1

      Шаг, за ним второй. Она бредёт по тропе, узкой, петлевой, мхом поросшие пни дают указ направлению. Холодные капли росы на траве задевают щиколотки, и подол сарафана так и норовит уцепиться за колкий ковыль. Лес дремучим гигантом пожирает каждый луч солнца, что и так редко попадает на промозглую землю. Хвоя пахнет так резко, вбивается в ноздри, ныряет в легкие, выходя вместе с облачком пара. Буйный порыв ветра треплет волосы. Лада обхватывает свои плечи прежде, чем запнуться, и, не удержавшись, валится в крутой овраг.       Болото. Липкая тина обступает ее со всех сторон. Девушка в отвращении встряхивает руками, пытаясь сбросить с себя скользкий, зеленый перегной. Топь хлюпает торфом, поглощает таких же непутевых странников. Платье впитывает ледяную влагу, а под коленями никак не получается нащупать опору. Лада мечется в поисках коряги, поваленного дерева или корней. Наконец обращает взгляд вниз. Ткань ее одеяния окрасилась в цвет воды. Алый, багряный и глубокий, как брусничная настойка. Крик пытается вырваться из горла и лишь безмолвно скользит в безмерном пространстве. Она не может пошевелиться. Застряла. Завязла.       Светлые глаза напротив. Лада тянется к ним, обхватывая запястье — это руки сестры. Она почему-то уверена в этом, и, находя спасение, наконец встаёт на твердую поверхность. Вокруг стелется туман. Молочная дымка обволакивает каждую клетку ее тела. Кутает в пелену, баюкает и опутывает. Дурманит голову словно медовухой. Лада дышит, и, обернув руку Вереи, не находит там метки, что связывала трех сестер.       — Я не виновата. — Слетает с губ жалобно и так тихо. — И Морок не виноват, никто не виноват, прости меня.       Верея бледна и безмолвна, глаза, только что ясные, теперь с красной поволокой не моргают. Она молчит, а свеча между ними коптит ярким пламенем, языками облизывая кончики волос сестры.       — Опалишься! — Лада пытается сбить жар ладонью, не жалея кожи, но напрасно, огонь виляет от нее, все больше пожирая девушку напротив.       Верея прикладывает палец к губам, прищурившись, одними глазами молвит: — Не видишь, не слышишь, не говоришь. Что суждено — сбудется.       Лада отскакивает в сторону, потому что силуэт напротив тонет в безжалостном пламени, все больше поглощенный мраком.       Проснись.       Комната озарена первыми лучами светила, что без заботы заглядывает сквозь ставни. Оно блеклое и затерянное средь облаков, льнет к окнам, стремясь осветить простое убранство. Лада кротко поворачивает голову, Верея на соседней постели, хмурит брови и видит который сон, явно беспокойный. Чертовщина эдакая приснилась. Девушка отмахивается от мысли, неужто им одно видение пришло.       — Чур меня! — Приглушенно звучит, будто хоть раз слово божье ее берегло.       Встаёт с койки, убирает место спальное, матушка говорит: «Заправлять постель дело первое, а если ж не сделать, бесье спать там будет в твое отсутствие.» Лада бы рада спорить, да только сны тревожные ее часто посещать стали.        — И что же ты, на Ивана Купала и без венка? — Верея бродит по берегу, цветы полевые крутит с разнотравьем, вдоль реки поросшим, в плотное кольцо сплетает. — И совсем же не любопытно кто суженый тебе?       — Не любопытно, — Лада белье полоскает, даже не отвлекаясь, отвечает, — если ж он мне не мил будет, что душу себе губить?       — Тьфу ты брось! — Верея зыркнула на нее, обернувшись всем телом к сестре. — Авось кто путный подвернётся, отшельничать перестанешь, с людьми, не овцами поведешься. А гляди и…       — Да мой венок скорее в туман уплывёт, ежели не найдется дурака со мной… — Лада умолкла, громко хлопнула бельем по камню, чем вызвала множество брызг, заставляя сестру умолкнуть. — Ведьмой… Поживать готового!       Верея закусила в досаде губу. Заболталась и лишнего проронила. Стыдливо на сестру глянув, принялась фартук на поясе теребить. Венок свой цветастый на голову надела и присела рядом на кочку. Одними пальцами огладив плечо сестры, в очи постаралась заглянуть. Лада заупрямилась, принялась новую ткань в воде топить и застирывать. Сама молчит и Верее молвить слово не дает одним видом.       — Брешут все! — Вдруг вспылила. — Да если б могла, всем худо было, а так живут и горя не чают.       — Ну полно! Не гневись, — Верея, тоном стыдливым оправдать попыталась, — знаешь ведь, мы все в эту брехню не верим, я с Татой и…       — И Драганом? — Лада наконец на сестру взор бросила, глумливый, как на кутенкабестолкового, что носом тычется мимо. — Вот насмешила, брось это, Верея, дела мне нет, что он думает, как и Тата. Сельчане шепчутся, только под ноги не плюют, мол непутевая, нелюдимая, а мне и с овцами спокойней.       