Глава 6. Интуиция

Гермиона смотрела на полог кровати, не моргая. Ткань над головой совсем истончилась и выцвела, напоминая теперь шаткую паутину. Сквозь щели в шторах пробивался утренний свет; он рассекал полумрак, выхватывая из воздуха взвесь танцующих пылинок. Простыни остыли и неприятно липли к коже, но сон окончательно отступил. Стоило закрыть глаза, как перед ними снова вставала вчерашняя сцена. Малфой. Его вчерашний уход — нет, скорее бегство — стоял перед глазами. Выпрямленная спина, резкость в голосе и быстрые шаги. Ощущение недосказанности давило на виски. Хогвартс всегда был её точкой опоры. Каменной глыбой, за которую она ухватилась, когда стёрла память родителям и осталась одна. Эти стены обещали защиту. Она отчаянно хотела верить, что они не предадут. В ногах что-то мягко шевельнулось. Живоглот ловко вспрыгнул на кровать, скомкал лапами одеяло и тяжело увалился рядом. Янтарные глаза встретили её взгляд с немой нежностью. В солнечном луче его шерсть вспыхнула рыжим пламенем. Он боднул её ладонь плоским лбом, и низкое мурчание наполнило комнату — звук, напоминающий о доме, которого больше нет. Гермиона зарылась пальцами в густой мех. Живое тепло под ладонью успокаивало. Кот был здесь. Он остался. С третьего курса этот рокочущий звук глушил её страх перед экзаменами и гасил споры с Роном. Она прижала его к себе сильнее, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. Живоглот смотрел на неё серьёзными глазами. Казалось, он всё понимал. Среди этих полуразрушенных стен, где ещё пахло гарью и сыростью, её собственная надломленность не так бросалась в глаза. — Ты ведь не бросишь меня, да? — прошептала она, сглатывая ком в горле. Живоглот моргнул, ткнувшись мокрым носом в её запястье. Гермиона резким движением отбросила одеяло, скатившееся на пол тяжелым комом. Кот тут же спрыгнул следом: мягкий удар лап, и рыжий хвост качнулся в нетерпении. Гермиона не стала тратить время на зеркало. Одним коротким взмахом палочки она туго собрала волосы в узел, чтобы ни одна прядь не лезла в глаза. Следом натянула джинсы и первый попавшийся свитер. Сев на край кровати, она втиснула ноги в кеды. Выбравшись из башни Гриффиндора, она пошла по пустым коридорам. От каменных плит тянуло сырым холодом, но толстая подошва кед надёжно изолировала от него. Живоглот трусил рядом, бесшумно перебирая лапами, и лишь иногда его когти цокали на стыках плит. Шаги помогали думать, и мысли снова вернулись к вечеру: к Малфою, к его поспешному бегству. Не было уверенности, что именно она увидела вчера, но отсутствие ответов злило. Она прокручивала в голове детали, пытаясь найти упущенное, но додумать не успела. Живоглот резко замер на полушаге, будто наткнулся на невидимую преграду. Спина кота выгнулась дугой, шерсть на загривке встала гребнем. Из груди вырвался низкий, вибрирующий рык. Гермиона остановилась, мгновенно подобравшись. Проследив за его немигающим взглядом, она всмотрелась в полумрак в конце коридора. Там, у самого поворота к лестницам, мелькнула тень. Смазанный силуэт и яркое, белое пятно. Гермиона рванула с места. Кеды касались плит почти беззвучно. Прижимаясь к стене, чтобы не маячить в центре прохода, она влетела в поворот, готовая увидеть удаляющуюся спину. Но коридор был пуст. — Гермиона! Она дёрнулась, рука на автомате метнулась к карману с палочкой. Голос прозвучал слишком громко и совсем близко. Рон вышел из-за арки, засунув руки в карманы выцветшего свитера с потёртой «R». Рыжие волосы, взъерошенные после сна, торчали вихрами, а попытка улыбнуться не могла скрыть застывшей в глазах тревоги. Подойдя