Часть 3. О снах при температуре 38,5

      Джейс поднимает голову к свету, выдыхает носом пузыри и, оттолкнувшись ото дна, устремляется вверх: два удара ногами, а дальше вода все делает сама — еще мгновение, и он оказывается на поверхности. Солнце тут же бьет по глазам, а волна в лицо, но, отплевываясь, парень не чувствует себя оскорбленным. Наоборот — такое положение вещей видится ему идеальным: он обожает море — и вот они вместе после долгой разлуки. — Плыви сюда, Ихтиандр! — слышится со стороны бухты — там, сидя на сапе, его во всеоружии поджидает Криган.       И Джейс гребет на голос этой «сирены», с каждым взмахом руки приближаясь и к своей доске. Они условились в первый же день его приезда уплыть на скалы подальше от всех людей, в частности, от семьи Джейса, давно его не видевшей и грозящейся разорвать на куски. Хотелось простого человеческого покоя, умиротворения и вот этой гармонии от слияния с бесконечно вечным. В общем: спокойно покачаться на волнах, попрыгать с камней, понырять до дна и поболтать нормально.       На самом деле уход Джейса от социума в первую очередь был вызван тем, что утром, как только он переступил порог их летнего домика, мать облаговествовала его необходимостью завтра забрать из аэропорта Алисент. Криган же, проявляя мужскую солидарность, санкционированно выкрал друга до вечера — чтобы у него было время как-то прийти в себя. По Старку, конечно, Джейс тоже соскучился — они нормально не общались около полугода: несмотря на то, что постоянно пересекались в университете, им давно не удавалось поговорить о личном — коридоры Альма Матер как-то не располагали к откровениям о наболевшем или высказыванию жизненной мудрости, так что они обменивались лишь дежурными репликами и договаривались как-нибудь в субботу сходить выпить пива. К субботе же ни у одного из них не было сил на то, чтобы куда-то выбираться: Джейс после рабочей и учебной недели с трудом отдирался утром с кровати, как держался Криган, являвшийся, кроме прочего, еще и родителем, он даже представлять не хотел. В такие дни они просто созванивались, больше отчитываясь о произошедшем за неделю, нежели рефлексируя на этот счет, переносили встречу и шли заниматься каждый своим. Иногда, конечно, точно вспомнив, друг интересовался, не поступало ли Джейсу «особых просьб», но тот из раза в раз, пожимая плечами, будто отвечая на будничный вопрос, говорил «нет» и сообщал, что в порядке.       Он правда был в порядке и не делал из собственной личной жизни какой-то драмы: у него ничего и не происходило, что могло котироваться как «драматичное», да и самому парню не было свойственно излишне драматизировать происходящие события. И Джейс, честно, чувствовал себя при таком положении вещей хо-ро-шо.       Они прекрасно проводят время до самого заката, а затем утраиваются на берегу слушать шум волн и болтать ногами в воде. Джейс чувствует, как печет кожа после длительного пребывания на солнце без обновляемого СПФ — завтра, да и всю ближайшую неделю, вероятно, ему будет очень больно жить, он уже морально к этому готов, остается надеяться, конечно, что рак кожи он не заработал.       Криган предлагает сигарету. Взрослость, она в предусмотрительности, во внеочередной раз за день убеждается Джейс: он даже не подумал о еде и питье, не говоря о более мелких радостях жизни — просто прихватил доску и бросился в море. Криган же умудрился на свой сап погрузить небольшую сумку со всем необходимым, что и позволило Джейсу сейчас наслаждаться баночкой колы вприкуску с ежевикой. Не ахти перекус, но парень был счастлив абсолютно — тем более после нескольких часов непрерывных бултыханий и серфинга. Он обожал Улыбчивое море неприлично: оставаясь с ним наедине (или практически один на один), он забывал обо всем — вода имела свойство забирать его тревоги, заставлять забыть обо всем внешнем мире, вымывала из головы лишние мысли и очищала кровь и душу. — Тебе завтра пизда, — констатирует Криган, поднося зажигалку. Его взгляд устремлен на раково-красную спину Джейса. Тот даже не отвечает — настолько очевидна правота друга. — Как ты поедешь-то встречать свою в таком состоянии?       Вот на это Джейс поворачивается — кожу неприятно стягивает, но он игнорирует сигнал тела. «В каком таком состоянии?» хочется ему знать в первую очередь, но этот вопрос подрезает замечание «она не моя». В итоге Джейс молчит, не найдя компромисса, только дым выдыхает, мол, как-нибудь разберемся. — Вы общались после всего? — спрашивает друг, и юлить Джейс не видит смысла, да и давно пора было рассказать ему, в какие дебри он сам себя завел: — Да, — честно кивает, делая новую затяжку, — и пересекались пару раза. — Просто пересекались или… — По-разному.       Джейс поднимает на друга взгляд — извиняющийся за то, что не поделился раньше. Но тот все понимает и просто смотрит: хочешь — расскажи, нет — не давлю. Забирает сигарету. — Она писала в начале ноября. И мы виделись на Новый год, столкнулись на ярмарке перед Красным замком.       Он чувствовал себя идиотом, поэтому предпочитал ковырять этикетку бутылки, нежели следить за реакцией друга. Стыда не было, но глобально эта вся ситуация… положение, в которое он сам себя поставил, казалось ему жалким — будто он готов был по первому зову примчаться к Алисент, выполнить любую ее прихоть. С одной стороны, так и было вроде — сам сказал ей «любой момент, любая просьба», в ту секунду он посчитал это гениальным — предоставить ей возможность, заявить о собственной готовности быть рядом. И он, правда, был готов, вот только просчитался в том, как это право распоряжаться им скует его самого по рукам и ногам, настолько он зациклится на этой идее.       