Глава 5. Тьма ближе

Тишина обволакивала коридор с портретами, густая, как туман, сползающий с холмов перед рассветом. Потолок поднимался ввысь арками, местами закопчёнными, местами покрытыми сетью трещин, словно сама каменная кладка ещё не пришла в себя. Мозаичный пол под ногами был исцарапан, в некоторых местах плитка сместилась. Следы битвы не стерлись даже магией. Вдоль стен тянулись портреты. Одни пустые: никто не возвращался, и казалось, обитатели исчезли навсегда. Другие выгоревшие, с почерневшими рамами и красками, осыпающимися хлопьями. Лишь изредка взгляд натыкался на еле заметное движение: кто-то вернулся и молча наблюдал, не вмешиваясь. Гермиона спешила, каблуки отсекали ритм по каменным плитам, и гулкое эхо металось по коридору. В руках у неё дрожала неустойчивая стопка книг, пергаменты шуршали, углы впивались в ладони, оставляя тонкие полосы. Тишина библиотеки манила порядком среди недавнего хаоса, сулила убежище. Но взгляд Гермионы вдруг зацепился за фигуру в конце коридора. Полумна Лавгуд стояла посреди коридора, босая, недвижимая, как часть холодного камня под ногами. Ступни бледнели на серых плитах, в одной руке она держала палочку, в другой сжимала горсть разноцветных перьев. Её волосы, тонкие и светлые, спадали мягкими волнами по спине, мерцая в полумраке. Она не сводила взгляда с пустой рамы с поблёкшей надписью: Альфред Безумный, 1347. — Нарглы в стенах, — сказала Полумна, почти нараспев. — Они шепчут грустные вещи. Гермиона остановилась на полшага. Челюсти сжались, книги в руках потяжелели. — Полумна, мне нужно в библиотеку, — выдохнула она, стараясь удержать терпение в голосе. — Это просто сквозняк или старые чары. Ты же понимаешь… Нарглы — сказки. Луна подошла ближе, босые ступни едва шуршали по камню. Широко распахнутые глаза смотрели сквозь неё. — Это не ветер. Это Хогвартс и ему больно. Разве ты не слышишь? — Я слышу только тебя, — отрезала она, резко мотнув головой. Прядь волос упала на щёку, но она не обратила внимания. — Вполне вероятно, что это следы боевой магии или рассыпающиеся щиты. Неудивительно, если учесть, что половину защитных заклинаний никто даже не пытался стабилизировать после войны. — Но чтобы починить… надо понять, что её сломало. Гермиона едва удержалась, чтобы не закатить глаза. — Тут, вообще-то, шла война. Думаю, причин, мягко говоря, более чем достаточно. Полумна нагнулась, подняла с пола перо, лёгкое, голубое, с золотым проблеском. И положила его на стопку книг в руках Гермионы. — Да. Но не все раны от сражений, — Полумна провела пальцем по стене. — Камни слышали больше, чем мы думаем. Они помнят крики и теперь возвращают их нам. Гермиона почувствовала, как внутри кольнуло раздражение. Гермиона не хотела это слушать. Всё, что нельзя было измерить или обосновать, вызывало отторжение. Ей нужны были аргументы, точные формулировки, а не эти зыбкие образы, давящие своей расплывчатостью. — Камни не могут слышать! — возмутилась резко Гермиона. Полумна чуть улыбнулась, делая вид, что прислушивается звуку, который никто не слышит. — Но ведь раньше в них звучала музыка, — миролюбиво сказала Полумна. — Раньше они пели вместе, все четверо. Сейчас остался только один голос. Остальные... замолчали. Слова застряли в голове, как шёпот, от которого не отмахнуться. Гермиона хотела отмести их, но что-то не давало. Её разум, натренированный разбирать сложнейшие заклинания и трактаты, тут же попытался