До обедни время текло долго. Управившись с бельем, Лада ушла до жреца. Чабрец весь у края леса оборвали, а в туман ходить боязно и нельзя. Только он может. Оказавшись у двери хижины, она дернула за толстую ручку, со скрипом отворивши вход. Пахло кровью свежей. Волот сидел на скамье, пред ним низкий стол, весь обложенный тушками зайцев. Лада скривилась от вида освежеванной плоти, но вида не подала, мало ли она при отце забитой скотины видела. Шагнула за порог, слыша, как тяжелая дверь за спиной хлопнула. Комната сразу погрузилась во тьму, лишь свечи вокруг задрожали от сквозняка.       — Принес? — Беспрекословно спросила, что не прошло мимо мужчины. Храбрится.       — Как хозяйка этого места говоришь. — Волот с ухмылкой расправил плечи, охотничий нож в его руках отразил теплые блики пламени. — Принес. Уж прости, не подам, руки вымарал.       Съерничал, видя, как девушка у самых дверей застопорилась. Одним кивком головы указал сторону.       — Вон, над погребом мешочек ситцевый, бери и иди, у меня дела еще есть.       Лада мышкой юркнула мимо мужчины. Серая шкурка убитого зверька то и дело притягивала взор, и спиной к Волоту поворачиваться вот совсем не хотелось. Перебирая пучки трав, она на запах и вид искала нужное соцветие. Жрец, кажется, и вовсе оставил ее без внимания и продолжил возиться с мясом.       — А ты на праздник, не пойдешь? — Наконец отыскав чабрец, она поднялась. Волот, вечно мрачный и молчаливый, был не частым гостем, хоть и всегда приглашенным. Отшельник на краю деревни вгонял в ужас, а его связь с нечистым миром и вовсе слыла дурной славой. Разве что, с Ладой он мог потягаться в количестве бредней в селе.       — Не пойду, тебя, ведьмы, с лихвой хватит, — беззлобно отрезал Волот. Не хаял он ее никогда, хоть и знал о молве. Ему не привыкать с людом бестолковым, трусливым якшаться, нехотя да надо.       Лада брови свела. Не в обиду говорит, и все равно на душе гадко. Поклонилась легко и с тихим: — Благодарствую за травы, — убежала.       Шумные дворы, распахнутые калитки, Лада быстрым шагом ступала по улочкам. Отовсюду были слышны кудахтанья кур и мычание коров. Прижав мешочек к груди, она спешила домой. Оставит кладь на ларе да забежит в амбар, там у сусек посох остался, овец гнать пора, вечером не до того будет.       На опушке тишь. Поле, словно блюдце на скатерти, окружено елями и берёзами. Заплутать в чаще легко, но Лада бывалая и потому сходит с тропы, сокращая путь. Овцы мирно пасутся в высокой траве, изредка блея и обращая внимание на девушку, что устроилась под деревом. Из ума смутного все не идет разговор с Вереей да сон треклятый, чтоб его черт побрал. Боязно, а в груди ноет и скребет, предчувствие нехорошее так и бьет по затылку. Быть беде, будто вот-вот из леса выйдет кто иль: «Ау» чужое, звучное слышаться будет. Все же ничего. Тишь, гладь, благодать. Лада на ноги подымается, посох в руке левой держит да овечек свистулькой зазывает. Всех согнавши в стадо, чуть позади шагает, чтобы каждую скотину видеть. Глаза, так и глядя, натыкаются на полевые цветы, яркие, солнцем пригретые. Васильки играют с ветерком, колышась в разнотравье синими всполохами. Девушка скромно обрывает стебли, крутит венок. Себя обругать хочется за эту девичью глупость, опозорится да и только, если ее венок юноша на реке словит. Убежит пятки сверкнут, след простыл, только его и видели. Уходя с поляны, венок на голову не надевает, вещает на трость, и так ладно — донесет.       Вечеря клубилась, молодежь сбегалась в центр села. Румяные девушки и юноши уже во всю разводили кострище. Дудочки и гусли звонкой трелью обвивали пляшущий и пирующий народ. Искры зарева понемногу красили горизонт, смеркалось размеренно, ночью баюкая леса. Лада сидела у зеркала, в руках теребила сломанное веретено. Дурной какой знак. Это ж где было видано, чтоб оно треснуло. Дубовое, темное, разошлось по всей длине. Нити войлока на нем спутались, превратившись в скомканный клок.       — И по что на меня старые боги гневаются, — отложив его в сторону, посмотрела в озадаченное отражение, — а может предупреждают о чем.       — Ну чего ты сидишь, — буйным вихрем в комнату влетела Верея, — это знак тебе от них, что почем дома сидеть за работой, отдыхать в этот день надо. Ты венок свой сплела? — С слегка хмельной улыбкой спросила сестра.       — Сплела. Да вот только на воду опускать — вряд ли стану, — отозвалась Лада.       Верея принялась расчесывать волосы девушки. Тонкие зубчики гребня заскользили по светлой копне, а ловкие пальцы распределили ее по две стороны головы, чтобы позже заплести. Лада фыркнула, когда на грудь упала повязанная белой лентой коса.       — Станешь. — Твердо ответила Верея. — Идем.       У старой ивы девицы пляшут, далеко зашли песни и танцы. Через костер прыгают. Парни с румяными щеками, захмелев, валятся на траву, смеются, играют, гогот стоит и кутерьма. Ладе найти место, где прибиться, хочется, да только Верея ее везде за собой тащит. Тянет в хоровод, что кольцом опоясывает жгучий костер, кружит в ритме неугомонном. Веселье льется в толпе звонким ручьем. Юноши все в ожидании, вот скоро девушки вверх по устью уйдут, в воды темные венки свои опустят. А там как судьбинушка благоволит — кто поймает, тот засватает.       — А вы вниз, вниз уходите! — Верея, Ладу за руку обхватив, Драгану машет.       Драган на Ладу смотрит недобро, так было всегда, будто сквозь тело бесплотное. Никогда в лицо не заглянет. Перед папенькой и Вереей всегда благосклонный и чуткий, а как дело до Лады, волком глядит, только зубы в оскале не сводит. Никогда она до этого зла ему не желала, кротко и безропотно мимо ходила, лишь бы упрека в глазах карих не застать. Горестно, да не досадно уже, коль юродивой он считает, никто ему перечить не станет! Сын сельского старосты, сбить бы спесь эту! Лада все оборачивается, в тень огня уходя, тот с нее глаз не спускает. Оглядывает, как с зайца шкуру снимает. Неприятно, липко, Лада плечами ведет, стряхивает с себя взор очей чужих. Полно. Не сегодня тут драк разводить.       — Какой он у тебя красивый, — под правую руку запястье тонкое ныряет, и рыжая пред самым носом оказывается, отвлекая, — и где только васильков набрала, — Тата не церемонится, не льстит, — а душистые!       — На поляне, в лесу, — Лада наспех отвечает, уже девицы первые в воду вошли по колено, — там где круг чертовской. — Девушку в недоумении оставляя, делает первый шаг.       — Да шутит она. — Верея Тате улыбается, за сестрой следом в реку входит. — Ой, холодная! — Пискнула, стоило по самые бедра погрузиться.       — А ты долго не стой!       Тата течение брызгами разгоняет, круги по воде расходятся, когда венок ярких купальниц летит из ее рук. Верея за подругой кидает подальше, смехом заливается. Шепчутся, гадают, будет ль в этом году у кого венчание. Лада совсем не спешит. Река ей по талию достает, платье мокрое к телу близко, тяжелеет. Она все стоит, сомневается, крутит синий цвет, себя в отражении видит да все же кладет на воду, чуть рукой подтолкнув. Идут всей стайкой назад, интересно девушкам жуть, никто и не заметит, как Лада отстала. А она косу распускает, хорошо гуляние да не по душе ей среди люда. Вот уж первые парни видны. Кто-то мокрый до нитки на берегу, а в руках ничего. Кто-то один венок поделить не может, а кто-то стоит прям у бережка, даже в воду не входит.       Один вот, из толпы выбивается, кожа смуглая, от углей почти плавится в приглушенном свету. На колени присев, руки вниз протянув, что-то вверх подымает, и тотчас сердце у Лады, удар пропустив, замирает, чтоб в новый бег кровь по венам пустить. Она бы эту алую, окаянную, ему пустила, чтобы бросил венок назад, где взял. Выбросил, изорвал. Щеки у Лады в миг стали пунцовые, румяные, и ежели б от смущения, то от злости было. Драган, хмурясь, противясь, держит васильки, нос морщит. Голову едва повернув, видит Ладу застывшую в отвращении. Драган взором сверлит то ее, то венок. А запах… Этот он не спутает, только Лада так пахнет — цветы полевые: можжевельник, чабрец да мелисса пряная. Чтобы гнус и комарье не одолевали, пока овец та пасет, травами вся оботрется. Мимо идет, только б шею не свернуть да не обернуться. Ведьма проклятая.       — Батюшки! — За спиной возглас. — Драган то Ладкин поймал! — И гомон вокруг.       Лада и слова молвить не успела, как Драган парню ответил:       — К берегу его прибило, пусть далече плывет, — А Ладе в глаза не смотрит, как всегда — сквозь нее, игнорирует, унижает при всех. Дальше и вовсе, не успевши понять, что происходит, видит она, как летит венок над водой. Камыши шуршат отдаленно, и только утка из них взлетает испугавшись венка.       То ли жар костра близкого, то ль вода речная в очи ее голубые попала, да только печет их, конечно, от слез. Тут Лада сколько б носом не вела, а обидно ей стало, до одури. И так тех слез она ему показывать не хочет, носом шмыгает, моргает часто. Верея к ней подбегает взъерошенная, кудахчет вокруг. Лада молчит, зубы сводит, как немая, слова и произнести не хочет единого. Вырывается, брыкается, убегает от всех. Видит только гримасу боли на лице Драгана мимолетную да какую искреннюю. Бог с ним, наверняка опечален, что Вереи венок не достался ему. Уплыл. А ее — может, оно и к лучшему было, чем с не милым, лучше к мороку.