что совсем не дело для князей. К каким княжнам только не сватался он, да отовсюду отказы сыпались. Не хотели главы великих семей отдавать своих дочурок за того, кто всем в бою проигрывал да едва меч в руках удержать мог.       Не в силах боле сносить позор, обратился Елисей к Кузнецу, наказал ему выковать такой меч, что любого врага разил бы с первого удара, да при этом, чтоб весил, как пёрышко. Отказался Кузнец просьбу исполнить, ибо видел, как мысли дурные по лицу княжьему гуляли. Вскружит силушка голову такому, а значит — жди беды.       Ушёл Елисей в гневе, однако ж возвращался каждый день. И с каждым приходом одаривал Кузнеца обещаниями сладкими. Награды щедрые предлагал, а порой и вовсе сказочные, ни одним пером не описать. Когда закончились ласковые слова, в ход пошли бранные. Так добрались и до угроз, пока однажды не исполнил Елисей самую страшную из них: схватила дружина Дорофея, да заточила в тёмной-претёмной темнице.       «Даю тебе, Кузнец, три дня и три ночи. Покуда не выкуешь меч-кладенец, не видать тебе боле сына», — сказал как отрезал Елисей и покинул кузницу, хлопнув дверцей на прощанье. Не переставая стучал молотом Кузнец, шум на всю округу стоял. Летели искры в разные стороны, шипел пар, покуда металл в водицу окунался. По́том, слезами матери и отцовской любовью закалялся меч-кладенец.       Спросите: «Что там с Дорофеем?». Томился наш ребятёнок без воды и еды, без солнца ясного, без воздуха свежего. Однако ж надежды не терял и, вместо того чтоб ждать, покуда подмога за ним придёт, решил сам себя спасать.       Заглянем-ка к нему. Ступайте осторожно, полно здесь крыс да преград на пути. Не забывайте и пламя свечи прикрывать, хоть и нечем здесь дышать, но сквозняки затхлые нет-нет да налетают. Ага, пришли. Видите, вот там, дальняя камера слева? Копошится в ней Дорофеюшка, оковы пытаясь сбросить. Лезвия его кинжалов не только прочны, но и тонки, как иглы. Обождём чутка.       Обессилел мальчонка, но сдаваться не спешил. После нескольких неудач, всё же справился. « Уж ежели из темницы выбрался, — думалось ему, — то и до дома доберусь, как пить дай».       Сжималось сердце юное от желания скорее повидаться с матушкой и с батюшкой. Знал он, что волновались об нём сильно, как бы не навредило это им. Бежал Дорофей, только пятки сверкали. Бежал, ни на миг не останавливаясь. Бежал и даже не подозревал, что некуда ему более возвращаться. Лишь пепелище и скорбь смиренно дожидались его прихода.       Неправильно сказ на таком моменте оканчивать. Однако ж есть у меня на этот счёт мудрость. Уж не помню, кто её первый вымолвил, но звучит она так: «Чтобы вперёд двигаться, неплохо сначала и назад посмотреть. Чтоб больше узнать, негоже на месте одном стоять. И наконец — нельзя и про настоящее не забывать». Давненько мы с вами к Яге и её красавицам-дочкам не заглядывали. Айда, проведаем. Глядишь — и переплетутся ниточки из разных клубков в один.

