4

      Лада не выбирала, какой ей появиться на свет белый. Не выбирала кого-то умилостивить иль в ноги навзничь кланяться. Лада выбирала вольную жизнь проживать, не зависеть от взглядов косых, брошенных вслед. Она выбирала на смертном одре быть скорее занозой кому, зазнобой непроходящей, чтобы проклинали и души в ней не чаяли одновременно. Лада выбирала жизнь. Выбирала испить всего и сполна. Даже если этим кому неугодна станет.       Потому из близняшек в мир она вышла второй. Последыш, поскребыш.Когда оказалось, что девочек две, имени для Лады сразу и не нашлось. А как говаривали, да без имени ребенок — чертенок. Цепляются к таким малюткам нечисти хитрые и алчную заинтересованность проявляют. Поспешили ж назвать Ладой. В честь богини семьи, жен добрых, красоты и плодородия. Но, как видно, поздно накликали… Не пошла девочка по стопам ожиданий чужих.       Не по сути своей она была нелюдима. Скорее отвержена. Самолюбие ее не страдало, от того что шпыняет ее детвора на селе. Авось, наоборот, понимала: не такая, другая, а может на большее она годна?       Сейчас же с каждой поступью босой убегала от главного своего обидчика. С детства Драган ее избегал, а где-то и, наоборот, прохода ей не давал. Уж давно в ней мысль засела. Изжить он, извести из деревни ее хочет. Поэтому и стала в лес чаще захаживать. Поэтому и встретила его матушку там однажды…       Лада, с коромыслом через плечо и Вереей под боком, брела от колодца глубокого, старого. Тот стоял недалече от дома, каменной кладкой обложенный, где-то глиной цвета охры помазанный. Ведра тяжелые, едва ли до половины налитые. Идут обе, шатаются, а около Вереи — парнишки младые, сыновья их соседки, рядом все кружатся, как стрекозы над озером. Помогу да дай помогу. Все подсобить пытаются, а сестра не отдает. Знает. Ладе те не подсобят.       Раньше на гуляния сельские звали обеих сестер, и то ведь Ладу больше тянули по просьбам Вереи. В хороводы ей руки протягивали через немилость, лица только не кривили. Лада плясала не скверно, пела не как соловей, но не тошно аж до отвращения, так и все же… Не мила она была, не игрива, в рот не заглядывала. Изредка улыбалась, кивала, на вопрос отвечала; сама никогда не задавала.       Вот на одно такое веселье пришла Лада уже чуть с пьяной головой. Яблочный Спас во всю разгулял толпу. Девицы постарше мужчин угощали спелыми наливными плодами. Сами очи им строили, как блудницы заправские. Играли, манили, косы у огня распускали и платья надевали такие, чтобы взбудоражить тех, кто им мил да в мужья скорые годен. Лада едва ли годков семнадцати доросла.       Уже начала ее фигура черты женственные и округлые принимать. Тело все залоснилось, кожа бархатная, как самая нежная ткань на платке расписном. Волосы в длину пустились да так, что до самой поясницы и талии тонкой могли доставать. Походка сменилась, стала плавной и грациозной, точно лебедь плывет горделивый. Все чаще матушка стала с ней и Вереей о венчании скором заговаривать. О преданном, о сокровенном, о том, что жена лишь со своим мужем должна это таинство познать и ложе делить. Да и не только ложе — быт и горести, ответственность и материнский долг. Девушки только смущались, отмахивались да отнекивались от страстей эдаких. Верея свою красоту принимала, наряды уже сама выбирала, лицо румянила народными средствами. А вот Лада, напротив, имени своего значение будто бы игнорируя, рвалась все в дела, в самостоятельность и отречение. Не искушали ее речи мужские, ухаживания заковыристые и встречи тайные, томные. Разительные отличия их характеризовали всегда. Лада — луна, холодная и далекая, отстраненная. Верея — солнце ласковое и яркое, всем лучи протянувшее. Драган их всегда так и кликал за глаза. Жаль, что Лада в тех обсуждениях частенько дурной славой окрашена была с макушки до пят. Пред другими парнями он ее поносил как мог, из последнего: пастушка она безынтересная, пресная. Рога бы ему пообломать, а то того и гляди бедолага за флюгер цепляться начнет да калитки сносить.       