Глава 4. Зельеварение

В классе зельеварения стояла влажная прохлада: сквозняк просачивался через оконные щели, принося тягучий аромат сырой земли и горьких трав, цепляющихся к скалам у подножия замка. Каменный пол, отполированный временем, мерцал росой, а капли влаги, дрожали в старых трещинах кладки. Котлы, точно часовые, выстроились вдоль стен, их тусклые бока ловили отблески чадящих факелов. В одном из котлов уже закипела смесь, выпуская тончайшие струйки пара, которые растворялись в тенях почерневшего потолка. Теодор Нотт откинулся на стул и неторопливо гонял по столу стеклянный осколок, один из множества, разбросанных вокруг. На манжете мятой рубашки расплылось тёмное пятно чернил, пуговица на вороте болталась на последней нитке. Тёмные пряди непокорно падали на лоб, прикрывая глаза, в которых отражалось безразличие. Пальцы скользили по шероховатой древесине, а голос звучал ровно, с едкой тенью сарказма. — Слизнорт, похоже, решил, что я его домовик, — Теодор фыркнул, подбросив осколок вверх. — «Стены сами себя не починят, Нотт», — передразнил он. — Ему правда кажется, что мне до этих руин есть дело? Пусть сам варит свой суп, раз такой умный. Он усмехнулся и перевёл взгляд на Малфоя. Тот молча стоял у котла, разрезая корень мандрагоры с хирургической точностью. — Или ты уже подал заявку на почётного помощника Слизнорта? Только таблички на груди не хватает. — Если бы ты не дрых на уроках Снейпа, — бросил он, не поворачиваясь, — я бы не торчал тут за тебя. Он продолжал сосредоточенно работать, не вступая в перепалку. Под нажимом корень хрустнул, и он небрежно бросил кусочек в смесь. Зелье вспыхнуло мягким зелёным светом, выхватывая из полумрака резкие черты его лица. — Ага, — протянул Теодор, опёршись локтём на стол. — Малфой-Спаситель. Наверное, переживаешь, что без тебя Грейнджер зачахла бы над своими справочниками? Драко метнул на него взгляд, но не успел ответить. Дверь распахнулась с глухим хлопком, с потолка осыпалась пыль: в класс стремительно ворвалась Гермиона Грейнджер. Её кудри подпрыгивали при каждом шаге, мантия развевалась, открывая потёртые ботинки, испачканные травяным соком. В одной руке она сжимала потрёпанный блокнот, в другой мешочек с порошком лунного камня. Щёки пылали, а дыхание сбилось от спешки. — О, вот и она, библиотечная королева, — не удержался Теодор. — Пришла спасать нас, бедных дураков? Или Малфой без тебя уже не справляется? — Я тут не для твоих шуточек, Нотт. Профессор Слизнорт велел проверить зелье. Она подошла ближе и наклонилась над котлом, принюхалась к пару и нахмурилась. В это время нож в руке Драко с глухим стуком разрубил очередной кусок корня. Он бросил его в смесь, щепотка порошка полетела следом, и зелье забурлило, выпустив резкий мятный шлейф. — Ты добавил слишком много асфоделя, — сказала она, не отрывая взгляда от котла. — Оно получится гуще, чем нужно, стены впитают всего лишь половину. Драко скрестил руки на груди. — Три унции, Грейнджер, как в рецепте. Не учи меня, я не твой Уизли. Гермиона скользнула по нему взглядом. Он знал пропорции — это удивило, хотя она не подала виду. Но Гермиона не была бы собой, если бы не нашла, к чему придраться. — Всё бы по рецепту, — бросила она, — если бы ты не резал корень, как лягушачью лапку, а не мандрагору. — Удивительно, как ты умудряешься поправлять даже тогда, когда я прав. Хочешь резать сама? Нож перед тобой. Теодор хмыкнул: — Гляди-ка, Малфой, она уже рулит процессом. Осторожно, а то начнёт выставлять оценки. Гермиона коротко выдохнула, проглотив колкость. Без слов достала из мешочка щепотку порошка лунного камня и бросила в котёл, зелье вспыхнуло голубым, осветив её веснушки. Руки дрожали от напряжения, которое с каждым днём становилось всё ощутимее. Состав должен был исцелить трещины, укрепить камень, но каждый шаг давался с усилием, казалось, что Хогвартс сопротивлялся, как живой. Драко смотрел, как она схватила пестик и принялась резко толочь листья мандрагоры, почти зло. Он медленно поднял бровь. — Надеюсь, ты