вплотную, Рон накрыл её плечо ладонью, обжигая горячими пальцами даже сквозь плотную ткань. А затем подался вперёд, оставляя смазанный поцелуй на лбу. — Куда это ты с утра пораньше? Живоглот тёрся о её лодыжку, но взгляд Гермионы всё ещё цеплялся за угол, где исчез знакомый силуэт. Она заставила себя улыбнуться, чувствуя, как неестественно напряглись скулы, и, стараясь наполнить голос беспечностью сказала: — Он меня вытащил, — она кивнула на кота и ладонь машинально скользнула по загривку. — Решил, что я слишком долго сплю. — Ну и правильно, пошли в зал? Эльфы там что-то пекут... а ты, кажется, не завтракала. Да и я уже с голоду подыхаю. Он шагнул вперёд, протянул руку к её локтю и привычно, чуть неосторожно, потянул, пытаясь выдернуть её из мыслей. Гермиона колебалась, на секунду задержалась, взгляд снова метнулся к повороту, где уже не было ни тени, ни намёка. Она выдохнула сквозь сжатые губы, и, опустив плечи, пошла за ним. — Ладно, — сказала она, не то себе, не то ему. За поворотом открылась арка Большого зала: подкопчённый свод, распахнутые двери, за которыми мерцал свет. Он не звал, а манил теплом. Внутри не громко и оживлённо звучали голоса, как приглушённый гул костра, разгорающегося в промозглом доме. В зале всё ещё ощущалась усталость камня, но в воздухе витало нечто новое: хлебный пар, лёгкий смех, дрожь жизни, упрямо пробивающейся сквозь щели. Столы стояли чуть перекошено, с выбоинами и заплатами, как старые шрамы на теле после долгой битвы. Пар от супа поднимался ввысь, расплываясь среди пыльных люстр. Гермиона с Роном проскользнули к скамье, плюхнулись рядом с Гарри, чей взгляд был прикован к тарелке. В ней он чертил ложкой круги, выводя карту своих мыслей. Он смахнул влагу рукавом, оставив разводы на стекле. Джинни устроилась напротив, подперев подбородок ладонью. Невилл ковырял кашу, ложка двигалась медленно, скрипя по миске. Рон зачерпнул суп, сморщился, и с глухим звуком поставил миску обратно. Капля плеснулась на стол. — Опять пересолили, — пробурчал он, стряхивая капли с пальцев. — Скоро сам встану к плите, ей-Мерлин, хоть раз нормальный суп сварю. Гермиона ткнула его локтем в бок. — Ты и плита? Рон, ты даже чайник без Инсендио не зажжёшь. Вспомни, как ты пытался сварить кофе и сжёг кружку. — Она права, — вмешался Гарри с ухмылкой. — Ты кухню спалишь раньше, чем доберёшься до котла. — Спасибо за поддержку, друзья, — Рон театрально приложил руку к груди. — Скоро вы все будете стоять в очереди за моими знаменитыми подгорелыми гренками. — Или за картошкой-угольком, — откликнулась Джинни. — Помните? Лето перед шестым курсом. Ты тогда так усердно её запёк в золе, что она искрилась при укусе. Гарри рассмеялся. — О, точно! Фред сказал тогда, что если бы такой картошкой кормить троллей, они бы сами отдали палочки и ушли. Имя Фреда ударило, как случайно сброшенный на стол поднос. Смех схлынул. Молчание сомкнулось внезапно, с хлопком, не неловкое, а настороженное и выжидающее. Гарри вздохнул, ложка дрогнула в руке, царапнув край миски. Он сжал её сильнее, побелевшими пальцами, взгляд уткнулся в стол. Пар на очках спрятал глаза, но если бы он заговорил, то голос бы выдал его с головой. Джинни не моргнула, но лицо напряглось. Она откинулась назад, как от удара, ладонь беззвучно шлёпнула по колену. Плечи приподнялись, зрачки сузились, дыхание стало коротким, неровным. Невысказанное повисло в воздухе, тёплое и густое, как пар над слишком крепким зельем, и кольнуло Рона внезапной болью. Он застыл, хлеб застрял в горле, комом, который он не мог проглотить. Пальцы вцепились в ложку так, что та