🧶🧶🧶

      Не успели над Тридевятым зорька подняться, как Алёна уже на ногах была. Развесила умница наша паутинки по углам, рассыпала пыль по пенькам, одним словом — управилась с хозяйством. Пока Людмила пропадала где-то, помогала Алёна матушке, не покладая рук, хоть та и против была.       — Вот что, дочка, хватит тебе со мной дни коротать. Слышала я, у кузнеца новые гребешки появились. Поди посмотри на диковинки. Уж явно непросты, ежели только о них и судачат местные девки.       — Люди всегда о глупостях судачат, матушка, — молвила Алёна ровным голосом.       Однако вы, друзья, этой невозмутимости не верьте. У всякого из нас свои интересы имеются. У кого еда, у кого охота, а у кого-то — украшения прелестные. Взять, к примеру, нашу Алёнушку. Питала она слабость ко всякого рода подвескам серебряным да колечкам золоченым. Знала Яга об этом, вот нарочно и упомянула гребешки, чтобы выпроводить дочку свежим воздухом подышать.       Сдалась девица под напором материнским и любопытством собственным. Отправилась Алёна в город.       Полнился рынок разномастной толпой: ремесленники, сапожники, охотники, за кого только не цеплялся глаз. Однако ж не крутила наша девица головушкой, не любовалась теми или иными диковинами. Шла Алёнушка, не сворачивая и не оступаясь. Всё ближе и ближе подбиралась к желаемому. Бередил застывшее сердце красавицы гребень один, да не простой, а с малахитовыми камнями, что зеленее всех трав в Тридевятом и Тёмном лесу.       Появился он в лавке местного кузнеца не так давно, но уже полюбился многим: от зажиточных купцов до бедняков. Каждому хотелось завладеть вещицей, да никому не дано было. А причиной тому служил один странствующий подмастерье, сделавший гребешок. Незнакомец строго-настрого наказал отдать украшение только тому, кто сумеет разгадать загадку. Но столь чудна она была, что даже мудрые опускали руки.       Поравнялась Алёна с прилавком дубовым, резными змеями украшенным, и тотчас взгляд отыскал на бархате гребешок заветный. Окликнула она кузнеца, что спиной к ней стоял, но попросить загадку не успела. Не прорвались слова сквозь уста, в тонкую-тонкую ниточку сжатые.       Вздохнула Алёна, отчего-то покачала головой да собралась уходить.       — Куда же ты, девица? Не желаешь счастья попытать и гребешок заполучить?       Пожала плечами дочка Яги.       — За краденым не гонюсь.       Стёрлась с лица молодца улыбка, словно ветер пепел с костра сдул.       — Узнала… — выдохнул он, и в глазах его синих мелькнули ни то тревога, ни то интерес. — Ещё ни одна маска нутра истинного не спрятала, разбойник.       А ведь и правда, родимые, приглядитесь! Не наш ли старый знакомый? Тот самый пройдоха, что ещё ленточку из косы Алёниной ловко выдернул. Точно-точно, те самые очи синие, будто льдинки в проруби, и нос его прямой — ровно топором вырубленный, я ведь хорошо запомнил.       — Да и скрывался скверно… одна повязка на глазах, — проронила Алёна, губы кривя. Не одобряла она подобной беспечности. Коли уж встал на тропу неровную и скользкую, так хоть лапти крепкие подбери да подвяжи потуже. Расслышал её речи молодец — да как разразится смехом! Никогда прежде не встречала Ягушина дочка хохота такого: яркого, сладкого, точно мёдом на язык накапали.       — Не любо чужое, твоё право, голубка. Только гребешок мною лично смастерён, — не без хвастовства признался он.       С таким же недоверием, которое застыло у вас на лице, смерила она его взглядом. Уж больно искусный гребешок. Сдюжил бы пройдоха с такой работой?       Пригляделась.       Приглядимся и мы.       Без прикрас и лукавства, пальцы у него и правда казалися проворными, заточенными под ремесло.       — Возьми. Под зелень глаз твоих, — протянул он гребешок, и вещица та заиграла в свете, будто живая.       Заулюкала жадность до драгоценностей внутри Алёны. Зашипела, заскреблась, затребовала схватить да бежать. Но усмирила она желания тёмные. Сжала кулаки и твёрдо промолвила:       — Коли правду говоришь — загадай загадку свою. Чтоб по чести, как положено. Пальцы его застучали по прилавку — тук-тук-тук. Губы засвистели приятную мелодию.       «Не живу — но расту.       Меня гладят — молчу.       Рвут — так кричу.       Для царей — убор, для ворон — гнездо.       А для тебя же я кто?»       Пока напевал разбойник слова окаянные, шевелился гребешок на прилавке. Скалил свои костяные зубцы, будто вызов нам бросая. Побежали по спине Алёны мураши: мелкие, цепкие, будто лапки паучьи. Но вовсе не от холода и даже не от страха. Загорелась мёртвая предвкушением.       — Приходи с ответом, честная, — ухмыльнулся молодец. — Я буду ждать.       Ну а у вас, милые, уже есть ответ на вопрос заветный?