Может, потому и утаивал от Кригана последовавшие события так долго — друг сразу ему сказал, что это все «херня из-под коня», а не выход. Джейс же казался себе самым умным — усидел на всех стульях одновременно. Вот только уже через пару недель выяснилось, что жизнь его в пространство между всеми этими сидениями поимела: Алисент никак не проявлялась и не было никаких признаков того, что в скором времени откликнется на его предложение, мысль же о ней занимала так много места в голове парня, что вытесняла вещи, имеющие смысл в реальности. Так, Джейс обнаружил, что не может завести отношения: во-первых, он вроде как любит другую, что не особенно честно по отношению к девушке рядом, во-вторых, что бы он делал, если бы Алисент ему все же внезапно написала с какой-нибудь просьбой? поехал бы к ней или начал оправдываться, мол, а ой истек срок годности данного слова? что так, что так — мудак.       В прошлом августе он никак не думал, что дела могут обернуться таким образом, но сентябрь объяснил ему все доходчиво. В октябре он попытался вывернуться из этих тисков судьбы — еще не понимая, что это не «судьба», это он сам.       Бейлу парень знал давно — они дружили с детства — потому в моменте она представилась идеальной кандидаткой на роль девушки. Ну, дебил, с кем не бывает: он посчитал, что раз они так прекрасно ладят, у них может получиться нечто большее, чем дружба. А, ну и он был хорошо подшофе в момент выстраивания этой бронебойной логической цепочки. Хотя, справедливости ради, они неплохо провели первые пару недель в статусе пары: глобально, делали все то же, что и прежде, только теперь держались при этом за руки и время от времени целовались — это ощущалось странным, что уже должно было стать сигналом, но кто когда слушал себя?       Просто звоночки переросли в снятие 7-й печати, и четыре из семи ангелов взялись за свои трубы в момент, когда дело дошло до секса с проникновением — у него просто не встал. Как сейчас он помнил Бейлу, еще не отошедшую полностью после оргазма от петтинга, и не понимающую, почему он остановился. Джейс тогда даже не знал, с чего начать, чтобы не испортить между ними все окончательно. Его психика, вероятно, заботясь о сохранении хоть какого-то представления о собственном достоинстве, стерла из сознания момент, когда они все же заговорили, так что следующее, что он помнит — сидячую перед ним по-турецки в офигенном комплекте белья Бейлу, а он пытается объяснить ей, почему не может внятно заняться с ней сексом. Если кратко: они «передружили», так что его мозг воспринимал ее больше как сестру и посылал соответствующие сигналы телу — отторжение преимущественно — да и вообще он очень виноват, что изначально не был откровенен и не проработал свою одержимость другой женщиной, в общем — козлина. В тот же вечер, не меняя позы, Бейла — святая, не иначе, Джейс поклялся заказать ей памятник и организовать культ почитания — устроила ему терапевтическую сессию, в ходе которой он выложил все про Алисент. В итоге подруга рекомендовала сосредоточиться на себе, но при этом не пассивно ждать, когда женщина вспомнит о его существовании, а учиться сосуществовать с ней в одном пространстве, коммуницировать как обычным людям, но ничего не провоцировать.       Он, честно говоря, едва ли посмел бы что-либо провоцировать. Что бы он сделал? Выпил, а потом позвонил или поехал к ней, рассчитывая застать дома? Начал ходить в ее галерею, сталкерить? Да, он думал об этом, но не реализовывать ни один из этих сюжетов ему, слава Богу, хватило мозгов.       Но и пересекаться чаще на нейтральной территории они не стали — слишком разным был круг интересов. Единственным местом, где у них был шанс столкнуться становился дом его матери: Джейс навещал маму и младших братьев и сестру в воскресенье — они ужинали, рассказывали друг другу последние новости, пока мама купала Висенью перед сном, Джейс занимался оставшимися детьми — Эггом и Визерисом в первую очередь: сначала они хвастали своими школьными успехами, потом втягивали в игры. Иногда к ним присоединялся и Люк — Джофф нисходил до них редко: он был в том возрасте, когда в комнату к нему без стука лучше не входить, да и хобби его требовали большей статики — во всех смыслах рукастый парень. Кроме того, проникшись идеей статуса «безотцовщины», он ходил и страдал, казалось, перманентно — Джейс отказывался это понимать: он не мог помнить их родного отца, а если Джоффри уход Деймона воспринял, как потерю такового, то припозднился он со своей тоской — второй муж матери свалил в закат уж как лет пять. Кроме того, у мальчика оставались два старших брата — он не был одинок.       