17. Двенадцать
9 февраля 2025, 10:48 Драко молча и напряжённо стоял у массивной двери. Его взгляд был прикован к палочке, которая появилась на полу в момент, когда они решили, что пора уходить. Гермиона заметила, как он нахмурился, прежде чем сделал шаг вперёд. Пальцы Малфоя подрагивали, когда он наклонился, чтобы поднять древко.
Грейнджер молча наблюдала, стискивая в руках клетку с груушками.
Драко выпрямился, медленно поворачивая древко в руках, убеждаясь, что это была действительно его палочка. На мгновение в лице Малфоя промелькнуло что-то странное, и Гермиона хотела спросить, что он почувствовал, но промолчала.
Малфой вздохнул, поднял палочку и, не говоря ни слова, направил её вперёд. После лёгкого движения кисти из наконечника вырвался серебристый свет, постепенно принимающий форму.
Большая грациозная борзая с открытым взглядом уставилась на Драко, размахивая огромным хвостом. Она наклонилась вперёд, опёршись на передние лапы, и игриво залаяла.
Гермиона не смогла сдержать удивлённого вздоха, когда патронус обернулся к ней и, казалось, одобрительно посмотрел ей прямо в глаза, а затем бросился к клетке, громко гавкнув. Птицы нахохлились с урчанием.
Гермиона наклонилась и осторожно протянула руку к борзой: хотела коснуться её. Но, прежде чем она смогла это сделать, серебристая собака исчезла, растворившись в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкий отблеск.
Драко опустил палочку, его лицо продолжало быть напряжённым. Гермиона буквально кожей чувствовала неловкость между ними.
— Я думал, что успею забыть каково это.
— Я тебя хорошо понимаю, — Гермиона кивнула. Драко обратился взглядом к ней.
— Теперь мы можем идти. У Выручай-комнаты хватило духу вернуть мне палочку, — он расправил плечи и постарался искренне улыбнуться, но буквально через секунду его лицо снова изменилось.
Гермиона приоткрыла рот, но так и не задала вопрос, потому что знала: ответа всё равно не будет или он будет, но такой, который она была не готова услышать. Грейнджер подошла ближе к Драко, и они вместе открыли большие двойные двери.
Перед ними был коридор Хогвартса и гобелен Варнавы Вздрюченного на том же месте, где и должен был быть — на полу.
Вдруг холодный и резкий поток ветра со всей силы подтолкнул их вперёд, и они сделали невольно два шага, покидая Выручай-комнату.
Как только Драко и Гермиона вышли, её двери захлопнулись. Громко, глухо, будто последний удар молота по гробу.
И исчезли.
Грейнджер резко обернулась и увидела перед собой стену. Драко стоял рядом с серьёзным лицом.
— Не успел, — холодно хмыкнул Малфой, крутя палочку в своих пальцах. — Хотел бросить внутрь Адское пламя.
Гермиона вздрогнула, как от лёгкого удара током.
— Я уже забыла об этом.
Драко поджал губы, чтобы не ухмыльнуться, но глаза выдавали его намерение.
— Пошли.
Коридоры были точно такими же, как Гермиона их запомнила в тот день, когда отправилась на поиски груушек: разбросанные свитки, книги, чьи-то вещи, плотные наросты грибка кордицепса в отдалённых углах школы, а в воздухе стоял тягучий запах плесени и чего-то гниющего, как в старых подвалах, куда заходишь только по крайней нужде.
Внутрь здания забрело несколько щелкунов, которые когда-то были учениками. Лоскуты старой школьной формы болтались на их изуродованных телах, а из глазниц прорастал грибок.
Тогда Грейнджер впервые за шесть лет увидела то, как Драко Малфой пользовался убивающим. Это было похоже на то, как колдовал Гарри: без сожаления и лишних мыслей.
Гермиона остановилась во дворе школы, глубоко вдыхая влажный воздух. Она закрыла глаза и ненадолго остановилась. Было холодно, от чего абсолютно все волоски на теле поднялись.
Но Грейнджер не знала, действительно ли это было от холода или от чувства триумфа, смешанного с горем и переживанием за будущее.
Небо над Хогвартсом оставалось таким же серым, но на горизонте едва угадывался тёплый отблеск заходящего солнца — слабый, почти потухший. От стен исходил запах сырости, старого камня и далёких воспоминаний. Когда-то в этом месте действительно кипела жизнь: радостные крики, смех, свист ветра от пролетающих мётел и сов.