🧶🧶🧶

      Вернулась Алёна в избушку, да мысли её остались у прилавка. Луна взошла, звёзды зажглись, а она всё шептала загадку, водя деревянным гребешком по волосам. Вдруг зубчик гребня зацепил прядь. Боль резкая — бамс, и прозрение! Про волосы он говорил. Но вы, должно быть, и сами догадались, да?       Заулыбалась Алёна, довольная. Ночь теперь казалась вязкой смолой. Каждый час до утра ясного — словно год. Каждая тень за окном — насмешливое напоминание, что не видать ей солнышка так скоро, а ведь хотелось нашей упырице, чтобы взошло оно уже сейчас! Не для того, чтобы блеснуть разгадкой. Хотя и это приятно. А чтобы… Чтобы увидеть, как он опять посмотрит на неё, интереса не скрывая, как губы его дрогнут в улыбке ласковой.       Ни единой душе ни за что не призналась бы в этом, даже если б нож прижали к горлу. Но мы-то не дураки, понимаем, что сладко щекотало её это ожидание. Сжималось у неё всё внутри, когда вспоминала она его смех. А ведь у нее и сердца-то людского нет, однако ж всё равно скреблось в груди чувство необъяснимое.       Едва первые лучики расплескались по верхушкам деревьев, Алёна уже неслась на рынок, только и успевал подол её сарафана вспархивать. Разбойник поджидал девицу нашу, развалившись у прилавка с нахальной непринужденностью. Но вы этому спокойствию не верьте. Выдавали его глаза. Вон как заблестели, стоило ей в толпе появиться!       — Рад видеть тебя, честная! Не прошло и дня, а я уже соскучился, — весело подмигнул он. Сжала Алёна косу в руках, потрудившись, чтобы голос не дрожал:       — За своим добром пришла.       — Не так быстро! — рассмеялся он. — Сперва ответ, потом уж награда.       Приоткрылся у него рот, когда ответила она. Уж не ведаю, от удивления или от восторга. Да делать ему было нечего — отдал гребень. Казалось бы, всё. Не о чем им беседу дальше вести. И будто погрустнели от этого оба. Точно-точно расстроились, зуб даю.       Тяжко было ей отворачиваться. Не шли у Алёны ноги, но уходить было надобно.       — Погоди! — окликнул он, стоило её шажок прочь сделать. — Приходи через три дня. Смастерю тебе украшение ещё краше. Но получишь только, если снова отгадаешь.       Она кивнула, не подав вида, как приятно ей было это слышать. С той поры стали они видеться каждые три дня.