Джейс чувствовал себя ущербным, мысленно меряясь страданиями с подростком, но он помнил, что было дома, когда умер отец — отец, будивший его в школу, делавший ему «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы» и игравший с ними по субботам в футбол на площадке за домом, помогавший ему с математикой и готовивший самую вкусную в мире пиццу. Джейс помнил, как резко стало тихо: как уже он сам просыпался по будильнику — он ненавидел встать по будильнику с тех пор — шел растолкать Люка в школу и, пока тот собирался, проведывал маму, утомленную уходом за младенцем, и самого Джоффа, агукавшего в колыбельке. И ничего — он не ноет о сложной юношеской доли, они с Люком как-то справились, держась друг друга. После же испарения Деймона, пускай мать и уделяла абсолютное большинство времени новорожденной Висенье, старших она не забывала, тем более Джейс тоже помогал по мере возможностей — так что вот эта личина всемирной покинутости, которую для себя выработал Джофф, ему не шла совершенно.       Джейсу хотелось брата встряхнуть, сказать, чтоб он собрался и вел себя как человек, в частности, перестал закатывать глаза и огрызаться на реплики матери, но та сама остужала старшего сына, мол, такой период — пройдет, лучше поддержи его, скажи, что всегда рядом и он может на тебя положиться. Джейс только тяжко вздыхал на такой подход, но гоняя с младшими братьями в радиоуправляемые машинки — все же Деймон откупался от воспитания детей отличными игрушками — быстро переключал внимание на более мирские проблемы: Визерис, маленький крысеныш, постоянно подрезал его, они с Эйгоном вообще организовались в какую-то коалицию и не по-детски выносили его. Когда приходил на выручку Люк или мать, он еще мог как-то побороться с этой ОПГ, но в одиночку — у него не было шансов против этих двух светлых голов. Разбитый в пух и прах, он прощался с семьей, заглядывал к Висенье обязательно, потому что без его «сладких снов» она отказывалась класть ладошки под щечку и засыпать, и отправлялся восвояси.       Таким образом, в родном доме все было в общем-то ладно, только Алисент там Джейс ни разу не застал. Но случился поворот, на который он никак не рассчитывал — она написала ему сама. И обратилась с чем: «Помнишь, летом мы болтали о Ренессансе? Я сейчас занимаюсь составлением реставрационного паспорта картины одного из учеников Рафаэля. Подумала, тебе было бы интересно взглянуть. Если хочешь, подъезжай в Галерею, я тут сегодня допоздна». Ни «привет», ни «как дела?», ни «это Алисент, если что». Может, это и было в черновике этого сообщения, но в итоговый вариант не вошло, да и от всего этого послания веяло какой-то дикой спонтанностью, чем-то отчаянным. Джейс, сидевший в тот момент в факультетском коворкинге, даже снял очки, чтоб убедиться, что линзы не исказили текст. Перечитал еще два раза, вскинул голову, не веря в том, что произошло — но никому в зале не было дела до потрясений в его личной жизни.       «Конечно помню) предложение чрезвычайно заманчивое — буду у тебя около 17:00. ок?». Даже не перечитывал, так переживал, что она удалит сообщение или напишет новое, в котором отзовет предложение. Уже когда оно ушло, решил, что «чрезвычайно» — какое-то дурацкое, излишне претенциозное слово, думал отредактировать текст — заменить на обыкновенное «очень» — но Алисент уже прочитала. Через несколько мгновение на экране отобразилось «Хорошо) До встречи!»       Ему будто было снова четырнадцать, и он переписывался с нравившейся ему девчонкой: то же учащенное сердцебиение, обдумывание каждого слова и знака препинания, стратегический подход к вычислению количества скобочек, чтоб, с одной стороны, ей не показалось, что он равнодушен, а с другой — она не решила, что он маньяк.       Отсиживая последнюю пару, Джейс всеми силами пытался не придавать колоссального значения предстоящей встрече и сконцентрироваться на учебе. Тем не менее, кофе он выпил крайне аккуратно, по пути из корпуса, дважды зашел в уборную проверить не застряло ли у него что в зубах и одернуть перед зеркалом джемпер, сначала пригладил, а потом снова растрепал волосы, чтоб не казалось, будто его заботил внешний вид. Он мог бы добраться до галереи буквально за пять минут — ему требовалось проехать две автобусные остановки — но он решил пройтись, чтобы проветриться. Расслабиться не получилось, зато загнаться — великолепно: почему именно сейчас? он так быстро согласился — она наверняка догадалась, что он думает о ней каждый день, и вообще он уже все забыл из того, что она рассказывала ему летом — будто он изначально особенно вникал; искусство не его конек, на Итальянское Возрождение ему плевать с колокольни собора Святого Марка; вдруг она решит узнать его любимого творца этого периода, а он в курсе только четверых из них и то только благодаря «Черепашкам-ниндзя»? Она решит, что он тупой, а нет ничего более антисексульного, чем тупость. Джейс уже взялся за телефон — то ли чтобы прочитать за пять минут хоть что-нибудь о Ренессансе, то ли, чтобы написать Алисент, что его сбила машина — как перед ним автоматически разъехались двери, предлагая пройти в просторный холл. — Джейс! — так быстро на собственное имя он не оборачивался, даже когда его звала мать.       Алисент вышла к нему из столпа света, пробивающегося сквозь стеклянный купол. Возможно, дай ему кто кисть в тот момент, он бы смог написать новую Сикстинскую Мадонну. Но кисти под рукой не оказалось, так что он просто сделал шаг навстречу, одновременно пытаясь стереть блаженное выражение с собственного лица и все же вспомнить хоть одно итальянское имя, которое упоминала Алисент. Но в голове только прокручивался раз за разом монолог Кригана о том, насколько в свое время был крут Алессандро Дель Пьеро.