едва не согнулась. Щёки залило пятнами, губы побелели. Он зло втянул воздух сквозь зубы. Взгляд обжёг край стола, как если бы тот был виноват. Перед глазами всплыл Фред. Когда-то, на шестом курсе он подсунул ему в суп Карамельку с сюрпризом, и Рон полчаса кашлял огнём, пока Фред ржал, хлопая его по спине: «Ну ты и дракон, братишка!». Фред не ушёл до конца, он жил в обрывках памяти, что всплывали невзначай: в фразах, которые они цитировали, в жестах, что прорывались на автомате, в голосе, который кричал с трибун: «Гриффиндор впереди!» Фред — это рука, тащащая Джорджа в очередную глупость, смех, как раскат заклинания. Он был повсюду. Гермиона молча потянулась к Рону. Её пальцы невесомо легли ему на запястье, но с той решимостью, с которой удерживают чашу, треснувшую по краю и готовую рассыпаться от малейшего движения. Кожа под её рукой была горячей, пульс бился быстро, сбивчиво. Он не отдёрнулся, но остался каменным. Она знала, что молчание может давить не меньше слов. И что в нём Рону не спрятаться — он застрянет в нём, закипит. Надо было вернуть ему воздух. — Он бы первым швырнул в тебя ложкой, — выговорила она негромко. — И сказал бы, что ты всё равно испортишь даже кипяток. Рон дёрнулся, как от толчка, резко посмотрел на неё. В глазах сверкнуло то ли боль, то ли гнев, но он не вспыхнул. — Ага… — выдавил он хрипло. — А потом подлил бы мне в суп экстракт мимбулуса… и заявил, что это «для яркости вкуса». На секунду зависла тишина, но она была уже не глухой, а колеблющейся, с натяжением, как поверхность воды перед тем, как треснуть. Джинни первой пересекла границу: — А ещё притащил бы кого-нибудь с кухни, — вставила она с прищуром. — Мышь в чайнике или флуффи-пудинг с хрустящей начинкой. Только не спрашивайте, из чего она была. Гарри коротко хохотнул: — Или жабу в тыквенный сок. Хотя… это, скорее, Хагрид. Невилл, до этого молча ковырявшийся в каше, отложил ложку и поднял голову. На его лице отразилось колебание. Он прочистил горло, наконец заговорил, осторожно, почти извиняясь: — Мимбулус вообще-то нельзя нагревать, — он замялся. А потом добавил, уже с чуть большей уверенностью: — От него едкий пар… мы как-то два дня оранжерею проветривали. Профессор Спраут потом неделю ничего не чувствовала — ни запахов, ни вкуса. Рон усмехнулся по-настоящему. — Вот откуда у тебя все эти ботанические ужастики, — он смахнул усмешку с лица. — У вас с профессором Спраут там тайный клуб, да? Напряжение за столом медленно сползало, как туман, рассеиваемый первыми лучами солнца. Спина Гермионы расслабилась, плечи опустились. Гарри вытянул ноги, Джинни щёлкала пальцами, разминая их. — Кстати... — вспомнила Гермиона. — Вчера Хагрид что-то большое тащил к хижине. Я видела из окна. — Или кого-то, — брови Гарри поползли вверх. — Если это снова взрывающиеся улитки, я пас. Джинни скривилась, стряхивая прядь, прилипшую к щеке. — Или пауки. Готов, если что, их метлой отгонять, Рон? Рон открыл рот, уже набрав воздух для ответа, но не успел, двери зала скрипнули, и все обернулись. Старые петли застонали, как недовольные свидетели чужого вторжения. В проёме появился Драко Малфой. Он вошёл, не оглядываясь, с книгой, прижатой к боку, как с вещью, которую предпочитают держать при себе. Лицо затеняли падавшие пряди волос, походка была торопливой, но не суетной, скорее внутренне напряжённой. Гермиона взглянула мимоходом и взгляд зацепился. В памяти вспыхнуло вчерашнее: в библиотеке, он развернулся без слов, унося с собой нечто несказанное. Сейчас тот же сдержанный напор проступал в каждом движении. Он пересёк зал, не встречаясь ни с кем