🧶🧶🧶

      Тук. Бам. Тук. Бам.       Что за звуки такие зычные? Бьют кого?       Ай, нет, родимые, обознался я!       Это же топорик. Да топорик непростой, самой Бабой-Ягой заговоренный. Умел он и дрова рубить, и избы колотить, и… головы, наверное, тоже умел сносить. Но, кхм, не будем жути раньше положенного нагонять.       Айда-ка лучше к опушке, к избушке на курьих ножках. Чай, найдётся что поведать да что подсмотреть. Ведь мы с вами в этом деле — как рыба в воде! Верно ж говорю? Только чур — на цыпочках! А то, неровен час, избушка испугается да и повернётся к лесу задом.       Так-так, слышите шепоток? Да не абы чей — Ягушин и дочки её младшенькой. Сидела бабуся на пеньке, а егоза наша рядышком — на травушке устроилась. Во рту соломинку жевала, глазки щурила да бровки хмурила.       — Зря тревожишься, милая, — ворковала Яга, костлявыми пальцами выписывая узоры в золотистых волосах дочери.       Людмила дёрнула плечом, сбивая матушкины старания:       — Сердце, пускай и мёртвое, не обманешь, матушка. Чую — беда стучится в нашу дверь.       Она вскочила, рассыпав косу, что Яга так старательно плела.       — Уж какую неделю бегает к людям! Но не князей губить, а... — девица закусила губу, — даже не знаю зачем. Да и гребень этот, ожерелье, серьги. Не заколдованные ли часом? С зорьки до сумерек на них смотреть может. А ещё, — понизила она голос, — улыбается. Наша Алёна… у-улыбается!       Тут в избе что-то заскрипело — то ли половицы, то ли сама избушка насторожилась. Но Яга лишь улыбнулась.       — И загадки загадывает! — продолжала на своём стоять Людмила. — Про царей да воронов. Тьфу. Лучше бы погулять со мной сходила. На болото к хозяйке новой или в горы — Горыныча подразнить.       Сдавило у Ягуши горло от упоминания трёхголового. Вспомнились ей Лешего слова, да и я их тоже слыхал: «Обидишь проклятого — и вцепится в тебя всеми ртами разом. Не отпустит. Будет играть тобой, как кошка с мышкой, пока не надоест».       — Дочка, — качнула Яга головой, и зашуршали в её косе седой подвески костяные. — Алёна у нас хитрая. Неприятности стороной обойти сумеет. А ты... — сузились глаза ведьмины, — машешь крылышками, как мотылёк на свечу.       — Это я-то? — ткнула девица себя пальцем в грудь. — Я? Вечно вы меня бедовой да глупой выставляете.       — Что ты, что ты! — заохала Яга. — Полно тебе, родная, наговаривать.       — А вот ничего и не наговариваю, — обиженно засопела Людмила, да для пущей важности ногой притопнула.       Пыталась Яга и лаской, и угрозами — да всё без толку. Стояла-упрямилась Людмила, как дубовая дверь с железными засовами — хоть об неё рогами бейся.       — Уйду! — вдруг выпалила она с горящими глазами. — К Водяному! Пусть в жёны возьмёт. Хоть квакать научусь. Всяко лучше, чем в дурочках ходить.       Яга аж поперхнулась: «Да ты... Да он же…».       Но Людмилы уже и след простыл. Остался один только запах мяты душистой да гнева пряного.       Ну и ну, родимые, кто ж знал, что на такие распри напоремся! А ведь славилась семья Ягушина крепким ладом да согласием. Как те берёзки в роще — хоть ветер их гнёт, а с корнями не вырывает. Может, и правда, заколдованные украшения те?       Вопреки словам громким, не к топям болотным путь её лежал. Пригнувшись по-лисьи, кралась Людмила за сестрицей по землице лесной, по кочкам да по мху. Давайте-ка и мы сороками-невидимками обернёмся, проследим, чем кончится всё.       Вот уже и граница с лесом показалась. Шла Алёна к иве одной. Ветви её до самой земли склонилися, завесой прикрывая, что под сенью зелёной творилось. Но Людмила глазастая, а мы и того зорче. Ну как, уже приметили молодца в повязочке-то?       — Не нож ли, окаянный, прячет? — шипела Людмила, из-за кустика выглядывая. Готова была кинуться, как лисица на зайца, но…       Плюх! — осела наша девица на травку, прямиком на крапивку притаившуюся, когда из-за спины достал молодец не клинок, а букет.       Расцвела Алёна не хуже бутонов алых. Приняла цветы и ответный подарок молодцу преподнесла. Вынула ленту из косы, повязала её вокруг запястья чужого, да улыбнулась скромно.       Не верила Людмила ни глазам своим, ни ушам. Ветер, что обрывки беседы лично доносил, должно быть, смеялся над ней, путал.       Зажмурилась, уши ладонями прикрыла да головой замотала — нет, нет, нет! И это её-то глупой зовут? Тогда как же назвать ту, что с разбойником водится? Негодовала Людмила. Ведь матушкины уроки для сестрицы — словно с гуся вода.       «Погубит он её…» — сжалось неживое сердце Людмилы. «Погубит и глазом не моргнёт».       Пока кусала губы младшенькая, решая, как сестрицу выручать, подберёмся к иве поближе?       Шуршала листва. Шевелились тени от ветвей под ногами молодых, словно щупальца страшные. Ползли, обвивали их ступни, но не замечали они того.       — Завяжи покрепче, — с улыбкой шептал молодец, — чтобы ни на мгновение не забывал, к кому привязаны все думы и сердце моё.       Подняла на него Алёна очи испуганные. Ленточка вдруг показалась ей живой, стала она в руках горячей, как парное молоко или последний вздох.       Дрогнули её пальцы. Алая лента выскользнула, медленно, нехотя, словно не желая отпускать его запястье, и упала на траву. Легла, распласталась — и вмиг зелень под ней пожухла, словно её кто кровью проклятой окропил.       И будто проснулась Алёна. Вздохнула резко. Сбросила с плеч дурман сладкий, что как люлька её все эти дни укачивал.       — Что же мы наделали…       Молодец наклонился, ленту подбирая.       — Понравились друг другу?       Горько-сладкий ком встал поперёк её горла.       — Нельзя нам… Никак нельзя…       — Отчего же?       — Мёртвая я, — выдавила Алёна, и слова эти обожгли губы, словно в чём-то постыдном она признавалась.       — А я — разбойник, — весело парировал наш молодец, но вдруг его брови сдвинулись. — Погоди… как это мёртвая? Совсем?       Ох, совсем и навсегда, милок! Пугали ею ребятню, родимые. Коли из памяти стёрлось, освежу: приходилось нашей Алёне раз в месяц, день в день, кровушку их испивать, дабы щёчки её румяны оставались, а грудь от дыхания вздымалась.       Помнила Алёна и об опыте печальном материнском. Ежели отец её родной после стольких лет от жены отказался, то встреченный молодец, что в сердце, как стрела, попал, и подавно сбежит, её настоящую увидав.       — Разного мы поля ягоды, разбойник. Ты — малина, а я… волчеягодник, понимаешь? Живи себе дальше без меня. И я буду.       Только вымолвить слова успела, как рванула Алёна к лесу. Да так лихо, что ни одному зайцу-беляку не угнаться.       Бежала Ягушина дочка, трепыхался подол сарафана, а за ним, словно пёс за косточкой, увязался и молодец наш. Да прямиком в лесную чащобу бросился, точно в печь с головой нырнул.       Ой, не к добру это, милые! В Тёмный лес ведь не просто так люди гулять страшатся. Земля подножки ставит, деревья пощечины раздают, тени и те кусаются.       А Люмила-то! Люмила! Уж успели позабыть о ней. И зря. Вон каким взглядом коварным спину крепкую провожала. Замыслила что-то, как пить дать.       Хмыкала наша упырица младшая, наблюдая за потугами разбойника: как запинался, падал да вставал, как в который раз уж горло надрывал.       — Постой, Алёнушка! Да я тебя хоть мёртвую, хоть полуживую, хоть трижды проклятую — всё равно беречь и защищать буду!       