***

      Все пошло на лад, когда Джейс понял, что Алисент робеет перед ним больше, чем он перед ней.       Они устроились за одним столом в небольшой библиотеке, совмещенной с читальным залом: за окном краснело солнце, и они включили настольную зеленую лампу, тихо шуршали фотографии картины в разных излучениях и ракурсах, Алисент вкладывала их в специальную папку и просила Джейса приклеить под ними соответствующую подпись — мирная работа. Но ощущение было, будто они вернулись в период, когда Алисент делала вид, что забыла, как они чуть не переспали в туалете бара — пряталась от него за описаниями и анализом картин. Джейс выполнял поставленную цель добросовестно приличия ради, но думал больше о том, как это, должно быть, обидно войти в историю только в качестве «ученика великого Рафаэля Санти», этого парня ведь тоже как-то звали — может, Джакопо или Джузеппе.       А потом Джейс залип на профиль Алисент: бессовестно разглядывая ее бледные осенние веснушки, боролся с желанием коснуться сережки, точнее, выпутать локон, зацепившийся за нее. Вероятно, сделай он это, женщина продолжала бы делать вид, что ничего не происходит. — Что думаешь? — поинтересовалась она, все же поворачиваясь к нему лицом — и вот они нос к носу.       «Красиво», — вот что он думал и скрывать своего мнения не стал. В глазах Алисент мелькнула какая-то эмоция — живая, страстная, обнажающая ее истинные порывы и желания, вернувшая Джейса в воспоминания о той самой ночи, о том, какой Алисент может быть, если позволит себе свободу. — Зачем ты пригласила меня? — спрашивает он напрямую — ни один из них не моргает, вероятно, даже не дышит.       Ее очередь делать шаг. Он свой путь уже проделал и ждал ее на середине — она ведь понимает, что без ее «да» он ничего не станет предпринимать? — Хотела тебя увидеть, — тихо отзывается женщина.       Он чуть приподнимает подбородок, мол, пожалуйста, смотри, хочешь — могу стать новой скульптурой в местной экспозиции. Алисент легко улыбается и просто касается его губ своими. Джейс аж зажмурился от неожиданности: он вроде этого и хотел, но, когда это произошло, еще и так непосредственно, оказался совершенно не готов.       Запоздало он попытался ответить, но Алисент уже перешла на его челюсть и шею, отодвинув ворот футболки, поцеловала в ключицу. Когда она поднялась на ноги, подтянула выше низ платья и плавно опустилась к нему на колени, Джейс растерялся окончательно: он этого хотел так долго, что перестал верить в возможность воплощения этого в реальность — еще и так стремительно, так… вот сразу — еще минуту назад она не могла посмотреть ему в глаза, а сейчас сама клала его руки себе на бедра. Разве они не должны поговорить, обсудить, что вообще происходит. В плане, он понимает, что прямо сейчас имеет место, но в рамках их отношений это значит…       Ее ладонь оказывается у него под одеждой — заполошно ведет по животу, спускаясь к ремню.       «Не тупи», — разносится по его черепной коробке тот же голос, что в свое время вывел его из ступора в ночь перед отлетом Алисент: когда она сама пришла к нему и практически прямым текстом сказала, чтобы он ее трахнул. Сейчас, по сути, было то же — она сидела на нем, жарко дышала ему в шею, пытаясь расстегнуть штаны. И он не должен был тупить.       Джейс встает, подхватывая ее под бедра — хочет опустить на стол, но там разложен этот пресловутый реставрационный паспорт. Он, конечно, был бы не прочь прийти сюда снова, чтобы вновь помочь Алисент заполнить все документы и получить свое «спасибо», но он уже повернул к книжным полкам. Она шипит, когда в спину врезается дерево, но ничего не говорит — только шире разводит ноги и выгибается. Наконец штаны падают, пряжка бряцает, ударяясь об пол, Алисент тащит джемпер вместе с футболкой под ним, а Джейс, высвободившись, тянет вниз рукава ее платья. Спускает только до локтя, обнажая декольте, и тут же припадает к ее груди — ведет носом к соску, мажет языком прямо через ткань, пытается расстегнуть вслепую лифчик.       У него давно не было: с той самой августовской ночи он нормально не трахался — случай с Бейлой не считается вовсе. Он боится все испортить: не слишком ли спешит? а если быстро кончит? если она не получит удовольствие? вдруг она прямо сейчас передумает, почувствовав его нервозность? Джейс пытается заземлиться: замедляется, сжимая грудь Алисент, ведет вдоль тела — у нее потрясающая фигура — подхватывает под ягодицы, вставая вплотную. Целует осознанно — глубоко и сильно, лаская языком.       Проклиная сам себя, шепчет: — У меня нет презерватива, — вообще-то он есть, но в сумке, оставленной в ее кабинете, — но я могу… — он не договаривает — просто перекладывает ладонь ей на промежность, проникает под белье и ведет пальцем по складкам.       Она настолько мокрая, что можно с ума сойти. Это чудовищная мука: знать, касаться и не иметь возможности погрузиться в нее. Неосознанно Джейс толкается бедрами вперед, прикрывая глаза, и стонет — добавляет второй палец. Алисент шумно выдыхает, откидывая голову, впивается ногтями ему в загривок, теснее прижимая к себе. Когда он проникает в нее фалангами, жарко шепчет ему прямо в ухо:       — Под обложкой моего ежедневника.       Джейс замирает, не веря в то, что услышал. Переводит затуманенный взгляд на нее: растрепанная, полураздетая, с розовыми пятнами на щеках и блестящими глазами — она знала, что они окажутся в этой точке с самого начала.       Он не может сдержать улыбки, наблюдая, как к румянцу желания примешивается оттенок застенчивости, но послушно опускает Алисент на пол: она опирается на полку, удерживаясь в вертикальном положении, заправляет волосы за уши, пока Джейс ищет резинку. Когда он возвращается к ней, готовый снова подхватить, она молча поворачивается спиной. Ему открывается вид на красные полосы на бледной коже от врезавшихся полок — едва ли это было приятно — он ведет по ним ладонью, заставляя Алисент прогнуться: теперь она касается книг грудью — Джейс решает все же оставить бра — и смотрит на него через плечо, ожидая дальнейших действий.       Он нежно целует ее плечо, лопатку, гладит спину вдоль позвоночника, ведет ладонями по бедрам, собирая юбку гармошкой до талии — ему хочется трогать ее до бесконечности, вдыхать аромат кожи и волос, слушать, как она дышит, как тихо зовет его по имени — прямо как сейчас.       