Лада уж людей этих беснующихся и заискивающих наблюдать не могла. Хотела сбросить весь груз осознания и отвлечься. Скверно то вышло, перебравши, смеялась будто бы невпопад, сама в пляски рвалась и на юношей заглядываться начала. Не по зову сердца, от усталости иль раздражения на себя. От хмельного разума и притворства своего ежедневного. Невнимательная, заигралась. Не уследила. Вниманием на нее не скупился один, шептался заговорщически с сидящим рядом Власом. На непутевую мало сил надо, сдастся под натиском ушлым. Делов-то.       — Похорошела, — Калман, губы от медовухи утирая, подпер подбородок рукой, на Ладу уставившись из тени, — а как пляшет.       — Да брось ты это, — Влас с недоумением ему ответил, — ты что ж, не слышал, что Драган о ней говорил? Чудаковатая она, только не кидается на людей.       — А ты и веришь всему, балда стоеросовая. — Он все глаз от Лады отнять не может. Калман думает обо всем этом по-своему, решается озвучить: — У Драгана две девицы под боком растут, едва ли не краше богини, естественно всем наплел, да чтоб не окучивали, как цветок полевой пчелы. Для себя бережет, вот и сторожит, как зеницу ока. Пес цепной, на кой ему две сдались…       Лада тем времечком подустала, платье в ногах уж заплетается, и руки до того она часто к небу вскидывала, что аж кончики пальцев колит. Запыхавшись, села на качели. Яблоко из корзины взяла, крутит его, перебрасывает. Ехидно на всех поглядывает, перепугается тут любой, если тот плод она вручит. Чуть раскачиваясь на дощечке, Калмана в толпе подмечает, и тот ведь к ней обращен. Лада брови заламывает в недоумении — чайосмелел, неужто додумается подойти? Ведь не от широкой души этот жест, а от бахвальства чрезмерного. Одинокую пастушку пригреть решил под боком, а она ребра пересчитает и не подавится. Коль с неуважением к ней идет, того же в ответ получит, не медом она его потчевать станет уж точно.       — Так вот и я про что, Ладка-то на кой черт ему сдалась, — стоит на своем, — Верея и добра, и весела, красива, влюблена в него до безумства, дом рядом строят, наверняка старшую засватает, чем эту.       — Глянь, смотрит на меня. — Калман, чуть кружку не расплескав, в бок его ткнул локтем.       — Ой, да ты попробуй подойди! — Тот его подначивает спьяну. — Палец только в рот не клади, а того глядишь по локоть оттяпает.       — Да ведь и подойду, на слабо меня взять решил? — Он поднимается, пойло свое в сторону отставляя, точь индюк весь напыщенный плечи расправляет горделиво. Жаль, не видит, что Лада уж со смеху еле сдерживается. Если ж за дуру ее считает, будет ему уроком.       — Ага, карман держи шире, помяни мое слово! — Влас в спину другу кричит, и крик тот и Калман в толпе растворяются.       По толпе пробираясь, шатается, как медведь после спячки в лесу. Пахнет брагой и мужчиной рабочим. Лада нос слегка морщит, исподлобья поглядывая. Калман себя чувствует хищником притаившимся, будто волк дикий на овечку, отбивающуюся от стада, вот-вот нападет из куста. Только Лада и не овечка вовсе, она лишь под ее шкуркой прячется. А этому-то откуда знать о ее натуре затаенной от глаз чужих недостойных? Сплетничать как бабы горазд, побирать по сусекам молву да вот Драгана рядом нет. Чем ей ответить найдет? Лада себя знает. Сама никогда не вступит в перепалку бранную, первая на рожон не полезет, а коль он сильно хочет, будет ему поворот от ворот за такое хамство. Подслушала единожды при луне Драгана и Калмана за чаркой, постеснялись бы хоть… И ведь нет — весь вечер о ней бестолковой трепались. Чего только взъелись опять, как банный лист она им. Лада, головой встряхнув, успокоилась, иначе обрушит на него все и сразу.       — Чего же ты пригорюнилась, голубушка, — Калман, на одну сторону качели облокотившись, едва стоит на ногах, — вечер тебе скрасить надо.       — А ты можешь подсобить? — Заискивающе на него взор очей обратила, в его ответных все заискрилось похотью некрасивой. Вызывающий и душный он, одним приходом нагнал раздражения.       — А могу, — воспрял духом, пуще прежнего взвинченным стал, — чего хочешь Лада?       Она лишь хмыкнула с неискренним интересом. Яблоко над самым лицом подняла. Лик у Калмана сменился, стал точь у рыбака, что сеть полную рыбы вытянул. Отошел с места своего, пред ней встал, коленями прям в ее уперевшись. А ведь предложит ему сейчас? Да неужто совсем не невинна, лиса, чаровница. Охомутать дерзнула одним лишь словом, даже не делом. Он ведомый и разомлевший к ней тянется. А еще Власа называл балдой стоеросовой… В себя уж полностью поверив, тянет ладонь грубую к наливному.       — Сладкое ль? Дашь вкусить? — То ли о ней, то ли о яблоке… Молебно блеет, сглатывает шумно, а сам на тонкую линию ключиц и плеча изящного смотрит.       Лада со стороны себя, жаль, не видит. Она бы смеялась до коликов в боках, если б ей рассказали. Яблоко перед самым носом его держит, а потом отдергивает в насмешливом жесте. Кусает добротно с хрустом мякоти и кожуры, едва ли не до самой сердцевины, так что сок по запястью бежит. Смеется как девчонка шкодливая и за спину то несчастное кидает в траву высокую. Мужчина в недоумении подвисает. Дурак неотесанный. Лада таких лиц не видала в своей жизни. Там злость и негодование, разочарование и — вот дуб-дубом — непонимание своего позора. Где видано, чтобы Калман в здравом уме так себя повел, Лада вольность ему позволила, дала почувствовать себя героем — только за все своя цена есть. Опрометчивость победила в нем, и вот результат. Как бы сильнее не рассмеяться, Лада выскальзывает из ловушки его присутствия опостылевшего.       — Сладкое, — утирается рукавом, не боясь замараться, даже дразнит безжалостно, давая понять: не на ту напал, — да не про твою честь!       Калман ее за локоть поймал. Грубо отдернул, заставляя к себе обернуться. С обидой прошипел:       — Не даром про тебя Драган говорил, — зубы обнажив, приглушенно продолжил, — что дикарка ты, к мужским рукам не приученная, так и будешь старой девой ходить.       — А ты Драгану передай, — Лада руку легко вывернула, к груди приложив в свирепости, едва разгоревшейся, — чтоб впредь волновался о моей невинности потише, а то кто и услышать может, то как треплетесь вы, будто бабки на лавке.       Побрела как можно дальше, лишь бы не услышать чего нового о себе. Уже и протрезвела совсем из-за злости. Задрала подол по колени, травы все выше и выше ближе к опушке. Березы шелестят на ветру, создавая мелодию, окутывающую пространство. Туман добрался до самого края деревни, так что горы на горизонте размылись, сливаясь с пейзажем и становясь частью необъятной равнины морока. Темень непроглядная, почти на ощупь Лада к стволам припадает, и с каждым шагом злость та, усыпленная хмелем, начинает метаться в груди. Нерастраченное плещется, затевает рассудок игру сложную. Крикливым вороном в небе вьется над ее головой. Клюет изнутри, сажей опоясывает каждое чувство гадкое. Лада губу прикусывает до боли, пинает груздь, что едва ли из-под листвы опавшей пробился. Столько в ней разного, неприятного впитано, сколько в бане ни парься, ни трись, не смоется во век. Взглядов тех осуждающих и неприязненных, речей за спиной тихо говоренных, честь обругавших. Желчью наполнены все те, кто ищут козла отпущения. А было бы за что. Лада не плачет. Не теперь, когда научилась сдачи давать. Отпора, по силе превосходящего.       «Если ж до утра не вернусь, пусть знают, что по его вине в лесу ночном сгинула».       Подарит она Драгану эту милость, а как жить он с этим будет, пусть сам разбирается. Впредь не будет Лада ему проблемой. Глубже и глубже она бредет. Далеко позади остался хутор. Сельское празднество утихает с каждой верстой. А тут и зверье может быть, и топь зыбкая. Только Лада зверья хуже людей не видала. Не своим голосом в ней говорит ненависть к Драгану. Да так бормочет, что все затмевает. Пока Лада не замечает вдалеке горящие окна избы.       Сперва Лада отчаянно пытается отвратить от себя осознание увиденного. Она знала о том, что Венцена живет в отшельничестве, Лада нередко пересекалась с ней и до этого, но то было на их родном пороге, а тут… Чужой обивать вот совсем не хотелось — да так потянуло. На Ладу вдруг накатила усталость непреодолимая. Едва переставляя ступни, девушка двинулась ближе на свет. Пихты высокорослыми защитниками стояли вокруг избы. Привратниками покоя в этом месте служили и тотемные столбы. Аккуратно касаясь ветвей пробившихся молодых деревьев, Лада добралась до входа. Она едва успела руку занести, как распахнулась дверь. Венцена возникла перед ней облаченная в длинный сарафан. Расшитый и расписной, он до самого пола доходил. Узоры причудливые бело-алые, оттеснялись бусинами то зелено-желтыми. То и вовсе как капли лазурные, брызгами разлетались по талии ушитой. Лада никогда до этого женскому платью так не завидовала по-доброму. И ведь все в ручную там вышито. Темные, почти черные волосы густой рекой спускались вниз, сливаясь с цветом одеяния. Прямые и тяжелые, они оканчивались в районе первых ребер и обрамляли бледное лицо, ярко выделяя на нем скулы. Карие глаза — тот час же вспомнился Драган, только эти смотрели на нее без отвращения, но все же с долей недовольства. И все же — краса. Понимала Лада, по что о Венцене на деревне все судачат с укором и завистью. Женщина с чистым раздражением произнесла:       — Еще слишком рано, — в пустоту мрака, в тишь глуши, только сверчки ей отозвались стрекотанием.       — Вы простите меня, — Лада постаралась недоумение скрыть, на лице проскользнувшее, — забрела по потемкам, боюсь назад далече идти, забреду не туда.       — Заходи, — Венцена лишь отворила дверь шире, Ладу в дом пропуская, — комарья напустишь.       Пахло здесь необычно. Слегка сыро и пряно. Будто в бане. Ладе вспомнились сразу сказки про банников и домовых шкодливых. Нить толстая протянута по всей комнатушке, малой, но вместительной. Травы на ней и грибы. Все горшки, орехами диковинными заполненные, стоят. Узкая скатерть, такая же расшивная, как платье хозяйки избы. Блюдце стоит с молочком, хлебушком крошенным. Брусничный цвет яркими бусинами ягод рассыпан по ткани на печке. И тепло тут, и благодатно да только все делами пышет бесовскими. Так сладко-сладко поет голосок в голове у Лады, и провались она на месте, но зазывает ее куда другой голос. Незнакомый, мужской, тихий и низкий, и оттого по затылку холодок прошелся, когда Венцена затворила дверь на засов. Да так хлопнула громко, нервозно, Лада воздух глотнула ртом, пытаясь унять дрожь. В душе ее и глазах, хрустальных крепостях, кажется стены храбрости затрещали. Шепоток будто по стенам прокрался, и тени те блеклые затрепетали. Она попятилась, пока не уперлась в скамью дубовую широкую. Женщина смутилась, лицо в ладонях пряча, и засмеялась тихонько. Закачала головой. Отмахнулась рукой будто бы от кого-то.       — Не пугайся, дитя, — волосы перекинув на одну сторону, она к печке шагнула, ухват в руки взявши, вытянула из жерла горячего котелок чугунный, весь обожженный, — ни я, ни лес тебя не обидим. Голодная?       Лада закивала быстро. А сердечко стучит, как у зайца. Венцена, звук этот будто заслышав, села напротив. От сажи обтеревшись, женщина руки через стол вытянула, в жесте приглашающем к Ладе протянула.       — Подождет, — еще раз подмахнула пальцами, приглашая к касанию, — раз только покажу, сразу все тревоги пройдут. А-то как на лешего на меня смотришь.       — А он есть? — Едва подоспела сказать с удивлением звонким.       Ладу в неверие всю погрузило. Престранно заискрились угли в топке, за спиной у Венцены свечение, глазу едва ли заметное, заплясало. Распахнулось окно, штору вытянув, заиграла та в сквозняке. Лада как зачарованная, ладони свои на нее опустила. Очарованная аурой женщины, что с томящимся спокойствием переносила все изменения пространства вокруг, Лада не поняла, как в ней самой что-то яркое теплиться начало. Тело в жар погрузилось. Как крапивой обжегшись, только рук отвернуть не захотелось. На Венцене венок был надет, цветы жухлые и завядшие обрамляли зачахшей лозой рога косули. Ладе мерещилось в тот миг, что вытянулись они ввысь, едва потолка не касаясь, а цветы расцвели бурной краской, по волосам распластавшись. Лада едва ли не вскрикнула, но женщина все внимание на себя обратила. Затягивая в омут глубокий, такой завораживающий и манящий, одними очами она Ладе молвила. Успокаивала, заверяла в своей безобидности. Колдовала. Венцена колдовала, и чем дальше то шло, тем больше спина у Лады онемевала, а вместе с ней и руки с ногами. Приливали в нее сила и мудрость, годами копившиеся в этой женщине. Последние крупицы страха крошились, как хлеб свеже-выпеченный, рассыпались, как мука пшеничная. Запястье гореть начало. Точно в месте, где их пятно сестринское родимое. Грело оно, как кот под боком разлегшийся. У Венцены рот на замке, а над ухом то бас громовой, то писк мышиный слышится. И хруст коры, и переливы листвы. Журчание ручья и камни, осыпавшиеся у подножья горы. Все смешалось, но не в гул и галдеж, а в пение природы мерное. Лада пошевелиться боялась, таинство все нарушить. И только как началось, так и закончилось все безвозвратно. Волнами, назад отступающими, отлило из нее всю тревогу. Она сосудом стала пустым, переполнявшее кануло в Лету.       Засыпала в ту ночь Лада сытой и беспечной, не зная, что только начало было положено всему колдовскому в ее жизни. Авось и спало в ней то, что годами выхода на волю ждало. Только, как сказала Венцена, еще слишком рано… Рано знать. Не видишь, не слышишь, не говоришь.       Потому Лада по утру раннему, откланявшись много раз, на волю удачи попыталась об услуге одной попросить:       — Научите меня вышивать так же искусно! — С видом, полным прошения, обратилась она к Венцене.       — Ты тропу запоминай, лес покажет. — С довольством женщина ей улыбнулась, в ответ же поклонилась и ушла в избу.       Лада, в деревню входивши, тогда не почувствовала, что сменилось в ней что-то.       Да только это события дней минувших, забытых давно. Теплым заревом воспоминаний, на восходе дня настоящего оставшимися. Сейчас же, Лада во двор родной заходила с тревогой. Еще у ворот та зародилась, закопошилась червями под кожей и лишь крепла. Личинками овода злющего, сквозь плоть она прорывалась и ломала кости не жалея ни части. Крушила все мысли. Платье в руках смятое, так и упало на самом крыльце. Матушка вся в слезах. Отца нет. Ганна в углу забилась с куклой своей.       Вереи не стало. Нашли у кромки тумана.