Красиво говорил. Сладко. Да вот только не верила, похоже, Людмила словам его. Горели её глазки зеленью ядовитой. Казалось, оступись он, замнись хоть на мгновеньице — и никто и никогда не слыхал бы его голоска боле.       Но не трогала. Тихонечко рядышком вышагивала. Не подумайте, что жалела, колебалась или ещё чаво. Принюхайтесь да ушки навострите. Тиной потянуло, да камыш песню шелестящую запел. Вела его тропка, только вот не по следу любимой, а прямиком к владениям Водяного да Кикиморы. А все в царстве нашем знали: среди водицы мутной не было тех, кто мужчин жаловал.       Парень наш ладный, и лицом, и фигурой вышел, спору нет, да Водяному что старые, что молодые, что богатые, что хромые — всё едино. Пользы от них никакой, шума — много. Потому и топил их просто так, не утруждаясь тем, чтоб в лягушек али тритонов обращать.       А Кикимора… Не припомню я, чтобы мужей себе искала наша Премудрая. Разве что перекусить кем. Да-да, гулял такой слушок, мол, хозяйка болот сердцами завтракала, а языками ужинала. Сам не видел, потому врать не буду. Хотите верьте, хотите нет. Тут уж дело ваше, родимые.       Всё ближе и ближе подбирался разбойник к погибели своей. А болото и радо было распахнуть объятия — скользкие, как рыбьи чешуйки, и холодные, точно свет месяца зимнего.       На бережку, на пеньке кривом, уже Людмила посиживала, ножкой покачивала да ромашку в пальцах вертела.       — Сгинет… Не сгинет… Сгинет… — напевала она, лепесточки обрывая.       Скрипнула зубами девица, когда на «не сгинет» кончились те.       — Ну что ж… — Отбросила стебелёк. Поднялась. — Коли болото себе не заберёт, сама проглочу.       А разбойник меж тем уже по колено в трясине. Шёл завороженный, глубже да глубже — точно сама топь его за лодыжку тянула. Уже по шею в жиже зелёной, как вдруг — шлёп! — обдало Людмилу ледяными брызгами.       — Ах ты, грязюка паршивая! — зашипела она, но едва протёрла глаза — ахнула. Сестрица.       Спешила Алёна на выручку. Плыла. Хоть больше всего плавать не любила. Молила разбойника не ступать дальше, с ней на бережок вернуться. И от мольбы той зашевелился в груди у Людмилы червячок сомнений.       Впилась Алёна пальцами в его рубаху — рванула. Не хотела трясина отпускать: чавкала, хлюпала, обвивала ноги. Но Алёна вырвала разбойника из лап болотных. Вытащила на бережок.       — Дыши-дыши! — просила она молодца, колотя по груди широкой, зажимая нос и прижимаясь губами к устам его синим.       Ах, как в сказках-то водится, родимые! Поцелуй — он и мёртвого разбудит, а уж хладный поцелуй мёртвой девицы — и не на такое способен!       Закашлялся молодец, изрыгнул зелёную жижу, но глаза загорелись — ясные, трезвые, живые. И что же, вы думаете, сделал молодец? Не благодарности замёрзшие залепетал, не стоны испустил — нет! Обнял лицо Алёны руками дрожащими, да давай шептать:       — Я ведь тебя не взором выбрал. Нет мне разницы, как ты выглядишь, Алёна. Людмила, стоящая в сторонке, тут же перебила его голосом ледяным:       — Не выйдет у вас ничего. Не место Алёне среди людей, а тебе — среди нас. Не пустит тебя лес. А потому лучше сейчас распрощайтесь, пока не поздно. — Отвернулась она, не желая видеть, как сестра страдает.       Но разбойник, будто упрямый осёл, хоть и перед пропастью, а ухом не повёл:       — Если ты чувствуешь хотя бы каплю того же, что я, — я найду способ. Заставлю лес принять меня.       Людмила ахнула, ушам своим не доверяя. Думала наша младшенькая, что помутилось у него в голове после купания в болоте.       — Не надо, — прошептала Алёна, отстраняясь. — Не губи себя.       Он только улыбнулся, кровью и тиной на зубах сверкнув:       — Ни о чём не тревожься.

