5

      Ладе не нравятся долгие и окропленные молчанием боли прощанья. Костьми она бы легла за Верею, потому что глубоко в душе знала, с ней-то едва ли проститься с десяток сельчан придет. С Ладой долго церемониться не станут. Оплачут, посудачат и вручат под белы-рученьки Мораны. Лада бы за сестру с радостью приняла хладное прикосновение смерти. Грех за мор целого хутора на себя б взяла. Волосы бы отпустила до пят черные, точно вороное крыло. Опутывающие и одним видом дающие понять, кто пред ними. Потянулась в объятия губительные, из ее рук плащ приняла багряный, на голову его накинув, чтоб лик мрака и горя запрятать. Другим боль впредь приносить и быть ненавистной. Лишь бы Верея пила жизнь во всем ее насыщении. Но только богиня гневлива, строга и несправедлива. Жестока в своем выборе, и уже лежит в гробу бледная и бездвижная, милая и родная Верея. Не Лада, но ее часть сердечка, такого хрупкого и безутешного, затерялась где-то в белом одеянии сестры. Лада посмертный лик в себя отпечатывает, в гладь зеркала загнув последний раз, завешивает его. С глаз долой — из сердца вон! Черный обсидиан, из которого то было сплавлено, натягивал в зал похоронный морок гнетущий.       Домовина упиралась углами в каждую сторону комнаты. Разделяя собой пространство прибранное, то и дело притягивала взор. Люди уже не сновали, прощались теперь не с человеком, а с тем, что после себя он успел оставить. Тата и вовсе выходить не хотела из избы. Волот по просьбе Лады пришел, вывел подругу Вереи заплаканную. Уж вот скоро гроб выносить, а та в него лезет… Отпоил чаем, так и унес на руках в бессознательных чувствах.       Матушка духом сквозным плыла по полам избы так беззвучно и кротко. Стараясь не нарушить покой. Не могильный еще, но давно траурный и загребущий в глубины самого искреннего и некрасивого отчаяния. Рушник чистый, новый совсем, и миску с водой едва не обронила, увидев Ладу. Всплеснула руками…       — Ты ленты белые зачем заплела?! — И тут же притихла. — Снимай это одеяние. Чтоб не видела я этого больше на своем веку по такому поводу горестному…       На Ладе белый саван, такой же безликий и молчаливый, как заупокойные причитания. Это насмешка над судьбой, над собой. Заготовленное платье так и осталось лежать в их общей комнате. Как и их общие ободки из бересты крашеной. Как и их общие воспоминания, ныне ставшие одинокими клочками заплаток на истрепавшейся куколке Вереи. Теперь Лада полноправная владелица памятных событий и чувств, когда-то поделенных поровну, как яблоко, с сестрой. Равняться не на кого теперь и выслушивать наставления за щи пересоленные иль овцу плохо постриженную. Никто больше не сядет у прялки, не запоет перед сном колыбельную, косу не заплетет тугую, что аж затылок и макушку сведет. И нет в этом радости, нет ни-че-го. Зияющая дыра в похоронном наряде, без раны и крови. Лада и есть эта бездна.       — А другого и не будет, — на Верею смотря, как в свое отражение, — вот наша отрада, не воротишь сделанного.       И только договоривши, упала на пол утонувши в рыданиях безутешных.       Мужчины несли гроб с удручающим выражением лиц. Морщины скорби прорезались в уголках глаз и губ. Родители постарели быстро, будто в один день печаль сняла с них маску жизни. И обнаружив разбитые безвольные души — прибрала их к рукам. Можжевельник только-только отрастил новые синие ягоды, разбросанные на зеленом ковре, они напоминали капли слез. Соленые ручьи то и дело стекали по обветренным щекам их матери. Женщина едва успокоила Ладу, сама пообещав не проронить ни одной обжигающей: «Верее там плохо будет, придет к нам вся мокрая, попросит не плакать»       Лада держала в одной руке платочек, а другой придерживала Ганну. Старшая сестра сегодня была беспокойна. То и дело мотыляла головой, осоловелым взглядом пронзала плакальщиц. В лишайник чуть не завалилась, вступивши в яму у самой дороги, Ладе уже опостылело каждый раз ту отдергивать. Вот и поравнялась вся церемония с капищем. Каменные идолы защитным кругом стояли на некогда цветущей поляне. Сейчас вся земля на ней иссохла, истощали травы, бессмертник желтыми всполохами-точками рос у самых подножий тотемов по всему периметру сакрального круга. Волот не сразу вышел из-за столпа, а за ним и Сирин. Они выглядели пришлыми в этой толпе, но Лада была несказанно рада их присутствию. Девушка разделяла любовь к травам и однажды, когда знахарка — Сирин помогла ей вылечить страшную горячку у отца, Лада перестала ее чураться. Стала сама захаживать в гости, так и начала брать у них травы. Произнеся одними губами:       — Спасибо, что пришли, — Лада вновь уставилась в затылок впереди идущего мужчины.       