Джейс снова касается ее пальцами, распределяя влагу — Алисент упирается лбом в один из томов прямо перед ней, нетерпеливо двигает бедрами, врезаясь в пах парня. Он приспускает боксеры, одновременно надрывая зубами обертку презерватива, раскатывает его по стволу. Мелькает искушение потомить Алисент, спросить, как сильно она хочет ощутить его внутри, но это мазохизм чистейшей воды, поэтому, чуть отодвинув белье и надавив на копчик, он медленно направил член в нее.       У него мозг парализовало в моменте, так это было хорошо — он толкается глубже, погружаясь в нее до самого основания. Алисент задыхается, впиваясь пальцами в корешок толстой книги, и стонет — влажно, прекрасно — как в его фантазиях, как пару раз, не сдержавшись, стонала в его спальне в доме на острове Птиц. Одна ладонь Джейса скользит выше, чтобы собрать ее волосы, другая — направляется вперед, к клитору. Медленно лаская ее, он начинает плавно наращивать темп. Ему нужно думать о чем-то отстраненном, может, даже мерзком, чтобы продержаться дольше, особенно остро понимает парень, когда Алисент начинает стонать в голос. Она просит сильнее, и Джейс выполняет ее просьбу. Потянув на себя каштановый хвост, спрашивает, хорошо ли ей, но Алисент не в состоянии ответить — в читальном зале слышатся только рваные вздохи и шлепки.       Джейс пытается думать о младенце-Иисусе на руках у матери, когда Алисент, обернувшись, облизывает его шею. Он думает о Рафаэле, Микеланджело, Леонардо, мастере Сплинтере, но все бесполезно, когда она перекладывает его руку себе на грудь и сжимает собственной ладонью. Он сбивается с темпа, предупреждает, что близко и вот-вот кончит, но Алисент, кажется, это не волнует — она уже сама двигается на нем, откинув на плечо голову. Кончая, Джейс все же возвращается к стимуляции, вторую руку кладет ей на живот, удерживая и надавливая одновременно. Она вытягивается, привставая на носках, сбивает рукой какую-то книжку, обхватывает его сзади за шею.       Они замирают, прислушиваясь к отзвукам удовольствия в собственных телах — Джейс еще ощущает фантомную пульсацию вокруг члена, перед глазами блики, пальцы улавливают рокот ее сердца — он весь окутан этой духотой, ароматом ее тела, мягкостью форм. Это непередаваемое чувство — стоять вот так и обнимать женщину, которую любишь, о которой мечтал, которую хотел последние несколько лет, которая казалась такой недоступной, что даже не видела в нем мужчину — а потом в один вечер все переменилось.       Он не хотел, чтоб это мгновение заканчивалось — точно не так скоро, но Алисент все же отстраняется первой: стоя спиной к нему, поправляет платье, приглаживает волосы, восстанавливает ряд книг на полке и проводит по ней ладонью, будто пыль смахивает. Повернувшись к нему, стоящему на ватных ногах со спущенными штанами и частичным отсутствием сознания, она ласково касается его щеки. Джейс отмирает: ступает ей навстречу, придерживая за талию, целует, обещая: «Дай мне пятнадцать минут, и мы сделаем это снова». Он уверен, в этот раз будет лучше, дольше — это сейчас он был долго без практики… — Мне нужно отсканировать документы, — говорит она, выворачиваясь, и возвращаясь к своему месту: на улице уже совсем темно, а настольная лампа дает слабое свечение. — Дай мне минут пятнадцать.       Из здания галереи они выходят вдвоем примерно через час — отложив отправку письма в какую-то там комиссию до завтра, Алисент позволила рукам Джейса исследовать свое тело: просто касаться, целовать, мять, кое-где щекотать и легко прикусывать. Его любимая часть теперь — место прямо под линией роста волос на шее позади: обычно скрытое пышной копной, оно ассоциировалось у него с интимностью того, что происходило между ними.       Престарелый охранник провожает их странным взглядом, но Джейсу все равно — руки с поясницы Алисент он не убирает. Несмотря на поздний вечер и ноябрьскую прохладу, ему вполне комфортно в одной футболке, так горячо у него внутри. Алисент же кутается в свое пальто, накинутое поверх его джемпера, ускоряет шаг, оказавшись на улице. Они не говорят друг другу ни слова: Джейс все еще пребывает мыслях о событиях последней пары часов, бессознательно облизывает губы, сохранившие вкус Алисент. Она же просто идет прямо, настороженно поглядывая по сторонам. — Это не твой автобус? — спрашивает она, указывая в сторону приближающегося транспорта.       У Джейса так и опускается все внутри: это все? разве они не продолжат вечер у него или у нее? она не хочет как-то прокомментировать произошедшее, сказать, что ей двигало, когда она писала ему, когда поцеловала и сказала, где найти резинку? это все, конечно, было обоюдно, но Джейсу чудится, что им воспользовались — не так, чтобы он был против, но что на счет какой-то определенности: когда они увидятся вновь… увидятся ли вообще?..       Все эти вопросы, видимо, как-то отражаются на его лице, а вместе с ними раздражение и желание выяснить все прямо здесь и сейчас. Алисент смотрит на него жалобно, умоляя не открывать рот и не говорить ничего из того, что так и рвется наружу. И это злит еще больше — она же знает, какую власть имеет над ним? если не осознает весь масштаб, то может прикинуть, раз он оказался у ее ног, стоило ей чиркнуть пару букв. Или она решила, что между ними будет только секс, что ему нужен только секс? что вообще она думает на его счет?       Она делает шаг, сокращая расстояние, но останавливается не настолько близко, чтобы окружающие предположили, будто между ними что-то происходит: — Джейс, поезжай домой, пожалуйста, уже поздно, ты мерзнешь, — скомканно бросает она, косясь на тормозящий рядом с ними автобус: водитель смотрит прямо на них. — Я напишу тебе, и мы все обговорим.       Ее рука ложится ему на плечо и то ли легонько похлопывает, ободряя, то ли подталкивает к распахнувшимся дверям. Джейс не нуждается ни в том, ни в другом. И разговор ему с ней больше не требуется — все в целом ясно: она просто трусиха. В плане: предоставить доступ к своему телу у нее смелости хватало, а открыть рот и сказать, чего она от него хочет — нет. Она этого не произнесла, конечно, но Джейс чувствовал — дело в двух вещах: его возраст, точнее, разница в возрасте между ними, и дружба с его матерью. Разрушить последнюю она, вероятно, боялась даже больше.       