разложить это на составляющие: остаточная магия, психическая проекция, последствия травмы. Всё звучало логично, всё, кроме ощущения, что логика здесь не работает. — Полумна, хватит говорить загадками. Объясни. Что ты имеешь в виду? Какие голоса? — Те, что были в начале, — в голосе проступила печаль. — Их песня не звучит как прежде. Мелодия распалась, и остались только обрывки… Раздражение поднималось медленно, как горячая волна. Гермиона чувствовала, как её терпение уходит, испаряется. Ей нужно было идти: дела, книги, задачи, всё горело сроками, и вместо этого она стояла здесь и слушала очередную загадку. Она не могла позволить себе тонуть в чужих метафорах, когда нужно было разбираться с реальными проблемами. — Это звучит… красиво, — сказала она, стараясь выровнять голос. — Но, пожалуй, не сегодня, Полумна. У меня много работы. Она сделала шаг в сторону, подхватила книги поудобнее, уже собираясь идти. И тогда Полумна тихо сказала: — Ранен не только Хогвартс, но и все мы. Гермиона остановилась, не оборачиваясь. Книги в её руках внезапно потяжелели, как если бы впитали сказанное. Несколько секунд Гермиона стояла, ожидая, что это ощущение рассеется само собой. — Я чувствую это… — продолжала Полумна почти шёпотом. — В Гарри, в Роне, в Джинни. Они носят в себе эти трещины, как старые заклятия, которых не видно, но те всё равно действуют. Я чувствую это в каждом из нас, и в тебе Гермиона. И даже в Драко. Глаза Гермионы скользнули по каменному полу, но мысли не задержались. Они уже копались в недрах сказанного, примеряли слова к опыту, к боли, к чужим и собственным трещинам. Она искала за этим какую-то иронию, но не находила. — При чём тут Малфой? — Мы все что-то потеряли, — произнесла она, как объясняют вещи, не требующие доказательств. — У каждого осталась ниточка, за которую можно держаться. А у него — нет. Или он просто не видит её. Ему никто не показал, что она есть. Гермиона молчала. Слова Полумны задели, это было очевидно, но неясно чем именно. Она не очень понимала, зачем всё это ей сейчас: этот Малфой, все эти обрывки чувств, на которые нельзя опереться. Она знала, что потерь было много: Фред, Колин, Лаванда, Люпин, Тонкс. У каждой из этих утрат было лицо, имя, боль, поделённая между друзьями. Раны открытые, с понятной болью, с местом на общем языке. А он? Она никогда не думала о нём в этом ключе. Всегда смотрела на него извне, с позиции наблюдателя. Что потерял Драко Малфой? Скрип. Как ржавый гвоздь по стеклу. Рама за спиной дрогнула, сдавленно охнула. И из её пустой глубины сорвался низкий, хриплый шёпот, точно предсмертный вздох: — Тьма ближе… Пол качнулся под ногами, выпуская из себя тяжесть, копившуюся веками. Тени вокруг потемнели, собрались в очертания: плащ взметнулся в невидимом порыве, расправился и тут же рассыпался в дым, затянутый в трещины камня. Гермиона вцепилась в пергамент, сердце глухо стукнуло в рёбра. Полумна не отвела взгляда, её улыбка по-прежнему играла на губах. — Это их мелодия, — прошептала она, мягко. — Школа зовёт их обратно. — Мне нужны факты, а не мелодии, — голос прозвучал сухо. Гермиона уже знала, куда идти. Ответы не прятались в стенах, они лежали на полках, среди пыли, чернил и строк, где можно было разложить всё по порядку. Она подхватила книги повыше, не взглянув на Полумну, и зашагала прочь. За её спиной, по стене, вытянулась тень — не своя, чужая, длинная, как мазок туши на сером камне.