не представляешь при этом чью-то голову. Внезапно воздух над котлом задрожал, и с хриплым хохотом в класс влетел Пивз, вихрем, криком, пятном безумия. Что-то зазвенело, сорвалось с потолка, с грохотом осыпалась пыль. Он завис над котлами, размахивая горстью битого стекла и банкой с чёрной жижей. Глаза искрились, как у первокурсника, нашедшего запрещённый артефакт. Ухмылка растянулась до самых ушей. — Ой-ой-ой! Слизеринчики варят супчик! А с ними нянька книжная! — завизжал он с наслаждением и швырнул банку прямо в зелье. Гермиона вцепилась в пестик. Теодор фыркнул, скорее по инерции. Драко не пошевелился, а лишь метнул в Пивза ледяной взгляд. Жижа с плеском врезалась в варево. Смесь вскипела, вспенилась, горячие капли брызнули во все стороны. Драко резко отдёрнул руку. Обожгло. Кожа вспыхнула болью. Теодор выругался и отпрянул, рукав насквозь пропитался едкой влагой. — Чтоб тебя, Пивз! — рявкнул он, вскочив и схватив обломок доски. — Сейчас в котёл тебя засуну, идиот! Пивз ловко увернулся и завертелся над котлом, хохоча: — Змейки любят сырость! Варите-варите свой сопливый супчик! — Погоди, я Барона позову, — прошипел Теодор, отряхивая рукав. — Он тебя за такие номера на башню подвесит. Пивз скривился, и, в отместку, швырнул в зелье флакон с жуками: — Угощайтесь, слизнячки! Стекло с хрустом ударилось о край котла, панцири разлетелись, смесь вспыхнула, едкий пар ударил в лицо. Драко рванулся вперёд, выхватил из кармана щепотку порошка и бросил в зелье. Дым с шипением осел к полу. Он выпрямился, сжал челюсть и опустил обожжённую руку под стол, не дрогнув, не издав ни звука. Взгляд на миг потемнел. Гермиона сдвинулась с места первой. Схватила палочку: — Импедимента! — выкрикнула она, голос сорвался на последнем слоге. Пивз дёрнулся и застыл в воздухе, точно споткнулся о пустоту, затем скорчил гримасу и вылетел в окно, оставив за собой звон битого стекла и тянущийся шлейф мерзкого хихиканья. Комната стихла. Смесь в котле ещё шипела, дым стелился по полу, не решаясь подняться. Гермиона убрала палочку, выдохнула и села, тяжело опустив ладони на стол. Плечи едва заметно дрожали. — Может, ты и не бесполезна. Этот псих чуть всё не угробил, — пробормотал Теодор, пнув ногой стул. — Даже с такой родословной справляешься. Кто бы мог подумать? Гермиона спокойно подошла к полке, достала крошечный флакон с златоцветом — стабилизатором, который применяли в восстановительных зельях для проверки прочности состава. Она отмерила щепотку и медленно всыпала в котёл. Смесь на мгновение затаилась, потом равномерно засветилась мягким золотистым светом, а дым, клубившийся у края, осел ровно, без всплеска и помутнения. Зелье среагировало как должно. Всё было в порядке. — Что именно тебя смущает? То, что я справляюсь, или то, кто мои родители? — А ты хочешь, чтобы я сказал это прямо? — Странно, что ты ещё не сказал. Обычно вы этим начинаете разговор, — голос прозвучал ровно. Она была уверена: он не скажет ничего такого, чего бы она не слышала с детства. В её спокойствии было больше силы, чем в любой угрозе. — Ну, хорошо, сама напросилась, — протянул Тео, уставая от этой игры. — Грязнокровка справляется, кто бы мог подумать. Гермиона не дрогнула. Она посмотрела прямо, без вызова, но и без уступки. Машинально её пальцы скользнули к запястью, к тому самому месту под рукавом, где тонкой линией тянулся шрам. Она не выставляла его напоказ, не нужно было. Он был частью её, как память, которую не стереть. И она его не стыдилась. — Это слово стоило нам войны, — сказала она устало. — Оно звучало в подвалах и на пепелищах, его выкрикивали перед пытками и во время казней. За него умирали. Из-за него убивали. Те, кто бросался им, теперь или лежат в земле, или прячутся за чужими стенами. А ты повторяешь его так, словно всё это ничего не значило, — она сделала короткую паузу, чтобы не задохнуться. — Для тебя это может быть оскорблением. Для меня нет. Это напоминание о том, что мы пережили. И о том, почему я всё ещё стою здесь, а не где-то под плитами