2

      Ночь пришла та неспокойная. Буйный и обозленный Драган влетел на порог. Бранился, крушил все, под руку попавшее, в душе силы не чаял. Да почем же ему тот венок достался, прибился? Да зачем его к рукам прибрал? Зачем выкинул?       Не мог на постели улечься, все крутился как вошь на гребне. Поленья у печки сырые, трещали, распертые влагой. Каждый хруст ему был, — что кинжалом по сердцу. Неспокойно, тошно, чародейка она, заклятущая бесовница. Как могла его так изводить. Сторонился ее как мог. Так ведь наперекор всему, не рядом, так внутри всегда прорастала, вьюном оплетающим все душила и морила. За Вереей заходит он по-обычному утром, а Лада из-за стола встает с косым взглядом, проплыв мимо, лишь кивнет в знак приветствия. Двойняшки они, а разные, как луна ясная и солнце полуденное. Лада скрытная, ледяная, от сельчан далекая и нелюдимая. Только вот изнемогал от терзаний — так понурилась она, так поникла. С пренебрежением на него глядела, а слезы стояли у самых ресниц. Горделивая. Не разберешь, что в голове ее светлой творилось.       Подорвался. Накинул рубашку льняную, ворот весь растрепался, рукава еще мокрые от воды купальной, вечерней. Выскочил с дому да на берег понесся. Улицы тихие, пред зарей все еще дремлет природа. Если спать ему мысли те не дают, то прогулка хмельную голову выдует, авось и поспит час другой.       Полесье на треть туманом укутано. Драган вдоль колосьев высоких шагает, те щекотливо за полы рубашки цепляются. Мгла все отстать не хочет, и только редкая птица где-то кустах закричит. Парень ступает твердо, а реки все нет и нет. Шаг. Другой. Плывет все и отдаляется.       — И что же ты тут оставил, господин? — Голос елейный за самым затылком слышен. — Меня ищешь?       Оглянувшись, не видит он никого. Тот же лес, те же травы — ни звука, лишь тишина звенящая. В глаза точно киселя залили, мутно все, но вдалеке силуэт женский проглядеть можно. Драган почти на бег переходит.       — Лада, — без тени сомнения в голосе, — выходи! Не дури голову. — А в ответ — безмолвие.       У самой кромки тумана вот точно девушка стоит.       — Ищи! Ищи! — А голос все ближе, — Ищи, ищи, еще чуть-чуть и твоя буду! — Смеется звонко, игриво, эхом по кронам деревьев несется голос. Драган в дымку всматривается.       Лада сидит вот как есть живая, как на Ивана Купала вечерю была. Нагая только, волосы вьются, полную грудь закрывая. Не смотрит совсем на него, ухом даже ни ведет. Бедра покатые, мягкие, манящие, едва ли не в исступление его вводят. Как привороженный глаз от нее оторвать не может. Румяная и веселая, улыбкой теплой одаривает, да только не его. А то дуб раскидистый, на ветви широкой Лада ноги свесив, с мавкой воркует. Лелеет как свое дитя. Драгану тотчас не по себе стало. Волосы на затылке дыбом встали, а девушке хоть бы хны. Подозревал, что как мать его, с нечестью она дружбу и службу водит, но увидеть даже не представлял.       — Хочешь ведь, чтоб твоей стала. — Драган ушам своим не верит, Лада напротив, но губы безмолвны, а голос тот вовсе и не ее был.       Бежать надо, а как к месту прирос. Морок все не тает, а кажется лишь приобретает плотность. Сзади тень к ней крадется. Драган крикнуть ей хочет, да слова в глотке застряли. Он, как конь ретивый с точки срывается и застывает, пораженный увиденным вновь. Тень, будто юноша статный, шаль ей, сотканную из нитей искристых, на плечи кладет и рук не убирает, ему Лада будто принадлежит. По-хозяйски обнимает, подбородок на макушку кладет. Лада и не противится, оборачивается к Мороку, ласково молвит:       — Твоей стану, коль хочешь.       Драган пятится назад, от увиденного воротит. Стучит в его мозгу страхом, как молотом по наковальне, а тело будто свинцом все залили. Двигаться тяжело, обычно волевой и собранный, мужественный и бесстрашный, в ужасе отдаляется он от Лады, как во сне чертовском. И земли под ногами не чувствует. Только вода мутная, темная и ледяная. А над ним венок у поверхности плавно качается. Там, где в русле ему выше головы.       Лишь камыш зашуршал. Пузырьки воздуха вверх поплыли, распугавши лягушек.       