глазами, опустился на край скамьи у слизеринского стола. Гермиона заметила, как он ловко, но с осторожностью спрятал книгу под столешницу. Краешек корешка на мгновение блеснул в полумраке и исчез. Она не знала, что именно насторожило: жест, тень в лице, или та книга, которой раньше не было. Но внутреннее беспокойство уже всплыло на поверхность. Её интуиция редко ошибалась — она не рождалась из тревожности, а вырабатывалась годами: боями, бегством, потерями. И сейчас она сжималась внутри кольцом. Гермиона не хотела обвинять. Никогда не делала поспешных выводов и в этом заключалась её сила. Она доверяла фактам, привыкла разбирать происходящее точно, шаг за шагом, опираясь на знание, а не на догадки. Но сейчас, под поверхностью разума, всплывало ощущение: нечто ускользнуло мимо неё, проскользнуло. Пока не было ни доказательств, ни выводов, лишь тревога, слишком настойчивая, чтобы игнорировать её. И если с кем-то и стоит ею поделиться, то только с ними. Здесь и сейчас. Гермиона наклонилась вперёд, опершись локтями о стол, и понизила голос почти до шёпота. — Это может прозвучать глупо… — начала она. — Но у меня чувство, что я что-то упустила. Вчера, когда Малфой вышел из библиотеки, в нём было что-то... странное. Это было похоже на бегство. Я не говорю, что он что-то сделал. Просто… не могу выбросить это из головы. Рон скосил на неё взгляд и скривился. — Если каждый раз переживать, когда Малфой себя ведёт «как-то не так», нам придётся завести отдельный дневник с записями его настроения. Гарри слегка откинулся назад, поставив локти на край стола. Внимательный взгляд задержался на Гермионе. — Ты думаешь, он что-то нашёл? — тихо поинтересовался Гарри. — В библиотеке? Гермиона кивнула неохотно. Она сама не решалась поверить в собственные слова. — Не уверена… Просто сейчас он зашёл с книгой, и она не показалась мне знакомой. А я почти все школьные знаю по корешкам. Он сразу спрятал её под стол, как будто не хотел, чтобы кто-то увидел. Рон мотнул ложкой в сторону слизеринского стола: — Может, он просто одолжил её. Или это его личный дневник. Или, — губы его искривились, — сборник романтических стихов. В духе: «Ты — свет моей зельеварни». Джинни прыснула, откинувшись на спинку лавки: — Малфой и романтика? Только если он посвятит оду любви самому себе. «Ода к моим идеальным волосам» в трёх томах с комментариями автора. Гермиона не улыбнулась. Она медленно перевела взгляд на Гарри, затем на Рона. Пальцы её сомкнулись крепче. — Я знаю, как это звучит, — произнесла она приглушённо, но чётко. — И знаю, что одной книги мало, чтобы строить догадки. Но а что, если это как-то связано с Хогвартсом? Она подалась вперёд, глаза блеснули. — Что, если он случайно наткнулся на что-то? В последнее время замок ведёт себя странно. Сквозняки в закрытых коридорах. Посторонние шепоты и звуки, которые невозможно объяснить. Сначала я думала, что это просто последствия… — она осеклась, — ну, после битвы. Но теперь не уверена. Что, если мы что-то упустили? Что если раны Хогвартса глубже, чем кажутся? Гарри молчал. Его ложка застыла в воздухе, забытая, взгляд блуждал по залу. Он не смотрел на Малфоя напрямую, но был сосредоточен. Пальцы машинально потёрли висок, пытаясь унять напряжение. Он не спешил с выводами. Рон, напротив, вспыхнул сразу: — Ну да. Малфой взял книгу и всё, тайна века. Серьёзно, Гермиона? Джинни уселась ровнее, сжав локти и фыркнула: — Если он опять что-то мутит, клянусь бабаххвостом, я ему устрою отдельную главу в «Истории Хогвартса». — Почему ты думаешь, что Малфой действительно в этом замешан? — наконец заговорил