Хогвартса. Пока Гермиона говорила, Драко стоял неподвижно, слова пригвоздили его к полу. Ни один мускул не дрогнул, но в его взгляде, устремлённом в полумрак, что-то сдвинулось, как лёд под натиском времени. Он помнил. Помнил Мэнор, яростный голос Беллатрисы, выплёвывающей это слово, как яд. Помнил, как Гермиона кричала, изогнувшись на полу, а он отворачивался, потому что не мог смотреть, и не мог вмешаться. Страх жил в каждом его вдохе. Он сам бросал это слово десятки раз. Тогда это казалось естественным, правильным. И однажды, на третьем курсе, Гермиона врезала ему пощёчину. Тогда он злился, не на себя, а на её наглость. Теперь он больше не повторял это слово. И дело было не в раскаянии. Просто потому, что оно потеряло смысл. Он верил, что кровь это главное. Что она даёт власть. Что она основа порядка, и он стоит на вершине по праву рождения. Но война показала другое. Показала, что кровь ничего не значит, если она льётся одинаково: чистая, смешанная, магловская, волшебная. Никого не спасает родословная, когда рушатся стены и гибнут те, кто шёл рядом. — Браво, Грейнджер, — усмехнулся Теодор, но в голосе уже не было прежнего задора. — Прямо как на митинге Фаджа, только без трибуны. Трогательно и почти убедительно. — Передай это Фреду. Или Тонкс. Тем, кто умер за то, чтобы теперь ты мог сидеть здесь и отпускать свои шуточки вместо того, чтобы, наконец, сделать что-то полезное. Тео скосил взгляд на Драко: — А ты чего молчишь, Малфой? Прослезился? Или просто не рискуешь перечить своей напарнице? Грязнокровка варит зелье, а наследник Люциуса тихо отсиживается у стены. Тоже мне чистокровный фронт. Драко замер. Лицо оставалось непроницаемым, но пальцы медленно сжались в кулаки так крепко, что побелели костяшки. Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый узел. Он продолжал смотреть в окно, пытаясь заглушить то, что прозвучало здесь. Имя отца ударило в самое уязвимое место, вытаскивая боль, что он годами гнал прочь. Он знал, что это было сказано нарочно. Не из ненависти, а из беспечности, которая порой оставляет шрамы глубже, чем враждебность. — Заткнись, Нотт, — отрезал он ровно. — Как скажешь, Малфой, — буркнул он, закидывая мантию на плечо. — Разбирайтесь сами. Уже уходя, Теодор обронил, не глядя: — Странно видеть, как всё меняется. Даже вы. Он вышел, хлопнув дверью так, что на полке дрогнули сосуды, а в котле всплеснуло зелье. В комнате повисла вязкая тишина. Только варево тихо шипело, как бы напоминая: работа не закончена. Гермиона приблизилась к столу и задержалась, опираясь ладонью о край. Пальцы сжались, суставы побелели. Сердце стучало слишком быстро, но лицо оставалось невозмутимым. Но едва заметное дрожание в уголках губ, прямая спина и сухой взгляд выдавали, сколько сил стоило ей это спокойствие. Воздух в комнате был тяжёлым, как перед грозой, но она не дала напряжению разрядиться. — Ты с ним заодно? — сухо спросила Гермиона. Он чуть незаметно дёрнулся и повернулся. — А если да? Что, будешь читать мне нотации? Или снова решишь, что у тебя одна правда на всех? — Я не читаю нотации, Малфой. Я просто говорю вслух то, на что у других не хватает духа. Он сдержанно выдохнул, этот разговор начинал действовать ему на нервы. — Я не за него, но и не за вас, Грейнджер. Меня сюда назначили работать, а не сотрясать воздух. Так что если тебе нужен собеседник для рассуждений о высоком и вечном, найди другого энтузиаста. У меня другая задача. — Отлично, — произнесла она язвительно. — Хоть в чём-то мы сходимся. Работать так работать. Больше они не сказали друг другу ни слова. Гермиона вернулась к котлу, аккуратно отмеряя следующую порцию ингредиентов. Драко подошёл с другой стороны и принялся размешивать. Они не переглядывались, не мешали, не перебивали, а просто работали. Слаженно и молча, казалось, что вся ярость и усталость ушли в пар, поднимавшийся над зельем. В кабинете было тихо, лишь варево булькало в котле. Это молчание не несло ни согласия, ни вражды. Только необходимость довести начатое до конца.