Гермиона опустила взгляд на свои руки и заметила, что пальцы слегка дрожали. То ли от холода, то ли от переживаний. Она почувствовала, как Драко чуть повернул голову, наблюдая за ней.
— Ты в порядке? — его голос был низким и хриплым.
— Да, — ответила Грейнджер, но даже сама себе не поверила.
Гермиона ненадолго поставила клетку на землю и потянулась к сумочке. Она надела на себя горчичный анорак и застегнула.
— Тут гораздо холоднее.
Драко ничего не ответил. Грейнджер нахмурилась.
— Ты хочешь, чтобы я отдала его тебе?
— Не говори глупости, — хрипло усмехнулся Драко и поднял клетку, отдавая её Гермионе.
Что-то было не так.
Его плечи были напряжены, как у человека, ожидающего удара в спину. Гермиона шла за ним, оглядывая улицы, которые когда-то казались такими знакомыми, но теперь выглядели иначе.
Когда вдали показалась граница леса, то она поймала себя на том, что ускорила шаг. Там, впереди, ждал антиаппарационный барьер — последняя черта.
Воздух в этом месте был такой же сырой, пропитанный запахом хвои и земли. Ветки деревьев сплелись над ними в тёмный купол, сквозь который лишь изредка пробивался свет. Было тихо, даже слишком: ни птиц, ни зверей.
Они остановились у невидимой границы, которую можно было ощутить кожей. Дальше начиналось другое будущее, в котором было место только «Цикадам» — победителям и радикалам.
— Я хочу тебе кое-что передать перед тем, как мы аппарируем, — Гермиона, не смотря на Драко, засунула руку в сумку и через пару секунд вытащила медальон «Цикад». — Он ещё не промаркирован, но этим занимается Фред, — она раскрыла ладонь и протянула её Драко. — Как будет время, ты сможешь…
— Грейнджер, — медленно сказал Драко и сложил ладонь Гермионы в кулак.
Она тотчас напряглась всем телом.
— Драко? — севшим голосом сказала она, чувствуя, как внутри медленно начало что-то трескаться, как лёд под ногами. Малфой не убирал руку. Медальон он не взял.
Вот оно, что было не так.
Она не могла поверить. Нет, могла, конечно, но не хотела. Гермиона не хотела принять, что Драко снова уходил, что делал выбор в свою пользу.
Гермиона с вызовом и горечью посмотрела в его лицо, но Драко только глубоко вздохнул через рот, и она почувствовала, как его пальцы медленно сжались вокруг её ладони: не так, как делают, когда хотят успокоить, а так, когда хотят заставить кого-то понять, что всё кончено.
— Я не могу, — холодно сказал он и покачал головой с сожалеющим выражением лица так, что Гермиона почти поверила в его боль.
— Драко, пожалуйста, не говори этого, — взмолилась Грейнджер и сделала шаг вперёд, поставив клетку на землю.
Она почувствовала, как абсолютно всё внутри скрутилось в болезненный узел. Гермиона сделала один большой шаг вперёд и обняла его за шею так крепко, как только позволяли её похолодевшие и дрожащие руки.
Драко остался стоять неподвижно, его руки так и не поднялись в ответ. Но Гермиона почувствовала, как он напрягся, как замер на вдохе, словно сдерживал что-то внутри, а затем она каждой клеткой своего тела ощутила, как Драко задрожал. Гермиона вцепилась в него, вжимаясь так сильно, будто могла удержать. Будто, если бы она прижала его крепче, то Малфой смог бы передумать.
Сердце Гермионы заболело от того ужаса, что она испытывала в тот момент. Абсолютно все органы запротестовали и застонали.
Дыхание Драко стало сбивчивым, но он продолжал стоять, будто боялся, что если двинется хоть на миллиметр, то не выдержит.
— Драко… — прошептала она, не ослабляя хватки. — Ты же говорил, что…
Гермиона стояла, вцепившись в него, слушая, как в груди бешено бьётся сердце — не её, его.
— Ты знаешь, что я не могу, — ледяным тоном ответил Драко и отшатнулся. — Гермиона, тебе придётся идти одной.
Собственное имя прозвучало как последний удар в дверь, как запертый выход.
Гермиона почувствовала, как медальон в её руке холодит кожу.
Она молча смотрела на Малфоя, до последнего надеясь, что Драко передумает. Что скажет: «Ладно, чёрт с ним, давай сюда», но ничего не происходило. Драко просто стоял с пустым взглядом человека, который давно уже всё решил.
— Ты просто трус! — вдруг выкрикнула Гермиона и толкнула его в грудь ладонью, в которой до этого удерживала медальон, и он тут же упал на землю.