***

В учительской стоял оживлённый гул. Споры метались меж стен, точно искры от камина, что потрескивал в углу. Воздух был тяжёлым: запах трав, сырой земли и старого пергамента смешивался с дымом, цепляясь к мантиям. Помона Спраут хлопнула чайник на стол, её зелёно-пятнистые пальцы оставили грязный след на фарфоре. Учителя теснились у огня: Минерва МакГонагалл, с руками, скрещёнными на груди, бросала колючие взгляды поверх очков; Филиус Флитвик, взмахивая палочкой, чертил что-то в воздухе, выхватывая аргументы из пустоты; Сивилла Трелони, кутаясь в шаль, бормотала что-то тревожное, её глаза блестели в полумраке; Гораций Слизнорт развалился в кресле, лениво постукивая перстнем по подлокотнику; Хагрид маячил у порога, от его шагов скрипели половицы, а голос гремел, перебивая всех. — …да говорю ж вам, это не просто слухи! — Хагрид рубанул воздух ладонью, точно топором. — Школа живая, я чую её, как зверя! МакГонагалл резко повернулась, её мантия хлестнула по полу. — Факты, Хагрид, — отрезала она. — Не твои «чуйства», а доказательства! Сивилла Трелони подошла к камину, шаль сползла с плеч, обнажив тонкие запястья, усыпанные кольцами, что звякнули, точно осколки хрусталя. Лицо её, бледное, с провалами теней под глазами, перекосилось. Она всматривалась в пустоту, нити судьбы вспыхнули перед ней в огне. Голос её, тонкий, как треснувшее стекло, задрожал, набирая силу: — Тьма гудит внизу… — она втянула воздух, точно задыхалась, пальцы стиснули края шали. — Нити рвутся, я вижу… три тени, гневные, старые… и четвёртая, слабая, зовёт их обратно! МакГонагалл ухватилась за край мантии, костяшки побелели. — Довольно, — голос прорезал гул. В тот же миг камин вспыхнул, пламя рванулось вверх, как если бы слова Макгонагалл отдали ему приказ. Тени дрогнули, взметнулись по стенам и сложились в четыре высоких, зыбких силуэта, сотканных из дыма. Флитвик замер, палочка в его руке качнулась, Спраут резко выдохнула. Трелони отступила, кольца на запястьях звякнули. Искры с треском осыпались, запах жжёной пыли вспыхнул в воздухе, и вскоре пламя угасло, оставив после себя лишь тлеющее дыхание углей. МакГонагалл выдохнула, взгляд её стал холоднее. — Усилим защиту. Флитвик, накрой всё защитными чарами, Помона, займитесь корнями, пусть держат стены крепче. Гораций, приготовь, что понадобится. Хагрид, глянь, чтобы лес не подкинул сюрпризов, — Минерва перевела взгляд на Трелони. — И, Сивилла… приберегите пророчества, пока у нас не будет фактов. Учителя разошлись молча. Флитвик кивнул первым и, не теряя ни секунды, отправился в свой кабинет. Спраут поджала губы, натянула перчатки и направилась к выходу, уже перебирая в голове нужные растения. Слизнорт, ворча под нос, поднялся из кресла с тяжёлым вздохом, поправляя мантию. Хагрид постучал по косяку дверного проёма, как по звериной клетке, и ушёл, гремя сапогами. Трелони всё ещё стояла у камина, укутанная в шаль, словно не сразу поняла, что разговор окончен. Она медленно кивнула и отвернулась, глядя в огонь. Пламя больше не трещало, оно слушало.

***

Дверь библиотеки распахнулась с оглушительным треском, ударив о стену. Гермиона Грейнджер влетела, как разряд магического вихря: кудри растрёпаны, мантия хлопала по пяткам, в глазах пылал лихорадочный огонь. В руках она сжимала стопку книг. Она швырнула их на ближайший стол: тома рухнули в беспорядке, взметнув облако пыли, которое закружилось в свете дрожащих свечей. Гермиона замерла, взгляд упёрся в Драко Малфоя. Он маячил у шкафа с зельями, лениво тасуя книги в издевательском порядке. Пальцы небрежно совали книги на полки, корешки выстраивались то по цвету, то по размеру, наперекор её системе. Услышав её, он обернулся, взглянул на неё поверх плеч, а уголок губ дрогнул в привычной, ленивой усмешке. — Грейнджер, — протянул он с преувеличенной вежливостью, будто искренне обрадовался её появлению. — Снова спасаешь мир? Или просто решила испортить мне вечер? Гермиона стиснула зубы, не удостоив его ответом, и молниеносно двинулась к полкам. Пальцы скользили по корешкам, натыкаясь на знакомые названия: История Хогвартса, Чары Основателей, Магия камня. Слова мелькали перед глазами, но не оседали в памяти. Она не знала, что именно ищет, только чувствовала, что объяснение где-то здесь. Что-то, что соединит обрывки: гул, шёпот стен, предостережение Полумны, до сих