***

Теодор хлопнул дверью так, словно надеялся запереть за ней не людей, а слова. Он брёл по коридору, крепко сжимая в кулаке осколок стекла. Острые края впивались в кожу, и это немного помогало, потому что с болью физической справиться проще, чем с той, что гнездится внутри. Шаги гулко отдавались от стен, каждый, как насмешка над его одиночеством. Он свернул в боковой проход, где было тише, и только тогда почувствовал, как злость начинает выветриваться, уступая место чему-то более вязкому, тёмному. Стекло в руке согрелось от крови, он сжал его сильнее, до дрожи в пальцах. Лучше боль, чем пустота. «Это слово стоило нам войны», — фраза Грейнджер осталась в голове, как осадок на дне слишком крепкого настоя. Но она забыла, что не только она одна несла на плечах вес войны. Можно подумать, что чужие потери были менее настоящими, чем её собственные. Теодор стиснул зубы. Он не думал о ней как о грязнокровке. Это слово не вызывало в нём ни ярости, ни превосходства. Оно было пустым, как эхо взрослого мира, где всё объяснялось кровью. В детстве он верил, что взрослые знают, что говорят. Тогда всё казалось простым. Пока мать была рядом. Он вдруг подумал: что бы она сказала, услышав это слово из его уст? Перед глазами вспыхнуло её лицо, расплывчатое, неточное, но полное света. Она не закричала бы. Достаточно было бы одного взгляда, и стыд захлестнул бы его с головой, без лишних слов. Мать была другой, с мягким голосом, напевающим колыбельную. Она гладила его волосы, напевала старые мелодии, и весь мир в те моменты сужался до одного её дыхания. Он почти не помнил черт её лица, но отчётливо помнил вечер, когда она замолчала. Он сидел у её постели, сжимая остывающую ладонь, не в силах понять, почему она больше не отвечает. После её смерти в доме стало темно даже при свете. Отец не плакал. Он снял её портрет со стены и унёс, оставив в рамке только пустоту, и с тех пор говорил лишь о долге, наследии, чистоте крови. Никогда о ней. В нём поселилась резкость, фанатичная, пугающая. Он искал смысл в подчинении Тому-Кого-Нельзя-Называть. С каждым днём его вера становилась крепче, лицо жёстче, а сын всё более невидимым. Он учил Тео, наставлял, приказывал. Но не смотрел, не слушал. Чем крепче звучал голос отца, тем глуше становилась тишина внутри. И в этом Теодор завидовал Малфою. Не богатству, а вниманию. Люциус, даже в своих ошибках, видел в сыне продолжение. Наследника. Отец Тео видел в нём лишь пустое место, которое нужно заполнить правильными словами и правильной кровью. Ему не нужен был сын. Только носитель фамилии. Крэбб сгорел. Гойл исчез. Малфой закрылся, как за дверью без ручки. Один за другим они отдалялись, исчезали, оседали в прошлом, как пепел на холодном камне. А он всё стоял, не знал, как идти с ними или за ними. С каждым днём молчание внутри становилось плотнее. Те, кто знал его прежним, больше не были рядом. И теперь язвительность осталась единственным защитным механизмом от внешнего мира. Из тени выплыла Плаксивая Миртл, её прозрачные волосы колыхались, как водоросли, очки блестели в тусклом свете. Она склонила голову, разглядывая его с любопытством, и шмыгнула носом. — Почему ты такой мрачный? Тебя тоже бросили? Знаешь, меня тоже все бросают. — Уйди, Миртл, — Теодор вздрогнул, кровь капнула на пол, смешиваясь с лужей. — Мне не до твоих слёз. Она зависла перед ним. От