Ничего не говоря, Джейс садится в практически пустой транспорт — Алисент ждет пока он отъедет, машет рукой зачем-то, но парень в ее сторону больше не смотрит. Интересно, напиши он ей сейчас, что заскочит еще к матери по-сыновьи поделиться тем, как провел вечер, как бы она поступила — бросилась под колеса? Естественно, он так не сделает никогда: как бы не был взбешен положением вещей, он не настолько малодушен. Но от осознания, что он не должен делать, понимания, как следует поступить не появлялось, а спросить было некого. Криган свою точку зрения уже обозначил: он считал, Джейсу надо прямо спросить Алисент, возможно ли между ними что-то — чтобы не изводить себя этими метаниями, если ответ окажется отрицательным, или быть уже вместе, если-таки «да». Старк никак не мог взять в толк, что тут такого «сложного», что это за «обстоятельства», становящиеся между ними — ему тот факт, что Алисент его маленьким на руках качала, а она ходила в одну детсадовскую группу с его матерью, вообще никак не отзывался. Другого мужчины, кому Джейс был бы готов доверить свой секрет не было — Люк бы сразу просек, о ком речь, да и у него были свои заботы — не до дел сердечных старшего брата. Интересно, какой совет дал бы отец, будь он жив.       Пару раз Джейс думал о том, чтобы аккуратно подступиться к этой теме с матерью, мол, если бы я оказался увлечен женщиной на двадцать лет старше меня, если бы существовала вероятность, что она отвечает мне взаимностью, что бы ты подумала? а если, помимо этого, я бы намекнул, что в свое время она была замужем за твоим отцом, а теперь каждый крупный праздник вы с ней вместе режете салаты и сервируете стол, это бы как-то повлияло на твое отношение? Он даже не хотел представлять реакцию матери: шок — без альтернатив — но вот по шкале от «это несмешная шутка, Джейс» до «давай-ка мы покажем тебя доктору» уровень мог варьироваться. А добавь он, что у них с «этой женщиной» случился секс — не единожды — мать точно заказала бы киллера и дала ему два поручения: устранить сначала Алисент, а потом ее саму за то, что «не уберегла» — это было бы вполне в мамином духе.       Матери они скажут обо всем в последнюю очередь. «Да о чем "всем"?!» — Джейс прислоняется лбом к оконному стеклу — ему хочется пару раз со всей дури удариться о него головой. Нет у них ничего — Алисент ему на людях даже трех связных предложений сказать не может. На что он ей, по-хорошему так: один раз она была пьяная, а он укурился настолько, что не смог держать себя в руках — это можно было бы вообще не считать; окей, они пришли к тому, чтобы «дружить по-дружески» — на этом и стоило остановиться, но иногда тормоза отказывали безвозвратно (глобально, пожалуй, и ту их прелюдию на кухне тоже не стоит учитывать); «один раз» — таково было условие Алисент, и до сегодняшнего дня, да, не без огрехов, но он его выполнял: не навязывался, не писал ей— ничего. Но именно она сама собственное же условие и нарушила: она его позвала, она поцеловала, она показала, как хочет — зачем только неясно.       Джейс не считал себя каким-то гениальным любовником: имея базовое представление о женской анатомии и пару фишек в кармане, он мог довести девушку до оргазма. Он любил женщин, любил трахаться, но трахаться с женщиной, которую любишь, которой грезил больше пяти лет — это как… это и есть исполнение желания, что он долгие годы загадывал на все подряд — на радугу, на грозу, между двумя Эйгонами — это что-то космическое. Может, Алисент почувствовала именно это, именно за этим вернулась?       Он тряхнул головой: это совершенно бессмысленно изводить себя догадками о ее мотивах — он не может проникнуть в ее голову и отследить ход мыслей. Она сказала, что напишет ему — хорошо: он посмотрит, что она ему скажет, и уже от этого будет отталкиваться. — Так и не написала, выходит, — выдержав минуту молчания по павшим нервным клеткам Джейса, не столько спросил, сколько подвел итог Криган.       Парень лишь пожал плечами — он уже не знает, как комментировать поведение Алисент. — Может она просто не умеет во всю эту тему? — предполагает друг, откидываясь на локти. Джейс оборачивается на него. — Ты что-то упоминал о ее раннем замужестве и рождении детей, вы же с дядьями ровесники? — «угу», отзывается Джейс, все еще не понимая, к чему ведет Криган. — Может, она не знает, как это «встречаться», «ходить на свидания», «узнавать человека», «говорить о своих предпочтениях», тем более делать это все с парнем на двадцать лет младше. — Не знаю, не спрашивал. — Ну так узнай на досуге, — в глазах друга искрится веселье — он ко всему в этой жизни относился так легко, что аж зависть брала. — Тебе надо научиться проявлять инициативу, мой юный друг. — Предлагаешь начать за ней ухаживать? — ерничает Джейс. — Дарить цветы, водить в театр, организовывать свидания на природе? — Ты так «ухаживаешь»? — фыркает Старк. — Неудивительно, что у тебя нет девушки, — на продемонстрированный средний палец он отвечает воздушным поцелуем. — Не обязательно с претензией на отношения это делать, раз вы двое так щепетильно относитесь к статусам — просто выбрались бы вместе в город как друзья, если угодно, — иронический смешок Джейса он игнорирует, знает, как они «подружились» в свое время, — сходили бы в кафе, прогулялись по парку. Вам надо научиться словами через рот разговаривать, и начать стоит с тем нейтральных. Она здорово придумала, когда позвала тебя картины эти смотреть — попытка была хорошая, пусть и неудавшаяся — не надо вам было трахаться в тот раз, — со знанием дела заключил он.       Надо — не надо, что уж говорить, подумал Джейс: как случилось, так случилось — сейчас уже ничего не изменить. Последний раз они виделись перед самым Новым годом — встреча вышла неожиданной, беседа неловкой, но, по-своему, это отрезвило.       Они тогда болтались с Люком по украшенной к грядущему празднеству столице. Джейс не особо любил таскаться вот так без цели, еще и среди кучи людей, но Люку удалось выманить его из берлоги обещанием платить за весь глинтвейн, который они будут пить. Они как раз только вываливались из кофейни, где взяли третий за вечер стакан: Джейс, безуспешно сдерживая хохот, как раз пригублял напиток — крепкий, пряный, прямо-таки кричащий о симпатии бариста — Люк же смешно открывал рот, пытаясь сформулировать вопрос, как брат так ловко умудрился провернуть эту флирт-аферу.       Поверхность вина клубилась паром, а рот, растянувшийся в улыбке, смешивал его с внутренним теплом и смехом.       