Гарри, отложив ложку. — Всё из-за одной книги? — Просто… предчувствие, — прошептала она. — И оно не уходит. Рон фыркнул, голос стал резче. — Предчувствие? Отлично, давай теперь жить по твоим догадкам. Его сарказм резанул, не глубоко, но достаточно, чтобы внутри всё сжалось в тугой узел. Слова не ранили напрямую, но звучали болезненно знакомо: раздражённо-пренебрежительный тон, которым он отмахивался от её слов, как от назойливой мухи. У Гермионы невольно напряглись плечи. Она ясно вспомнила первый курс: как она объясняла, как правильно взмахивать палочкой, а он закатывал глаза, делая вид, что знает лучше. Или та бесконечная зима в палатке, когда она отчаянно перебирала идеи, пытаясь нащупать след, а он бурчал, что от её догадок толку не больше, чем от пустого котелка. Она знала и тогда, и сейчас это не злоба. За его словами пряталась усталость, раздражение, может быть, даже страх. Пальцы стиснули край стола, холод дерева впился в кожу, не давая отвлечься. — Забудьте, — сказала Гермиона отчётливо. Резко выпрямившись, Гермиона поднялась из-за стола, опираясь ладонями о край, словно эта опора была ей необходима. Пальцы побелели от напряжения, но она уже выровняла плечи и удерживала голос в равновесии, как чашу, полную до краёв. — Пойду Живоглота покормлю, — сухо добавила после паузы, как бы отмечая необходимость, не требующую обсуждений. Она развернулась, не стукнув стулом, не бросив взгляда. Ушла с той особой собранностью, в которой угадывались и гордость, и усталость, и решимость удержаться. Её шаги не звучали обидой, но каждый был выверен, как в ритуале, где важен не гнев, а достоинство. Рон провожал её взглядом, пока за ней не сомкнулись двери. Его брови сошлись, губы едва заметно шевельнулись, пытаясь уловить собственную ошибку, но она ускользала. — Я что-то не то сказал? — его вопрос прозвучал растерянно, как после пощёчины, которой не ждал. Невилл привстал немного, казалось тело само потянулось вперёд, прежде чем он решился. Смущение скользнуло по его лицу, но исчезло, когда он заговорил. — Эм… вообще-то, я тоже слышал странные звуки. Гарри и Джинни повернулись почти одновременно. — Позавчера, — продолжил он, понизив голос. — Шёл к теплице, как обычно. Туман стоял такой, что руки едва видно… Я был уверен, что рядом никого. А потом я услышал шаги и приглушённый голос. Я обернулся, а там никого. И сразу хлопок, как будто дверь захлопнулась, — пожал плечами Невилл. После не долгой паузы продолжил: — Я тогда решил, что мне… померещилось. Но, может, Гермиона и впрямь права. Что-то в замке не так. Невилл осёкся и повёл плечом, стряхивая с себя что-то невидимое, тень сомнения или груз признания. Щёки налились краской, взгляд упал в чашку, как если бы в мутной поверхности супа можно было найти одобрение. Гарри по-прежнему не двигался. Он внимательно обдумывал услышанное. В лице проступила сосредоточенность: напряжение внутреннего вопроса, на который он ещё не готов дать ответ. — Ну вот, — с лёгким вызовом в голосе сказала Джинни. — Это уже не чьи-то навязчивые догадки. Если бы только Гермиона… Но теперь и ты… — Превосходно, — Рон фыркнул, словно проглотил кислое. Он отодвинул миску; хлеб, сжатый в ладони, расплющился. — Может, ещё дежурства введём? Табличку на дверь: «Шёпоты записывать сюда». А лучше сразу сову в Отдел Тайн, пусть вышлют эксперта по подозрительным сквознякам? Он огляделся, цепляясь глазами за лица. Сначала на Джинни, с прямым, неподатливым выражением. Потом на Гарри, молчаливого, замкнутого в себе, но явно не равнодушного. Невилл по-прежнему смотрел в чашку, но было ясно: он верит. — Вы