её холода волосы на затылке встали дыбом. — Никто со мной не говорит, — пожаловалась она. — Никто. Они делают вид, что меня нет. Я что, пустое место? Тео не обратил внимания на её вопрос. — А ты… ты похож на того другого мальчика. Он приходил сюда, плакал, когда думал, что никто не видит. А ты что делаешь? — Я не плачу, — огрызнулся он, шагая вперёд, но она метнулась перед ним, преграждая путь, её прозрачные руки всплеснули в воздухе. — И мне плевать, кто там размазывал сопли. Отвали. — Он плакал, потому что ему было за кого, — она всхлипнула громче. — А ты? Тебе тоже плохо, я вижу. Нотт промолчал, его дыхание сбилось, но на скулах заиграли желваки, не давая ей увидеть слабость. — Ты бы умер вот так, впустую, как я? — вдруг спросила Миртл. Теодор замер, её слова врезались в него, как кусочек стекла в ладонь. Умереть впустую? Он даже не жил так, чтобы оставить след: ни цели, ни борьбы, только пустота, растянувшаяся с тех пор, как он остался один. Он глянул вниз, на кровь, капающую с пальцев, и вдруг увидел в ней своё отражение, размытое, чужое, как лицо, которое он не узнавал. Он стиснул зубы, злясь на Миртл за то, что она вытащила эту мысль наружу. — Умереть впустую? Огорчу тебя, но в смерти вообще нет ни смысла, ни героизма. Поэтому я не собираюсь умирать. Впрочем, как и рыдать. Потому что не за кого. Всё, уйди. Её губы сжались, а в глазах вспыхнул блеск, словно слёзы, которым не суждено пролиться. Миртл крутнулась, мелькнув серебристой тенью, и воздух оледенел, сквозняк пронёсся, как её беззвучный вздох. — Ты один, как я, — сказала она шепотом. — Всегда один. Никто не хочет говорить с тобой, правда? Я видела, как они смеются, все вместе... твои друзья, да? Только они не друзья, раз ты здесь. Слова ударили, как эхо в его голове, и он почувствовал, как горло сжимается. Он привык быть один после Крэбба, после Гойла, после всех, кто ушёл, не оглянувшись. Но её голос пробивал эту привычку, как капли пробивают камень, и он ненавидел её за это. — Заткнись. Ты ничего не знаешь обо мне. Миртл отлетела чуть выше, но не ушла, её голос дрожал от обиды и странной настойчивости. — Я знаю, каково это, когда тебя не слышат. Никто не слушал меня, даже когда я кричала. А потом я умерла, и всё равно ничего не изменилось. Но ты живой, а всё равно молчишь. Почему? Может, ты тоже хочешь, чтобы тебя услышали, но боишься? Он хотел огрызнуться, но передумал. Отец не слышал его, мать исчезла, и он молчал — не от страха, а оттого, что не знал, кто он без них. Кровь стекала по пальцам, капая на пол, и он разжал ладонь. Осколок упал с тихим звоном, оставив его руку пустой. — Мне нечего говорить, — голос дрогнул, выдавая его. — Иди ныть в свой туалет, Миртл, или я найду способ тебя заткнуть. — Никто меня не слушает, — повторила она тише. — Но я останусь тут. Вдруг ты передумаешь? Теодор промолчал, лишь силой пнул пол носком ботинка, разбрасывая мелкую пыль. Миртл растворилась в тени, оставив за собой тонкий, дрожащий всхлип, который повис в воздухе. Он уставился на пустую ладонь. Тишина сдавила грудь, и что-то внутри шевельнулось — не страх, а тень вопроса: если он исчезнет, заметит ли кто-то? Выдох вырвался резким облачком пара. Он смахнул волосы с лица движением, полным усталой злости, и пошёл дальше. Шаги гулко отдавались в пустоте. Но внутри ничего не стихло, лишь росло, царапая рёбра.