Драко дёрнул головой, словно эти слова ударили его по лицу. Он всегда знал, кто он. С самого начала, с рождения, с первого дня в школе.
— Гермиона… — попытался остановить её Малфой.
Она была первой, кто никогда не склонял голову перед ним. Кто смотрел на него не как на чистокровного волшебника, а как на обычного человека. Кто спорил с ним, кто злился, кто царапал его душу своими словами, кто касался его так, как никто другой. Он чувствовал к ней слишком много всего.
Раздражение. Потому что Грейнджер всегда шла наперекор, она никогда не давала ему покоя и заставляла Драко видеть себя настоящего.
Тепло. Потому что рядом с ней было легче дышать, ведь даже голос Грейнджер звучал как что-то правильное.
Боль. Потому что Гермиона смотрела так, будто он мог что-то изменить.
Любовь. Чистую, обжигающую, ошибочную, с которой он не мог жить.
— Нет! — перебила Гермиона, её голос задрожал от зарождающейся ярости. — Ты мог бы бороться! Ты мог бы что-то изменить. Но вместо этого ты стоишь здесь и пытаешься убедить меня, что ничего не можешь?
Грейнджер до боли закусила щеку изнутри и почувствовала, как прокусила кожу до крови.
— Я не тот, кто способен быть с «Цикадами», — с безразличным лицом ответил Драко, но внутри всё дрожало и стучало.
Гермиона стиснула зубы. Где-то глубоко в груди росла тяжесть, поднималась к горлу, но вместе с этим затеплилось другое чувство. Горячее, яростное.
— Знаешь, а ведь я действительно думала, что ты изменился. Что ты смог бы…
Она сглотнула, ощущая, как глаза начали наполняться слезами, но Гермиона не позволила им пролиться. Внутри всё холодело, но в то же время было мучительно жарко.
Драко почувствовал, как ладони вспотели, но он не сжимал их в кулаки — держал расслабленными, словно это могло заставить его выглядеть спокойным.
Но внутри ничего не было спокойно.
— Но в итоге всё так же, как всегда, да? — она горько усмехнулась с кривой улыбкой. — Как только становится слишком сложно, Малфой отступает.
Драко резко выдохнул, но промолчал. Малфой всегда знал, как справляться с её яростью: спорить, язвить, провоцировать, но в тот момент он не мог сказать ничего, потому что каждое слово Грейнджер обезоруживало, било в самую суть, разрезало кожу и доходило до самых костей.
— Мы могли бы вместе изменить этот мир, — её голос сорвался, но Грейнджер не отступила. — Но ты выбрал не нас.
Гермиона резко отвернулась и сжала ладони до боли. Она некоторое время смотрела на густой лес, ища там ответы на свои вопросы, прежде чем обернулась к Малфою с искаженным от злости и обиды лицом.
— Даже не нас, Драко. Ты не выбрал мир.
Малфой сжал челюсти. Он чувствовал, как внутри всё выворачивается, но снаружи оставался холодным, неподвижным. Это было хуже всего.
Драко хотел бы просто отвести взгляд, чтобы не смотреть на неё так пристально, но не мог.
— Мира больше нет, Гермиона, — холодно сказал Малфой, а потом словно кто-то сорвал спусковой крючок, и Драко грубо выпалил: — Подумай, блять, обо мне и моей матери! Ваши «Цикады» не бросятся с объятиями к предводителю «ОВИСК», ты ведь знаешь это!
Гнев так и не утих, но под ним зазияло что-то другое — боль.
— Ты больше не можешь меня так называть. Больше нет Гермионы, нет Грейнджер и нет грязнокровки, — отрывисто сказала она и ткнула пальцем в грудь. — «Цикады» относятся ко всем одинаково, а если… Чёрт, да почему я должна объяснять тебе такие элементарные вещи, Малфой?!
Это прикосновение осталось на нём как ожог.
Драко глубоко вдохнул, пытаясь держать дыхание ровным, но в груди было тесно. По спине прокатилась ледяная волна пота. Малфой хотел сказать хоть что-то. Хотел сказать, что это не из-за неё. Что он тоже не мог этого вынести.
Но промолчал.
Малфой чувствовал, как в горле пульсировал ком. Он прочистил горло и расправил плечи, будто это могло убрать его уязвимый вид.
— Не смотри на меня так, — выдавила она охрипшим голосом.
Он не моргнул.
— Как, блять, Гермиона?! — вырвалось более грубо, чем он ожидал.
Собственное имя резало слух.