всерьёз? — с досадой произнёс Рон. Голос соскользнул с привычной раздражённой интонации и оборвался на растерянной ноте. Он посмотрел на каждого, и в каждом взгляде встретил то, чего не ждал: уверенность. — Да блин, — выплюнул он сквозь зубы, — опять начинается. — Думаю, ждать бесполезно. Лучше разобраться сейчас, — сказал Невилл спокойнее, чем все ожидали. И этого оказалось достаточно, чтобы стало ясно: он говорит не из страха. — Ну а что? Впервые, что ли? — отозвалась Джинни. — Если бы за каждый шорох вручали снитч, у нас бы вся гостиная ими переливалась. Рон резко выпрямился, прерывая внутренний спор. — Мы сюда вернулись, чтобы хоть как-то привести всё в порядок. Чтобы Хогвартс снова стал Хогвартсом: не полем боя, не местом очередной охоты на тайны. Нас не присылали выслеживать Малфоя с его подозрительными книжками! — ладонью он стукнул по столешнице. — И если здесь и правда что-то происходит — где, Мерлин подери, авроры? Неужели вы всерьёз думаете, Министерство просто закрывает глаза? Гарри заговорил тихо, но в голосе прозвучала тяжесть опыта: — А если они заняты? Война не только здесь прошлась, полстраны всё ещё разгребают завалы. У них на руках десятки дел, а Хогвартс... Хогвартс для них сейчас не в приоритете. Ему хотелось спорить — яростно, отмахнуться, уцепиться за привычное: «Не наша проблема». Но внутри всё уже сдвинулось. Он чувствовал это в том, как грудь стянуло знакомой тяжестью, в том, как колотилось сердце. Гермиона. Опять. Опять идёт впереди, видит больше, чувствует острее. А он, как дурак, либо тащит за ней вещи, либо спорит, зная, что в конце концов всё равно пойдёт следом. Он не знал, где закончилась злость и началась усталость. Может, уже давно переплелись. Он вымотался до глубины костей. От пробуждений с комом в горле, от пауз, в которых должен был звучать Фред. От пустого стула за столом. От надежды, что если вдруг открыть дверь, всё окажется, как прежде. — Я просто… — голос осел, осип. — Я устал. Джинни сдержанно кивнула, в голосе сквозила твёрдость, не переходящая в укор: — Мы все на пределе, Рон. Ты не один в этом. — Ох, дракон бы вас побрал… — буркнул он, закатив глаза. — Ладно. Только не рассчитывайте, что я сразу полезу в шкаф за мантией героя.

***

Гермиона замерла за выступом, ладонь вжалась в мокрый камень. Холод просочился в кожу, отпечатался на подушечках пальцев. Она старалась дышать неглубоко, ловя каждый шорох: шаги Малфоя, гулко разносились в пустом коридоре, приближались и вновь стихали. Казалось, что он замедлялся на каждом повороте, прислушиваясь окружению. Он шёл сдержанно, вымеряя каждое движение так, как прячут спешку под маской контроля. Спина выпрямлена до неестественности, плечи слегка подняты, мантия цеплялась за каблуки и вздрагивала при каждом шаге. Его движения были выверены, но в этой выверенности чувствовалась настороженность. Из-под складок ткани торчала книга. Та самая, что он прятал утром в Большом зале, сунув под мантию с нарочитым безразличием. Тогда его рука дрогнула, взгляд скользнул в сторону, и она это заметила. Сейчас он натянул на себя оболочку хладнокровия, но каждый шаг отдавался в камне ломким напряжением, как натянутая до предела струна. Гермиона шагнула за ним, скользнув вдоль стены, стараясь не издавать ни звука. В груди жёг страх: стоило лишь задеть кромку мантии или оступиться и всё провалится. Живоглот, крадущийся рядом, почти сливался с тенью: уши прижаты, глаза прищурены, хвост поджат. Он чувствовал тревогу, которую она ощущала каждой клеткой. Малфой явно что-то скрывал. И она это узнает. Он свернул в боковой проход, шаги