Лада не сразу открыла глаза. Ноги ныли, до того она с берега в спальню спешила от всех этих людей, что ступни шишками наколола во тьме; а на руки и платье взглянувши спросонья, чуть не заверещала. Вся измазалась в бурой жиже, подол чернющий от грязи — упала, запнулась. Вот позорище, если матушка увидит! Девица взрослая, а за нарядом своим уследить не смогла. Глядь на койку соседнюю, а Вереи рядом не оказалось. Наверняка на сеновале с Татой уснула, ночи- то теплые, без потяг. Лада, уж совсем по-честному, была на сестру чуть обижена. Потащила та ее за собой, вот и случилось. Да и дура сама, были знаки дурные, чтоб не шастала лишний раз. Встала и к кадушке сразу пошла, заглянула — пустая.       — А сколький час то?       За окно выглянув, поняла, что едва ли рассвет начался, первый петух еще молчит, только зарница на горизонте всполохами о скором дожде предупреждает. Подумала: мол, если воды нет, сходит на реку, там платье застирает, умоется и вернется, сельчан не застав. Босая вышла с дому. И вроде все как обычно.       С плеча платье стянувши, осталась на берегу в одной тонкой сорочке. Белесая вся на просвет да делать нечего, принялась рукав вымазанный отмывать. В ветках ивы раскидистой кукушка гнездо свила. По воде звук идет тихий, кукует, а Ладе словно по темечку капает этим. Руки сами дело делают, а голова другим занята. Драган из дум все не идет. Ночь прошла — все прошло, как казалось, и все же — нет.       Неужто я так дурна собой? Чем ему так не мила, не угодна… И по новой, где-то в углах глаз соленые, жгучие копятся. Лада одной рукой щеки принялась утирать и нос раскрасневшийся. Во второй платье так сжала, что аж бусины цветастые затрещали на нитях. Ничего не поделать, не станет она унижаться, в ноги кому-то кланяться да одобрения у такого, как он, выспрашивать. А как он сказал: — Пусть далече плывет… — Да чтоб пусто ему было, за слова за такие обидные! Лада, ни себя не слыша, ни звуков вокруг, сокрушается уж который раз. Гневается на всех и вся. Морок уж подсобить мог, раз все кличут ведьмой — так хоть было бы за что. Прок бы какой службу услужил. Лада и осечься не успела, как с языка резво слетела молва:       — Вот и плыви за ним, — а сама взгляд уперла на берег другой, в туман, — уроком судьбы тебе будет. — Умолкла, себя услыхав. Да неужто такие слова, как проклятье она говорит.       И тут резко все зашумело. Ветер поднялся, гром загремел громогласно. Лада завертелась от страха как уж на сковороде, точно ливень вот-вот застучит, еще какой сильный. Едва платье по течению не отпустив, на корточках попятилась, когда слева из кустов и травы прибрежной, кто-то начал выбираться. Перепугалась жутко, и все тянулся этот момент будто вечность. Уже вскрикнуть хотела да только глазам своим не поверила — Драган.       — Помяни мое слово, так и знал, твоих рук дело.       Лада, глаза округливши, смотрит на него, будто зверя диковинного впервые застала. Пришла ведь, совсем пусто было, не души рядом. Что ж он, под водой иль в кушарях тех сидел, ее подслушивал? Выглядит Драган престранно, весь запыхавшийся, в одежде насквозь промокшей, волосы взъерошены, глаза красным слегка налились. Ноздри раздувает как бык разъяренный, отдышаться не может, словно бежал сквозь полесье с самого села. И чем снова она ему беды натворила? И сказать ничего не может, ждет Лада, пока сам начнет. С обвинениями хоть поспорить можно, нежели с неразберихой этой. А потом невзначай Лада все глазами ведет по мужчине, венок ее синий Драган, в кулаке зажавши, держит, да так вцепился, что если захочешь — не отберешь. Тут уж вопросов туча, она, снова на морок взглянув исподлобья, нахмурилась.       Это ж получается… От себя дрожью аж пробрало. И сразу от речи его опешила.       — Ты венок заговорила? Чертовщину всякую показывала? — Обвинительно, беспрекословно, грубо и четко — сквозь самые зубы прорычал. Лада аж ощетинилась от этого заявления. Обозлилась. В ответ язвительно выплюнула:       — Ага! Дел да забот у меня больше нет, венки на тебя заговаривать да ведения насылать! Может, кто проучить тебя решил из старых богов, за невежество эдакое на празднике!       — Врешь! — Шаг в ее сторону делает резкий. Лада резво в него взгляд метнула — отшатнулся назад, сохранил расстояние.       — Да на кой мне тебе врать, — сил уже нет держать руки в воде студеной. Платье на камне уложив, на колени пересела, губы поджав, а внутри все коптит от злости. Еле держится, чтоб не высказать все наболевшее.       — А что ж ты по утру на реке то забыла, ворожишь, — венок мокрый ладонь холодит, в чувства приводит. Ручейками с него бежит к самым ногам, траву с грязью мешая. Отпустить не может, не теперь. Второй раз так не оступится.       — Платье я выпачкала, а вода в кадке кончилась! Видишь ведь. — На ноги подскочив, сама к нему обратилась, как притянуло, едва ли не грудью уперлась, расстояние превратив в близость. — Да типун тебе на язык! — Взъелась пуще прежнего. — Это медовуха голову твою бестолковую вскружила, захмелевший да горячий купаться полез, и вообще…       Вздохула, глубоко да всей грудью, выпрямилась, вытянулась словно струна. А он выдохнул. Тяжело, долго. Лада знала, что не смотрит он ей в лицо, не посмеет. Но в этот раз он не сквозь, он вниз, прям по телу. Драган рядом, горячо от него, жарко, сладко и трудно. Как выдох его теплом томным повеял, а она… Лада вся оробела, щеки румяные стали, как только сама поняла, что натворила. Губу прикусив, шепотом договорила, прежде чем снова по двум сторонам разбегутся.       — Отвернись… — Еще тише. — В одном исподнем стою. Негоже на чужих женщин смотреть в чем мать родила.       — Чужих… — Произносит, чтобы ей было слышно. А в голове нагая, ни ветви. Моя. Слово это он каждой частью тела чувствует. Снова она в него проникает, одними речами способна такой огонь внутри разжигать, что до углей он сгорает и больше не тлеет. Рвется все изнутри, когда сдерживать свой порыв он не может, пусть местами они поменяются, пусть он умалишенным станет, но скажет. — А кто видел? С Мороком водишься, он видел?       Лада с пощечиной руку над ним занесла. Вот только не успела да перехватил у самой скулы. Сжал, как васильки несчастные, отбросил от себя. Она на ногах еле стоит, не шевелится, не отходит. Сил нет больше спорить, доказывать, распинаться, что не при делах она, не виновна. Брешить — не мешки ворочать, раз уперт, как баран на своем, пусть подавится.       — Ежели кто и видел, не узнаешь об этом. Как и о делах моих колдовских.       Видит, как в лице Драган кривится и мрачнеет после ее слов. Лада рану ту больную ковыряет, как гнойник вскрывает, коль верит, что ведьма, так тому и быть. Тот разворачивается, уходит от нее. А Лада не унимается, распалил, снова обидел. Как женщину обидел. В догонку бросила:       — В спину мне плюнь, авось сберегут тебя старые боги. — Лада притворно кривит губы в улыбке. Откуда эта спесь в ней ядовитая появилась? — Ты, небось, ведьм да нечисти боишься, оттого мне в глаза не смотришь, — вдохнула, — другим расскажи, с какой бесовской силой вожусь. Если смелости хватит. — Задела.       И опять время все замерло. Драган к ней обернулся, по воде рябь, Лада стоит уж по щиколотки. Плечи вздрагивают. А как он смотрит — назад только река да течение, другого пути нет. Она платье с камня схватила. В ней все тревоги души, злость и влечение перемешались, интерес взыграл так опасно, когда она в него этим платьем мокрым швырнула. Будто поможет, будто не подойдет, будто остановит это его. А он и бровью не повел, мускул на лице не дрогнул, только руки и плечи его напряглись. Драган это платье как платок отшвырнул. Наступил на самый берег, и Лада уж подумала, мол, остановится. Нет. Новый всплеск. Его руки на ее тонких предплечьях. Впервые, нет, не коснулся, в глаза посмотрел.       Лада немой стала вмиг. Только взор его карих очей видит. Теплых, как ладони на ее плечах, глубоких, как его душа, свои тайны скрывающая. Все, что накоплено, будто смыло. Как кора не березе молодой, все белым стало, без засечек и трещин. Без обид. Только все еще Драган пред ней стоит. Потому:       — Раз ведьмой быть не хочешь, утоплю, станешь русалкой.       Лада стук сердца услышала. Только не своего, ее остановилось. Все умерло. Шум крыла птицы был бы громким в этой тиши.       И все же теплые. Впервые. Нет, не руки. Губы, на ее губах.