Кладбище изб было жутким в своем естестве. Высоченные ноги-столбы удерживали на себе домишки. Заколоченные двери и окна, на крышах их поросла осока и зацвел мох пушистый, еще больше топя в зелени скрытое от глаз место. Были тут даже усыпальницы для матери и дитя едва на свет явившегося. Край деревни был отчужденной местностью, и, как должно, неподалеку стояла хибара Волота. Сирин жила с ним в этой же лачуге. Чем не сборище юродивых? Свои к своим тянутся, сказали бы на селе, узнав, что Лада частенько к отшельникам заглядывает. Из-за способностей своих в траволечении и заговорах проказой вездесущей Сирин накликали. Мол, не лечит, а приносит хворь в дом. И глаза проклятущие, и язык заклянущий. Лада, еще впервые с ней заговорив, поняла — просто нрав у Сирин сложный, строптивый и едва ль не мужской. Умна она, и от того горе ее. Вот и шарахаются ее трусливые и малодушные. Чем набраться чаркой с хмелем, лучше бы поучились уму и знаниям ее целительным, а бегать по-тихой за отварами все горазды.       Миг самый страшный подступает, его бы оттянуть да на вечность целую, лишь бы не прощание последнее. Драган и отец гроб впереди всех держат, так аккуратно опускают, с трепетом перину под Вереей проверяют — мягко ли ей, сладким ли сон этот вечный будет. Матушка с дрожью рук Верее в ноги крынку ставит. Руки дочери, лоб целует. Ладу трясет, колотит неимоверно, едва ль не выворачивает. Губа нижняя подергивается от всхлипов подавленных. Нервной поступью она у гроба оказывается, беззвучно с сестрой здоровается. У Ганны из рук куколку забрав, ладонью волосюшки из ниток ковыля приглаживает, задевая мягкое одеяние, под бок Вереи подкладывает. Такая же красивая как и прежде, навсегда в ее памяти юной и румяной будет. В прощании последнем к сестре клонится и тогда замечает — волосы у концов обожженные. И пятно родимое… Нет его, будто выжгли, едва ль рубец посветлевший оставили.       Ладу бьет в ознобе. Назад отшатываясь, удержаться на ногах силится, между матерью и отцом встать пытается, но, силу во всем теле утрачивая, лишь чувствует твердь рук, что под локти ее вовремя поддерживают. Обжигает прикосновение, но не заботой — удручающей жалостью. Длани, горячими касаниями до боли знакомые. Он контраст. Ледяное, вымокшее одеяние и пламенные руки на теле. Ненависть и любовь. Драган не смотрит на нее даже, поравнявшись, удерживать Ладу продолжает, что вот-вот свалится в бессознательном состоянии. Сожаление к ней едва ль сквозит в его облике, и думает Лада, что совсем безумицей стала, когда вновь руки эти загребущие на своей талии чувствует. И чуть искры с глаз не сыпятся. Сильные пальцы впиваются в ребра худые. Как на кошке облезлой — каждое пересчитать можно. А он со стойкостью стоит безмолвный и честный в том, что помочь ей хотел и сделал это, не задумываясь. Как увидел ее, стыд смыло. По реке это все уплыло тогда. Прибило к нему новые чувства, доселе глубоко зарытые, отвергнутые. Драган к ним с отторжением, но к Ладе с притяжением. Всегда таким был, неосознанно, слепо.       — Брежу иль это забота? — А ей все хуже, вот того гляди и повиснет на Драгане.       — Бредишь, Лада, — глядя, как гроб на высоту водружают, да готовятся гвозди забивать вековые, — стой спокойно, мало твоим родителям горя, еще ты хворая тут ляжешь.       — Норов у тебя суров ко всему чуждому, дышу я не так, хожу не там, делами не теми занимаюсь, еще и горюю не так, как тебе того хочется? — Мох в ногах уж просел, будто на плечи ей леший уселся и давит, давит с упором остервенелым.       — Не занозись. Я занемог уж на тебя смотреть еле живую, жалко. — А сам лишь сильнее к себе прижимает. Драгану быть б противоречием по своей натуре.       — Тогда отпусти, жалкую. — Обернулась на него. Строгий профиль, брови сведенные. Уж в уголках глаз первые морщинки собрались. Каменный, нет, кованный из железа самого стойкого, твердого. Закаленный. Молчаливый сейчас и после. Но не отпустил.       Стук. Еще, и еще. С каждым ударом тем, заколачивают не доски — в душу гвозди заколачивают. Не увидит, не услышит ее больше, не заговорит. Лада до того ногти вогнала в ладони, что следы полумесяцы багровых отпечатков сохранили глубину. Будто под дурманом, она моргала медленно и едва ли урывала фрагменты этой тризны. Как только закончился заупокойный обряд, все на поминальную трапезу двинулись. Лада тут отстала от всех, тогда-то и нагнала ее Сирин. Череда всего, что свалилось на Ладу, не давала ей грудью полной вздохнуть. Изгнание, казнь, все это ей казалось бы благословением, и на то можно б было найти утешение, но не на смерть. Для смерти нет противосилы, нет для нее смельчаков и трусов, нет озорников и послушников, нет добряков и злобод. Есть людские души, коим своя жизни нить отмерена, и коль сталось так с Вереей, то значит, загадано было. Не воротишь, ныне раба она того света, и в этом ее с огнем не сыщешь. Канула. Раскосмаченные уж выть перестали, а в Ладе вопль сидит неуемный — выхода не находит, скребет, просится наружу. Она ж не дает, не сейчас, так осквернять Верею Лада себе уж не позволит. Не ей на этом свете, ходя под солнцем, плакаться, не она в сырой избе лежит в вечном мраке.       — Себя не вини. — Сирин, кошкой крадучись, к Ладе приблизилась, не коснулась даже взором, спугнуть боялась. — Слышу, как за душой сама себя молвой нехорошей бранишь.       — Это не я говорю, — И снова глаза у Лады полны слез, уж выцветут скоренько от рыданий непрекращающихся, — это горе мое со мной говорит.       Дом — полная чаша пустил трещину. Доски скрипят недобро. В каждом дуновение сквозняка да поступь слышна замогильная. Лада отмахивается, знает, то дух Вереи тут бродит, не страшит, просто прощается. Тихий ужас лишь в ночи ее настиг. Месяц серпом остроносым стучался в окно. Тучи хмурые то набегали, то отступали, едва ль успев о кончик ночного светила уколоться. Как веретено, он их дырявил и заставлял дождь проливаться. Лишь стоило лицом к стене отвернуться, по самую макушку одеялом укутаться, как тут же чувствовала Лада прикосновения холодные. Сквозь ткань, сквозь шерсть, сквозь свое одеяние от кошмара взмокшее. Лада в постели вертелась, озноб кости щекотал, голову будто зажали в тиски, и тряска, как на телеге. Ходуном все ходило: то ль в ней, то ль в самом доме и комнате. В морок проваливаясь и выныривая, проспала она до середины ночи. Ласточки полетели под козырек крыши. Гнезда вьют весело, щебечут о чем-то своем, неизвестном. Яркая зелень, молоком парным пахнет. Лада босая выскакивает на порог. На ней сарафан цвета небесного, куча бус обвились и на шее повиснув качаются. Кокошник расписной, белый да красовался на макушке, точь диадема хрустальная. И ей все мило, и нет груза в душе, имени нет, что каждой буквой на сердце болью отзывается. На горизонте опушка, там овцы ее пасутся спокойно. Жира набираются, наедаются, шерсть лоснится и кучерявится. Только недалече, совсем рядом, стук да стук — шляпка гвоздя принимает удар и все глубже в брус вбивается. Как там, где нехорошо было, где этот стук с горем пришел. А тут дом рядом строят. Новый, большой, будет там жизнь счастливая, муж и жена — одна сатана. Детки, хозяйство. Складная жизнь. Наверное. Да то ль синяя завеса на взор Лады зашла иль это дивное ведение, но работник ей не знаком. Юноша тот крепкий, плечистый, красотой не обделенный. Кожа светлая, почти бледная, волос жгучий, темный. Кудри вьются на чубе, а улыбчивый какой… Он Ладе мил, все в нем теплится близким и кровным. Будто отмечена она его печатью неоспоримой, неразрывной.       И вот изба та изменилась. Стала вдруг зеленеть, гнить, черстветь, осока на ней зацвела, а ему и дела нет. Дальше трудится, брусья кричит подавать, а вокруг никого. Лада ж действовала не своим разумом, окликнула именем как знакомого, только звук растворился. Вроде и знает, а вспомнить не может. Парень на нее внимание наконец обратил, перелез через козырек, лестницу и ступени. Ласковый, нежный, смотрит на нее без тени сомнений, как на свою избранную.       — Это сестры твоей дом, пусть поживает, со своим нерадивым грубияном, — серые, очи у него точно лед, а того и гляди и в синеву черничную отливают, как тень найдет, — а в нашем, жизнь будет без горя.       — Моя сестрица ведь…       Лада руки чужие чувствует на талии, трепетные касания, не такие, как от Драгана там, на кладбище. Мягкие, в противовес глазам колким — елейные, чарующие, расслабляющие. Лада уже позабылась и, будто во хмелю, потянулась в объятие. Колени едва не согнулись, когда длани ее он взял в кольцо рук, зарделся сам и ее этим смутил.       — За ней поляжет, если придется, — спокойно и так бесстрастно, будто не смерти он чужой пожелал.       Иль молвить хотел еще что-то да не успел — Лада от сна отреклась, подскочила, только последнее касание ощутила. А за ним в окно распахнувшееся вылетело и прощально-трепетное:       — Спи спокойно, госпожа, сон твой охраню, скоро свидимся.       Лада в ту ночь до утра глаз не сомкнула.       Неладное заклубилось над Ладой в то же утро. Измучено поднялась она, ныла спина. От дрожи вчерашней мышцы отекли, все дубовые стали. О траву обрезалась она во время покоса. Кувшин на себя разлила. Перепекся хлеб, зачерствел до корки угольной, едва ль не осыпался в ее руках пеплом. Этот сон, Лада сразу смекнула, снова был предвестием, если в первый раз с Вереей он был четким и полным, то этот забываться стал к обеду, сказанное размылось и поблекло, а о тревожном знамении напоминал только стук о доски избы погребальной. Лада его шагами в такт мерила, до самой хибары Сирин и Волота. Дома она б вздохнуть не могла. Остывшая постель Вереи из Лады последнюю энергию вытягивала. Коль так стала стелиться ее судьба странно, стоит ей хоть в сновидениях своих разобраться. И пятно их родимое тревожит не меньше. К Ганне она ранним утром прокралась, пока та спала, подглядела — на месте ль у нее? И ведь да, то на месте оказалось. Не заставила Лада себя ждать. Кто кроме жреца и той, что ведьмой кличут на селе, в этом помочь ей могут? Взвинченная, она в единственное ныне место стремилась, где не отнесутся к ней с презрением иль отчуждением. Дорога до жилища их обветшалого была устлана цветом купины, и ядовитая роса набухала на каждом розовом лепестке. Пробираясь, она измучено вздыхала каждый раз, когда за поросший тут и там борщевик цеплялась.       — Ну и кушари развели, — чувствуя, как волосы о куст зацепились, она косу непослушную на себя дернула. Цокнула недовольно, когда ж ей претить перестало по лесам этим шататься. В ней ныне недоверие ко всему проснулось из-за смерти Вереи, — хоть сама приходи вырывай.       — А чтоб не шастали по моим саженцам, — Сирин с ухмылкой да прищуром игривым в полный рост разогнулась, в земле копаться перестав, — зачем пожаловала, Лада? Пустырник да пион, гляди, в кушарях наших не сыщу, как тебе отвар сонный делать, — оглядела ее, губы поджала, причину ее появления будто поняв, — иль наспалась вдоволь, рассказать мне чего хочешь?       У них с Волотом не богато, но чисто всегда. Знахарка беспорядок не любит, метет всегда из дому сор, склянки прозрачные, у печи копоти нет, сажа вся в огород идет, на посевы. Пахнет травами, а нередко кровью, тут как свезет зайти. Другого, увы, в этом доме не дано. Клин клином вышибают, как они делят эту опочивальню скромную Лада не знает, узнавать не решалась, но коль интерес у нее на это появился, зайдет издалека, спрашивать о сне своем не поспешит. У порожка самого тюк с войлоком стоит. Какие-то пожитки старые и вещи обрядные, точно Волоту принадлежат. Лада, заметавшись, вопросительно на знахарку глядит, та ей рукой на пень широкий указывает, шкурами тот обит для удобства. Лада садится, а Сирин до кадки идет, руки моет от земли.       — Женщина от жалости взрослеет, Лада, — не оборачиваясь к девушке, она первая решает молвить, — как на духу ты годков прибавила за эти дни.       Лада б в смущении утонула, дабы пришлось ей первой неловкие эти речи зачинать, подол сжав, сглатывает спешку, отшучивается:       — Ведьмы поэтому ль не стареют, выходит, не жалеют никого? — Улыбнувшись кисло, криво, под ноги смотрит, кончики ушей только загорелись от того, как сдерживать ей себя сложно в том, что душу терзает.              — И было б за что. Тебя вот… — Замолкла, Ладе даже показалось, что Сирин язык прикусила. — И меня, кто пожалел?       — Я не ведьма. — Головой тряхнув отрицательно, отогнала свои ж мысли назойливые. — А ты ль, сама, стареешь разве, аль хочешь сказать не жалеешь никого? — Лада решается этот вопрос задать не со зла, не с укром, просто много в ее жизни напастей неразрешенных, и тянется-то уж, как клубок пряжи запутанный — сколько за нить не тяни, только больше закрутишь, задуришься.       — Знать хочешь, почему ж во мне жалости той не осталось к люду совсем? — Сирин руки на груди сложив, на скамью нервно села, ногу на ногу закинула, закачала ей. На Ладу взор устремила прямой. — Расскажу. Коль хочешь, все расскажу, но впредь, вокруг да около не ходи, ты за ответами пришла, вижу, да не у той спрос хочешь взять. — Насупилась, зашептала. — Если ж и знавала что-то о том, мне молва на это запретна, Волот наказал.       — Боязно мне уже. — Лада вся сжалась. — Авось из деревни погонят, проклятая.       — Меня ведь не погнали, — Сирин стала мрачная, весь воздух вокруг грузной злостью окатило, — у меня муж был, молоденькой совсем выскочила я за него, такая дуреха влюбленная сделалась. Голову мне морочил, а как его стала, началось… Колотил он меня, лупил зверски, — видит Лада, как у женщины челюсть сводит в ярости болезненной, руки уж в кулаки свернулись, — я вся синяя ходила, тумаки за все были. Зато как одаривал. — Она рассмеялась, жестоко, по-женски ядовито. — Изумруды, яшма, бирюза, меха. Только блесточкой я не от камней, я от слез ходила.       — Я не знала… — Лада скуксилась, сама уж пожалела, что этот базар развела. — У кого не спрашивала, они ж отмахивались, проклятущая ты, злобы, хвори глазами желаешь.       — Женские слезы, это ж такая драгоценность, единственная, которой мужчина не должен позволять себе одаривать женщину. — Знахарка, будто не слыша ее оправданий, продолжила. — И вот стала я беремчатой, уж скоренько потуги, повитуху нашла, бабку на краю села. — Отвлеклась. — Это мать Венцены, как сталось потом. Вот она-то, была настоящая ведьма, помирала долго, мучалась, в агониях билась как черти кололи. Крышу в доме ее разобрали, все черным-черно, едва упокоилась. Так вот она меня лечила, я тогда исхудала, осунулась, волос редкий стал, бледная точно поганка. Видать кровушки он с меня хорошо попил. Она меня научила настойкам, отварам, травам. Уж тогда брешить стали, что вожусь с нечистым.       — Да единенный нечистый в твоeй жизни, это мужик непутевый! — Лада с пня подскочила, на корточки сев перед Сирин, ее ладони холодные своими обхватила. Заглянуть в глаза черные попыталась. Так б никто не посмел. — Что ж дальше…       — А дальше, — Она вздохнула так горько, что Лада себе не поверила, увидев слезы ее. Сирин не плачет — это все в хуторе знавали, да только такая же женщина она как и все, ей не чуждо, — завалился он в избу, хмеля налакался, я с тем животом да наверх, убежала. — Задребезжал голос, и она, и Лада за ней. — Он меня так оттаскал за волосы, думала темечко треснет, я отбилась, а он… Он с лестницы крутой улетел. Переломался, шею свернул. Дитя свое я потеряла, извел все нервы мне. Так ведь жалела этого ирода, лечила, поила. Как помер…       — Не уж-то решили, что ты его… — У Лады сил нет, она лбом на колени Сирин упала. Сжала теперь уж ее подол темный.       — Потом языком трепался народ, что к бабке той я ходила, чтоб с силой бесовской дружбу завести, а мужа да сына заложила им в прок. В дар отдала, принесла на поклон. — Сирин ее по голове принялась гладить, усмехнулась так страшно. Отчаяния в травнице с лихвой бы хватило на век бед, а она его хранит в себе, одна. Нерастраченное. — Теперь понимаешь, что сильнее женщин нет никого? Ни бесы, ни боги в с нашей жалостью в ряд не встанут.       Порог оглушило топотом громким и твердым. Поступь мужская и следом голос глубокий, бесцветный. Волот со мрака вернулся. Девушки в одночасье взор к нему обратили.       — Полно мне сырость в избе наводить, вставай, Лада, к Венцене пойдем.