Джейс собирался смахнуть осевшие на шарфе снежинки, когда напоролся взором на два больших карих глаза. Несмотря на в миг напрягшееся нутро, он ответил этому взгляду жадно: морозец покусал ее щеки, сделав их одного цвета с губами, волосы спутались, шарф немного съехал, открыв горло. Внимание привлек мужской локоть, на который она опиралась. Вино в желудке Джейса взбунтовалось, требуя выхода. — Тетя Алисент! — завопил Люк, видимо, проследив за взглядом брата.       Этот задорный возглас вывел их обоих из ступора: Алисент тут же посмотрела на Люка, двинувшегося к ней сквозь толпу и потащившего за собой брата. Через секунду, ушедшую на «извините» на все четыре стороны, они вдвоем уже стояли перед подругой матери. Она глянула на стаканы в их руках, на раскрасневшиеся лица обоих — лукаво улыбнулась, как в детстве, когда ловила их за какой-то шалостью, но после долгих уговоров обещала не рассказывать маме. — Привет, — поздоровался Джейс, стараясь сохранить максимально естественную улыбку — губы Алисент ответили то же «привет».       Люк с ходу начинает бомбардировать Алисент вопросами о ее житье-бытье — она даже слова вставить не успевает, потому только светло улыбается. Неожиданно рот открывает ее спутник: — Не говори мне, что это сыновья Рейниры, я и так чувствую себя рухлядью, — с притворной скорбью тянет он, — я вас помню вот такими, — его ладонь останавливается на уровне пояса, но в памяти Джейса не мелькает ни одного образа, похожего на этого мужчину: вытянутое лицо, рыжеватые волосы, хитрый прищур. — О, Боже, дядя Гвейн! — неожиданно восклицает Люк, принимаясь хлопать брата по руке, мол, помнишь-помнишь!       «Дядя Гвейн». Что-то шевелится в мозгу Джейса, но глинтвейн уже дал в голову — он не успевает поймать это воспоминание. Однако с очередным ударом брата его внезапно озаряет: дядя Гвейн, младший брат тети Алисент, постоянно шутивший казавшуюся ему уморительной… — Не дядя, юноша — зовите меня «дедушкой Гвейном», я же брат вашей бабушки.       Вот теперь он вспомнил его окончательно — десятью годами ранее он еще носил такую ублюдскую бородку. Джейсу не смешно, но он давит лыбу. — Ну насколько быстро растут чужие дети — это просто поразительно, — оглядывая их с ног до головы в очередной раз, замечает дядя Гвейн. — А приезжайте к нам на новогодних в Старомест: мы там всей хайтауэрской частью собираемся — повидаетесь с родственниками.       Люк мнется, припоминая, какое вообще сегодня число, Джейс же рапортует: — Мы уже договорились поехать на Север к моему университетскому товарищу, — через паузу добавляет без особого чувства: — к сожалению, но спасибо за приглашение. — Надо маме сказать, — вклинивается брат, — предложение ведь крутое. Всем вместе собраться в смысле. — Значит, холод выбираете, — Хайтауэр кокетливо ежится, — ну смотрите, я бы дал пару уроков, как топить девичьи сердца, — смеется он. Джей хотел было попрощаться на этой ноте, но Люка понесло: — Ему, — кивает он в сторону брата, — сейчас потребовалась буквально минута, чтоб растопить одно сердечко и получить номер его обладательницы, — он указывает на последовательность цифр, извивающуюся под именем на стаканчике и сердечко в качестве вишенки на торте этой композиции.       Дядя Гвейн одобрительно качает головой: — Мое почтение, мистер Стронг, — он ведь едва ли помнит их имена, осознает Джейс, салютует напитком и, воспользовавшись паузой, быстро выдает: — Приятно было повидаться. Счастливого вам Нового года! — Взаимно, парни, успехов вам, — искренне выдает мужчина, чуть подаваясь вперед. — Если что, дедуля Гвейн всегда на связи — спросите контакт у бабули Алисент.       Придурок, думает Джейс, прикусывая язык.       Хайтауэр обнимает сестру за плечи, губы той сжаты, а взгляд устремлен прямо на Джейса. Он понимает, что она пытается сказать: нечто вроде «вот поэтому нам не стоит даже пробовать — это противоестественно: для всех ты всегда будешь ходившим под стол мальчишкой, пока я ходила за твоим дедом, так что лучше позвони по завоеванному номеру, а мой удали».       Вежливо попрощавшись, как положено воспитанным мальчикам, братья следуют вниз по улице. До них долетает начало реплики дяди Гвейна, вновь удивляющегося, как быстро «вымахали эти мальчишки». Люк не скрывает своего восторга и чешет языком без умолку. Джейс же выпивает свой глинтвейн в два глотка. Стаканчик решает не выбрасывать.       После празднования Нового года с семьей он, действительно, улетел в Винтерфелл: кататься на сноуборде, вытряхивать снег из-за шиворота, окунать Кригана лицом в сугроб, съезжать на снегокате с подросшим Риконом и кружить его на ватрушке, пить вечерами подогретое вино, играть в настолки и карты с домашними Старка, куря на крыльце, устраивать пофлиртушки с Сарой Сноу (он только так ее и называл — по имени-фамилии, полностью), кровной сестрой Кригана. Золотое время, здорово Джейса остудившее и помогшее осознать — у него столько всего прекрасного в жизни, помимо любви к Алисент, и отказываться от радости из-за не сложившихся отношений — никак не вариант. Так что вернулся Джейс заряженным на успех: сосредоточился на учебе, умудрился отличиться на работе, так что сейчас ему прочили повышение, начал стабильно ходить в зал. В отношения вступать он все еще не собирался, так что, когда случалось, перебивался взаимным ван-найт стендом, когда нет — дрочил в душе и чувствовал себя прекрасно. — Ладно, время возвращаться, тебя ждет приветственный ужин — с трудом отрывая взгляд от опускающегося в воду солнца, говорит Старк. — Ты завтра там не газуй особо. — Да я все уже — в порядке, — усмехается Джейс: он готов, спокоен — ломка прошла и ничего не осталось.       Может, это как раз следствие того самоистязания, которым он занимался несколько месяцев к ряду — психика износилась и сил на извечные рефлексии просто-напросто не осталось, так что это проблема отмерла сама собой.       Джейс вздыхает, не желая отпускать этот день, так ему хорошо и свободно, даже после вываленной подноготной, хотя нет, пожалуй, «тем более» после рассказанного. — Фото на память, — Криган вскидывает телефон, собираясь застать товарища врасплох — чтоб потом хихикать с его недоумевающего выражения лица.       Джейс тут же поднимает к лицу козу и высовывает язык, но он все еще недостаточно расторопен — в итоге с экрана ему машет кривыми пальцами какой-то окосевший парень с габсбургской губой. Но друг лишь гордо тянет «жених» и убирает камеру в непромокаемый чехол.       