🧶🧶🧶

      А теперь, друзья мои, самое времечко припомнить князя Елисея — этого подколодного, что своим длинным языком полно семей сгубил.       Когда Дорофей покинул родные края, опустошённый горем, в его мастерской остались диковинные вещицы. Коварный Елисей — как коршун на падаль — ринулся грабить последнее, что осталось от кузнеца.       Среди добра того был один свисточек — не обыкновенный, а сделанный из дуба-ясеня, с ветром шальным, запертым внутри. Кто подует, тот поднимет свист, что и деревья с корнями вырвет, и нежити уши заложит. «Почему рассказываю об этом?» — спросите вы. Да потому, что отправился за ним разбойник наш. «Откуда узнал он о нём?» — зададитесь вопросом. Да-к ясно откуда: сам же он его и сделал!       Да-да, родимые, Дорофей и разбойник — один человек. После потери всего, что любил, выбрал молодец путь мести: нападал на повозки богачей, прокрадывался в горницы боярские да тащил оттуда что поценнее. Добычу же делил вот как: себе — горсть, подмастерьям — половину, беднякам — всё остальное.       Однако ж сейчас не месть вела его по тропе к пустой мастерской и не золото манило в разорённый дом. Шёл он за последней частичкой себя, которую оставил в прошлой жизни. За оружием, которое поможет ему стоять плечом к плечу с той, кто не дышала с рождения, но для него — живее всех живых.       Ночкой тёмною, словно виденье, прокрался Дорофей в княжий терем. Скрип под ногами не громче мышиного писка — опыт не один год учил его красться бесшумно. Вот он уже и у горницы. Вот отмычка в замке оказалась. А вот и рука потянулась к ларцу, где, думалось ему, свисток лежит...       Но луна — предательница — осветила его силуэт в окне.       Богатыри! Десять исполинов в доспехах из углов повыбегали. Вы посторонитесь, милые, а не то зашибут!       Дорофей засмеялся сквозь стиснутые зубы:       — Ну что, ребята, на одного решили напасть? Смело, ничего не скажешь!       Ох и яростным же был бой этот. Удар в челюсть — один падает.       Подножка — второй летит на спину. Локоть в живот — третий хрипит.       Десять богатырей уж полёживали в пыли… Как вдруг — свист. Пронзительный. Подлый, как и душонка человека этого.       Пал Дорофей на колени. Крючился на полу деревянном, ногтями в виски впивался, будто мог вырвать звук проклятый руками. Но липла трель к костям, вибрировала в зубах, выбивала последние мысли о сопротивлении.       Свистел Елисей, пока силушки не закончились. А потом велел отнести разбойника до темницы уж больно знакомой нам. Те же цепи ржавые, тот же запах страха и сырости.       Посмеивался Елисей, перебирая свисток в руках:       — Всё по-честному, кузнечонок. Сбежал отсюда мальчишкой — вернулся мужиком. И умрёшь здесь стариком.       Дверь захлопнулась, точно крышка похоронного ящика. Тьма вокруг стала гуще дегтя. Эх, беда, родимые, беда. Уж не знаю, как на сей раз выбираться наш умелый разбойник будет.