замедлились, подошвы стукнули тише. Гермиона застыла у арки, ощутив, как Живоглот бесшумно ткнулся мордой в её лодыжку. Осторожно выглянув, она увидела Малфоя: он стоял перед выцветшим гобеленом. Гермиона приблизилась, едва дыша, но в тот миг он рванулся за угол и исчез. Краем глаза она уловила движение ткани, тень мантии метнулась в проём и растворилась. Сердце сжалось. Она отпрянула к стене, сделала полшага и налетела на что-то живое, тёплое. Тело. Спина ударилась о чью-то грудь. Воздух вырвался из лёгких, нога скользнула по камню. Прежде чем она успела выругаться, Малфой вскрикнул, инстинктивно подняв руку, его локоть задел её плечо. Книга, соскользнув с бедра, ударилась о пол с глухим хлопком, оставив след в пыли. Но он молниеносно успел подхватить её до того, как страницы успели раскрыться. — Ты топаешь, как Хагрид после эля, Грейнджер. Гермиона отпрянула, стыд обжёг щёки, жар пополз по шее. Пальцы вцепились в палочку в кармане, дерево больно врезалось в ладонь, но она не вытащила её. Пока. Живоглот выгнулся, когти заскрежетали по камню, высекая искры. Шипение прорезало тишину. — Твой кот всё ещё считает меня угрозой? — лениво протянул Малфой, скользнув взглядом по Живоглоту. — Передай ему, что война давно закончилась. В отличие от твоих нравоучений. Она застыла. «Как он смеет говорить о войне?» — мысль резанула остро, как искра, вспыхнувшая на сухом воздухе. Перед внутренним взором всплыл зал Визенгамота, скамеечки для подсудимых, цепи, звенящие при каждом его движении. Малфой сидел сгорбленный, белёсый, словно выбеленный страхом, согнувшийся под тяжестью не прошлого даже, а вины. Не было в нём ни привычной надменности, ни вызывающего хмыканья. Гарри тогда выступал первым. Говорил ровно, сдержанно, но так, что каждый в зале слушал. Он не защищал Малфоя, он рассказывал, что было: как тот стоял в Условной комнате, не выдал его, когда мог. Что в поместье он колебался, что не хотел быть частью этого. Без оправданий, без лишнего. Гермиона говорила позже. Она не дрожала, но ощущала каждую пару глаз, сверлящую её спину. Слова звучали чётко и в них не было просьбы о снисхождении: «Он был под давлением. Он не совершеннолетний». Но именно их показания вытащили его из Азкабана. Она не сделала этого ради него, ни малейшей капли жалости. Ради правды. Ради Гарри. Ради того, чтобы хоть где-то оборвалась цепь, звеневшая от проклятия к проклятию. Но война не ушла. Ни из него, ни из неё. Она видела это: в резкой линии его скул, в затаённой дерготе, с которой он вслушивался в тишину, в том, как сжимал пальцами книгу. Она знала это состояние: искажённую бдительность, тревожную память, ночи в палатке, где каждый шелест мог оказаться чьим-то шагом. Её шрамы ныли так же. Она знала, как память изъязвляет и всё же сомневалась. Смотрела на него и не могла понять: стоило ли? — Не заставляй меня сомневаться в том, что я тогда сделала, — сказала она, голос дрогнул, но остался твёрдым. — Ты получил шанс, Малфой. Поверь, не ради жалости. И уж точно не для того, чтобы всё повторилось. Драко замер. Пальцы впились в переплёт, кожа натянулась на костяшках. На миг в глазах мелькнуло нечто большее, чем досада: боль, старая, скрытая, едва уловимая. Но он быстро спрятал её за привычной резкостью. — Шанс? — переспросил он. Рот дёрнулся в кривой усмешке. — Думаешь, я просил твоей милости, Грейнджер? Это был долг Поттера. Не обольщайся, я не твой должник. Гермиона никогда не питала к Малфою настоящей ненависти. Он был для неё скорее раздражающим символом всего гнилого, что таилось за фамильными гербами и высокомерными лбами чистокровных. Живое