пор зудящее под кожей. Тьма ближе…Четверо пели. Она перебирала книги, пытаясь среди них найти ответ, способный остановить ту дрожь, что исходила, казалось, от самой школы. Драко отошёл от шкафа, потянулся с нарочитой неторопливостью и зевнул, не прикрываясь. — МакГонагалл велела нам тут порядок навести, я свои радужные полки разбираю. А ты что? — выпалил он с издёвкой. — Снова вынюхиваешь тайны, которые тебе не по зубам? — Здесь творится что-то странное, Малфой, — отчеканила она, выхватывая книгу так резко, что переплёт хрустнул. — И я это выясню, даже если ты будешь мне мешать. — О, разумеется, великая Грейнджер снова всех спасёт. Может, это твоя собственная голова тебе и шепчет? Хроническое переутомление, знаешь ли, вещь коварная. Много симптомов, включая манию величия. Гермиона захлопнула том, её глаза вспыхнули, впиваясь в его лицо с холодной решимостью. — С моей головой всё в порядке. Если ты до сих пор ничего странного не заметил, то это уже не мои проблемы. Можешь продолжать отрицать очевидное. Отрицание тоже форма самозащиты. Особенно для тех, кто боится посмотреть под нос. Так что можешь и дальше сидеть в углу и упражняться в сарказме. Это ведь проще, чем смотреть на вещи трезво, да? Она снова повернулась к полке, вытащив свиток, зажатый между тяжёлыми томами. Пергамент был ломким, шершавым, пах пылью и временем. Не глядя, она отложила его в сторону и уже тянулась за следующим. — Ах, психологический анализ от героини войны Гермионы Грейнджер. Как трогательно. Всегда мечтал услышать, — он отвёл взгляд, точно сдерживал не то смех, не то раздражение. — Спасибо за просвещение. Хоть в чём-то я тебя обошёл, сарказм мне явно даётся лучше, чем тебе спасать мир. — Ну да, гораздо безопаснее прятаться за шутками, чем рискнуть сделать что-то полезное. А то вдруг придётся отвечать за результат. Не переживай, никто и не ждёт от тебя геройства. — Прости, не знал, что героизм измеряется в количестве поднятой пыли, — протянул он, ирония сквозила в каждом слове. — Тогда ты, Грейнджер, явно впереди всех. Гермиона коротко выдохнула, выдавливая из себя лишнее. Она с шумом приземлилась на стул, даже не взглянув на Малфоя. Продолжать это этот спор не имело смысла. Её внимание требовали вещи куда важнее, чем пикировка с тем, кто привык прятать раздражение за ленивой усмешкой. Она раскрыла первый попавшийся том из стопки. Пальцы прошлись по выцветшим строкам, упрямо выискивая смысл среди пятен времени. Ничего полезного. Она сдержанно фыркнула, закрыла том и, не позволяя себе паузы, потянулась к следующему. Свиток у её локтя вдруг шевельнулся, хрустнул, точно сухая ветка. По краю пробежала тонкая, дрожащая искра. Магия вспыхнула внезапно: алое пламя рванулось вверх, лизнув страницы соседнего фолианта. Гермиона вскрикнула и отпрянула, стул под ней жалобно скрипнул и повалился набок. Палочка, оставленная неосторожно на краю, соскользнула, пропав где-то под грудами фолиантов. Воздух наполнился запахом палёного пергамента. — Грейнджер, ты что, совсем спятила?! — рявкнул Драко, выхватывая палочку. — Агуаменти! Тонкая струя воды ударила в пламя с таким напором, что тот, взвизгнув, захлебнулся. Пар взвился облаком, закутав полки в белёсую дымку. Запах мокрого угля смешался с алыми языками последнего жара. Свиток, почерневший и сжавшийся, с мягким чмоканьем рухнул на пол, догорая, сдаваясь. — Что ты творишь? — кашель сорвался непроизвольно, смазав последние слоги. — Спасаю твою шкуру, неблагодарная, — огрызнулся он, опуская палочку. — Или это теперь твой новый талант поджигать всё, к чему прикасаешься? Вода стекала со стола, собираясь в мутные лужицы, в которых расплывались зеркальные блики свечей. Воздух дрожал от остаточной магии. Гермиона застыла, сжав губы в тонкую линию. В глазах был не испуг, а сосредоточенность. Разум уже перебирал возможные причины: заклинание, наложенное на пергамент, или древняя защита, разбуженная неосторожным прикосновением. — Это не я, Малфой. Это свиток… он сам загорелся. Драко наклонился и осторожно поднял свиток двумя пальцами, опасаясь, что тот мог вспыхнуть снова или обрушиться в пепел от малейшего движения. Он смотрел на него бесстрастно, как судья, изучающий улику. — Ну конечно, — протянул он, вскидывая бровь. — Сам, разумеется. И всё же… — он склонил голову, — для самой умной ведьмы курса решение тронуть