🧶🧶🧶

      Тем часом в избушке, пропахшей сушёными травами да грибами, на моховой постельке лежали сестрицы. Обвивала Людмила Алёну руками, крепко-крепко к себе прижимая, будто боялась, что улетит та, как дым из печной трубы.              Гладила старшенькая младшенькую по волосам, едва слышно страхами делясь:       — Неспокойно мне, милая…       Фыркнула Людмила в ответ нарочито бойко:       — Брось! Коли уж в тебя влюбился — значит, не робкого десятка. И смелости у него с избытком, и безумия — хоть отбавляй. Справится. Докажет.       — Да только мне ничего доказывать не надо… Прильнула Алёна лбом к плечу родному. — Гребешок его треснул сегодня... Дурной знак. Елисей — он же ведь не просто злой. Хуже ржавого гвоздя: воткнётся — и гниёт, пока всё вокруг не испортит.       Задумалась Людмила — и без очков видно, как мысли у неё, точно мышки в амбаре, туда-сюда шныряли. Немного погодя встряхнула она головой:       — Хочешь, я разузнаю? Есть у меня знакомый чародей. Заодно и перед разбойником так извинюсь, со свету ведь чуть не сжила.       Алёна вздрогнула:       — Какой ещё чародей? Не навредит ли он тебе?       — Да что ты! — Людмила рассмеялась, но вы этому смеху не спешите доверять. В глаза ей загляните, оставались те серьёзными. — Мы с ним... старые друзья. Он мне всё расскажет. И ты успокоишься.       Поцеловала Алёна щёку сестрицину:       — Я тебе вовек не отплачу...       — Глупышка! — Людмила ткнула её в лоб. — Сестры не считают долги. Ты должна только одно — быть счастливой. Иначе я обижусь.       На закате следующего дня пошла Людмила в направлении, что Кикимора ей давеча нашептала. Ох и тропка-то та была, скажу я вам. Не тропка, а точь-в-точь след змеиный — извилистый, скользкий, будто сама земля ворчала и не желала, чтобы ступала по ней девичья нога.       Добралась наша красавица до Выручай-камня, который должен был либо её к Кощею привести, либо Кощея к ней. Стоял камень тот, молчал, вековую тоску храня. Кто его положил, и прадед моего дела не вспомнит. А уж какая сила в нём заперта — только ночь да ветер вам подскажут.       Стоило тени Людмилы упасть на камешек, взвыл ветерок, как голодный волк, сорвав с деревьев листочки. Тучи сползлись, душа собой небо алое. И вырос перед девицей Бессмертный.       — Обещала мне, что никогда не позовёшь, — вздохнул он тяжко, цепями гремя. Но если прислушаться получше, будто и не звенели они вовсе. Каждая плакала голосом отдельным, да мукой особенной.       Людмила не отступила, хотя ноги подкашивались:       — Знаю, Кощей. Знаю. Прости мою глупость. — Подняла она подбородок повыше, для смелости: — Скажи мне... разбойник. Жив ли?       Тишина. Даже ветер замер, будто затаил дыхание.       Кощей подался вперёд, и цепь на его шее звякнула:       — Жив. И ещё долго проживёт… в темнице да в муках.       — Спасать его тогда надобно!       Покачал Кощей головой, вуалью сокрытой, и тени у его ног закопошились, потянулись к Людмиле, едва-едва подол юбки задевая.       — Не одолеть тюремщика, покуда свистком тот владеет. Ни разбойнику, ни вам, сестричкам-пташкам.       — Неужто... — Шёпот Людмилы был едва слышен, но Кощей уловил. — Не способен ты помочь? Сделать так, чтобы вырвался разбойник и победил?       Молчание.       — Могу, — нехотя признал чародей. — Но готова ли твоя сестра платить?       — Ей платить не придётся. — Людмила сжала кулаки. — Я долг отдам.       — Уверена? — упало словцо, точно топор на плаху. — Назад не повернешь.       Не опустила наша девица глаз, да твёрдо произнесла:       — Уверена. Одного хочу, чтобы сестра радовалась. А без него… похоже, не будет её мир полным.       И вот, родимые, слова сказаны, выбор сделан. Не быть ей уже прежней, однако не ошиблась Людмила в одном — тепло к ней Кощей относился. А потому перед тем, как взять с неё плату, показал ей, как шагают Алёна с разбойником рука об руку, как смеются, как купают друг друга в любви.       Но как же Дорофей из темницы вырвался, да с князем расправился? Терпение, родимые, терпение. Вот как месяц посеребрится, так сразу же возвращайтесь в наше Тридевятое царство. А пока спите спокойно. Если, конечно, ветер за окном не начнёт насвистывать вам продолжение этой истории без моего ведома... А может, и не ветер вовсе, а Соловей-разбойник?