напоминание о том, как легко надменность оборачивается жестокостью, стоит лишь подлить в неё правильную идеологию. Но сейчас его слова задели по-настоящему. Он отмахнулся не только от её слов, от самого смысла её поступка, перечеркнув усилие, за которым стояли не чувства, а сознательный выбор. — Меня не интересуют твои долги, — сказала она, выпрямившись, голос обрёл прежнюю твёрдость, в нём звенело не раздражение, а решимость. — Я сделала это не ради тебя, а потому что правда важнее. Но если ты и дальше собираешься прикрываться своим прошлым, как щитом, рано или поздно он тебя подведёт. Она кивнула в сторону книги: — Что ты таскаешь с собой, Малфой? Что в ней? Он скрестил руки, прижав книгу к груди. Корешок сверкнул в тусклом свете, золотые нити на обложке вспыхнули, прежде чем потухли, как затухающая искра. — Ты всегда была такой въедливой, или теперь у тебя новая должность? Инспектор по личным вещам Малфоя? — язвительно бросил он. — Может, тебе вручить орден за настойчивость? — Медали оставь себе, — она сделала шаг вперёд, коридор сузился, воздух между ними потяжелел. — Я замечаю, когда кто-то внезапно начинает таскать с собой одну и ту же книгу, прятать её и избегать разговоров. Что в ней? — Как жаль, Грейнджер, — протянул он, сдавленно усмехнувшись. — Но я не справочное бюро. Гермиона не отступила. Голос её звучал спокойно и в этом спокойствии чувствовалась угроза: — Если выяснится, что эта книга представляет хоть малейшую опасность, я вмешаюсь. И тогда ни твои прошлые заслуги, ни твои отговорки уже не помогут. — Мерлин, ты серьёзно? Что теперь, вызовешь авроров? Или лично отведёшь меня к директору с обвинениями в книжном заговоре? — он наклонился чуть ближе, в голосе звучало ленивое презрение: — Ты всегда была отличницей, Грейнджер. Только вот теперь вместо домашних заданий: доносы и допросы. Приятно видеть, что ты не теряешь форму. — Как всегда: дерзкий тон и никаких аргументов. Ты можешь продолжать язвить, Малфой. Только это не приближает ответы, а я за ними пришла. Драко склонил голову чуть вбок, делая вид, что всерьёз задумался. — Тогда тебе стоило выбрать кого-нибудь сговорчивее. Я не твой приятель по клубу зельеварения, чтобы делиться секретами за чашкой чая. Смирись: не все готовы сдавать отчёты по первому требованию, — он криво усмехнулся, обведя её взглядом. — Хотя... если в следующий раз вежливо попросишь, возможно, я даже подумаю. — Вежливость работает в обе стороны, но, видимо, ты это всё ещё не усвоил. Она выровняла плечи, смахивая с них тень сомнения, и посмотрела прямо, без единого вздрагивания. — И если ты так оберегаешь эту книгу, значит, вопрос был правильный. А ответы действительно важны. И я найду их. С твоей помощью… или без. Малфой хмыкнул, но в этом звуке не было и следа прежней лёгкости, а лишь стремление сохранить лицо. Он развернулся, край мантии скользнул по камню. — Удачи, Грейнджер, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Только смотри, не запутайся в чужих ответах. Он шагнул в тень, как в распахнутую дверь, и растворился в ней. Гермиона осталась на месте. Воздух казался плотным, напитанным напряжением, её дыхание скользнуло по горлу, обожгло лёгкие. Живоглот коротко фыркнул, когти заскрежетали по камню, вернув её в настоящее. Она смотрела туда, где его силуэт исчез за поворотом, и только тогда разжала кулак: на коже, побелевшей от усилия, проступили багровые следы от ногтей. Что бы ни скрывалось в этой книге, оно уже цеплялось за неё тонкой, липкой тревогой. И дрожь, пробежавшая по плитам под ногами, была не от холода. Хогвартс знал. И она узнает.