***

      Утро добрым не бывает, убеждается Джейс — он ненавидел просыпаться по будильнику. Еще и акклиматизация, мысленно попенял парень, пытаясь разлепить глаза и подняться.       Зря он обожрался вчера на ночь — его тошнило. Кроме того: он предполагал, что мощно обгорел, но по ощущениям кожа на спине отсутствовала вовсе, еще и горло неприятно саднило, так что он скоро отказался от идеи глотать. Ему предстояло ехать за Алисент в аэропорт, поэтому надо было как-то собрать себя в кучу.       Ему даже удается встать с постели и сделать шаг к двери, но в глазах темнеет, а ноги подкашиваются — он падает обратно на кровать и ложится на спину. Сейчас пройдет, Джейс позволяет себе закрыть глаза еще на минуту, но открывает их в следующий раз, когда его активно тормошит мать: Рейнира зашла в его комнату, когда поняла, что он еще не уехал, хотела поторопить, а обнаружила в обморочном состоянии и с горящим лбом.       Джейс заболел. Летом. В ту самую неделю, что выкроил съездить на море провести время с семьей.       И эта неожиданная болезнь нарушила ход отдыха не только ему, но и всем домочадцам. Мама вместо того, чтобы ходить с младшими детьми на пляж, сидела дома, следя за состоянием старшего сына: заходила к нему каждый час, проверить, не стало ли ему хуже, тревожилась, что даже после принятия жаропонижающего у него держится высокая температура — он чувствовал ее ладонь на своем лбу, даже будучи в отключке. Эйгона, Визериса и Висенью купаться водила Алисент, что тоже так себе времяпрепровождение во время отпуска — Джейс по собственному опыту знал, как тяжело с этой троицей бывает в одиночку. Хотя пока дети вели себя тише обычного — видимо, мама объяснила им ситуацию, а они подросли настолько, что стали понятливыми: в прежние года шумевшие в обеденное время на первом этаже, сейчас они вели себя тихо. То есть и детям его недуг мешал веселиться.       Джейс выползал из комнаты только в туалет и умыться: в одних трусах, но закутанный в одеяло, практически ничего не видя перед собой, исключительно благодаря мышечной памяти, добирался до нужной двери, а потом также вдоль стеночки ковылял обратно.       Он мучился бредом из-за жара и вместе с тем колотящего озноба.       Он ненавидел эти сны: ему мерещилось, что дядя Гвейн говорит ему выпить куриный бульон, чтобы иметь возможность и дальше стрелять девичьи номера, а когда парень съедает ложку, вбегает маленький Люк и кричит, что они опаздывают в школу — Джейс вскакивает с постели, но из ниоткуда взявшийся Криган толкает его в грудь, и он летит вниз со скалы: его голову разворачивает сначала вниз, а потом снова вверх, прежде чем ноги входят в воду. Джейс выныривал из этих галлюцинаций в полубессознательное состояние, в котором понимал разве что ночь или день на дворе.       Однажды он открыл глаза, когда на улице было темно — ему только что привиделось, будто он наблюдал, как еще в их харренхольском доме играют в шахматы Джоффри и отец, а, когда он подошел ближе подсказать брату ход и взглянул в лицо их противнику, обнаружил, что смотрит сам на себя.       Джейс не был уверен, что только начавшаяся фантазия не является продолжением этого дикого сновидения, но приветствовал ее как старого друга: спины парня осторожно, боясь потревожить, касалась ладонь Алисент — она провела одну полосу от левого плеча до поясницы, вторую — параллельно ей. «Рельсы-рельсы», вспомнил в конец ополоумевший мозг. А потом основания шеи коснулись сухие губы.       Она легла рядом — Джейс чуть не заскулил от облегчения: температура ее тела одновременно и охлаждала пылающее нутро, и становилась источником тепла для ледяных рук. Он был бы рад отстраниться: больной и немощный, выглядит так, будто варится внутри, Алисент может заразиться, от него, наверняка, воняет потом, но ее присутствие действует животворяще на тело и душу. Парень ерзает, с хрипом переворачиваясь, Алисент невесомо обнимает его поперек груди, шепчет что-то на счет чая у него на тумбочке, но Джейс не хочет пить — ему бы дышать ровно.       У него так много всего внутри, что распирает грудь, но он не знает, что делать с этими эмоциями: с подавляемым гневом, с пепельной горечью, с тупой болью, с пустотой. Джейс чувствует, как с уголка глаза срывается слеза и скользит по виску. Алисент перехватывает ее подушечкой пальца — той же фалангой нежнее нежного ведет по его скуле, шепчет: — Ты говорил, я в любой момент могу попросить тебя о чем угодно, помнишь? Так вот: я прошу тебя сейчас же начать выздоравливать.       Слеза капает и из второго глаза: Джейсу просто хочется, чтобы это пекло отпустило его — хотелось осень.       Он снова проваливается в дрему.