подозрительный свиток без единой проверки... сомнительное достижение. Что, на Защите от тёмных искусств нынче учат хватать всё, что плохо лежит? Он не стал дожидаться ответа, сунув ей свиток обратно, как возвращают то, чего не хотят больше касаться. — Держи. Только постарайся не спалить Хогвартс к ужину. — Благодарю за ценный инструктаж, — отозвалась она, приняв пергамент. — Особенно учитывая, что я к нему даже не прикасалась. Но, конечно, обвинить проще это ведь требует меньше усилий, чем попытаться подумать. Драко выпрямился. — Очаровательно, — его губы растянулись в кривую полуулыбку. — Я тушу пожар, а в награду ты меня отчитываешь. Очень по-Грейнджеровски. В следующий раз постараюсь молча наблюдать, как ты превращаешься в факел. Исключительно из уважения к личному пространству. Гермиона опустила глаза. Внутри бушевала смесь стыда и раздражения, но, в первую очередь, на саму себя. — Я сорвалась, — выдохнула она неохотно, как бы вынужденно сдавая позиции. — Пожар застал меня врасплох, но не жди, что я буду благодарна тебе до конца жизни. — Буду считать это за извинение. Драко замолчал, глядя на дым, который вился над столом, растекаясь по воздуху запахом угля и тревоги. Пальцы, сжимавшие палочку, побелели у костяшек, выдавая напряжение, которое он не успел скрыть. Память, как всегда, обрушилась без приглашения: треск огня, сажа, крик вырванный из багрового пекла, в которое он когда-то не шагнул, а был брошен. Громкий звук от стула, который придвинула Гермиона, вырвал его обратно. — Ладно уж, без меня ты тут точно поджаришься, — бросил он небрежно, обрывая собственную слабость. — А я ещё и МакГонагалл объясняй, почему её драгоценная библиотека в золе. Он шагнул прочь от стола. — Пойду гляну, что тут ещё можно найти. Драко подошёл к шкафу. Рука легко выдернула том, но движение вышло чуть резче, чем обычно. Он стал листать, бегло, без интереса, словно прячась за шелестом страниц. Но взгляды, которые он бросал в её сторону, больше не были колкими. Гермиона проследила за ним глазами, прежде чем вернуться к своей стопке. Тишину прорезали лишь редкий шорох страниц, скрип полок да далёкий гул. Казалось, стены шептались о прошлом. Время текло вязко и неторопливо, свеча догорела до половины, тени вытянулись вдоль стеллажей, а стопка книг росла. Малфой перевернул очередную страницу, и его взгляд замер — выцветший символ проступил среди строк: четыре круга, тонких и плавных, выведенных одним движением пера, пересекались в центре мягкими, текучими линиями. Они сплетались в гармоничный узор, напоминая лепестки или волны, стекающиеся к сердцевине. Чернила, поблёкшие до серебристо-золотого оттенка, мерцали в свете свечи, впитывая в себя тепло давно угасшего огня. Драко нахмурился. В этом символе было что-то притягательное, совершенное, чтобы быть случайным. Драко провёл пальцами по потемневшей бумаге, не отрывая взгляда от символа. Ничего конкретного. Он не знал, что это, но точно знал другое: делиться находкой он не собирался. Ни с кем, тем более с Грейнджер. Всё равно «спасибо» от неё не дождёшься. Она бы вырвала том из его рук, едва бросив взгляд. Уже в следующую секунду принялась бы раскладывать символ по полочкам, комментировать, интерпретировать, строить теории вслух и, разумеется, не считала бы нужным спросить его мнение. Потому что считала себя умнее. Но это была его находка, и потому он вправе распоряжаться ей самостоятельно. С этими мыслями он с особой осторожностью захлопнул книгу, беззвучно, с точностью до миллиметра, чтобы не шелохнулась ни одна страница. Том мягко и уверенно скользнул под полы мантии. Он выпрямился, стряхнул с плеч невидимую пыль и, не оборачиваясь, сказал: — Всё, Грейнджер, разбирайся сама, — голос звучал глухо, но в нём звенела отстранённость. — Развлекайся дальше, а я пойду. Хватит с меня спектаклей на вечер. Он стремительно направился к выходу. Шаги, обычно ленивые, потяжелели, мантия резко чиркнула по полу, зацепив угол стола, но он не обернулся. Спина выпрямлена, подбородок выше обычного. И всё же в этом уходе было не достоинство, а бегство. Он покидал библиотеку, как ужаленный. Она отметила эту странность, как отмечают перемену в погоде. Её пальцы вновь легли на пергамент, но где-то глубоко внутри шевельнулось неуловимое беспокойство, как дрожь под кожей. Казалось, что она упустила что-то важное.