Драко сделал шаг к ней, но Гермиона тут же отступила назад, сжимая клетку так, что костяшки побелели.
— Как будто тебе жаль, — и нахмурилась, пытаясь удержать порыв злости в себе. — Ты мог бы… — начала она, но осеклась, покачала головой и сжала губы.
Мог бы. Драко столько раз слышал это слово.
Мог бы остаться. Мог бы сделать шаг. Мог бы схватить её за руку, пойти вперёд, наплевав на всё.
Но он не сделал. Она шагнула назад ещё раз. Потом ещё.
Драко вдруг осознал, что хочет сказать что-то, любое слово, но язык стал онемевшим.
— Я никогда не смогу стать одним из вас. Моя мать не сможет, — через сомкнутые от обиды и злости челюсти проговорил Малфой. — Но ты знаешь, Грейнджер, что ты была для меня важна.
— Важна… Так докажи это и иди со мной, Драко! — выкрикнула Гермиона, и голос её сорвался.
— Прекрати.
— Конечно, — шёпотом ответила Гермиона с безразличным лицом, но Драко видел, что ещё минута, и она заплачет: глаза Грейнджер были красными. — Пока, Малфой.
Она сделала несколько шагов назад и с треском, раздавшимся в воздухе, трансгрессировала.
Драко поднял медальон «Цикад» и крепко сжал его в ладони. Малфой смотрел в темноту леса, и впервые за долгое время ему было действительно холодно.
Драко.
Малфой.
Вдруг по щеке скатилась слеза. И ещё одна.
В тот момент последний год казался самым тяжёлым испытанием для её души. Гермиона медленно опустилась на колени и не удержала судорожный всхлип. Она разрешила себе заплакать.
Драко.
Малфой.
Потом, если оставалось время, Гермиона отправлялась в «Суонси». В лаборатории учёные говорили о прогрессе, но слова терялись в пространстве. Она слушала, кивала, задавала вопросы, которые казались важными, но при этом не имели значения.
По словам Рауля, они были на пороге великого открытия. Гермиона слышала это трижды четырнадцатого и двадцатого июня.
А сам Рауль всегда был рядом, как тень в солнечный день: незаметный, но неизменно присутствующий. За месяц их случайных и намеренных встреч они снова вернулись к тому, с чего начинали в момент, когда Тёрнер оказался у «Цикад»: Рауль ухаживал, а Гермиона делала вид, что её всё устраивает. Иногда он брал Грейнджер за руку, когда она сидела около кровати Джинни. Легко, почти невесомо, проверяя. Грейнджер разрешала ему это, потому что дыра внутри неё на мгновение зарастала, особенно в моменты, когда ей удавалось думать, что это был Малфой. У Гермионы почти получалось детально представлять его лицо, даже небольшой шрам около уха.
Во всех этих касаниях Тёрнера было столько сдержанной нежности, что, казалось, он сам боялся того, насколько сильно может любить.
Она чувствовала благодарность, лёгкую привязанность и уважение к его тихой стойкости. Рауль умел быть внимательным, Гермиона же умела делать вид, что этого было достаточно.
Рон всё это время держался на дистанции: он продолжал играть в хорошего друга, хотя Гарри уверял Грейнджер в том, что он всё ещё очень её любит. Но словно Уизли тоже понимал, что момент был упущен.
Грейнджер знала, что после ночи всегда наступает день, но эта ночь была самой тяжёлой для неё.
В свободное время Гермиона любила просто сидеть и смотреть на Джинни. Наблюдать за тем, как медленно поднималась её грудь, как едва заметно дрожали веки. Этот ритм — дыхание — был единственным, что связывало Джинни с миром.
Живот был уже виден, и, по словам врачей, плоду, на удивление, ничего не угрожало, он получал всё необходимое и развивался в соответствии с нормой. Чтобы стабилизировать состояние Уизли, её ввели в искусственную магическую кому. Больше Гермиона не видела того пустого взгляда.
Таким образом, грибок за четыре месяца поразил всего двенадцать процентов её мозга, но этого ужаса было уже достаточно, чтобы иметь шанс никогда не вернуть Уизли к обычной жизни.
Все воспринимали её как эксперимент, но Гермиона видела, насколько больно семье Уизли и Гарри.
Она честно пыталась поддерживать Поттера всеми своими силами, и это изматывало настолько, что вечер обычно заканчивался поздним ужином и свободным временем в кровати с книгой.
Гермиона как обычно откинула одеяло усталым движением, но её сердце дало короткий сбой, прежде чем ускориться.
Взгляд зацепился за что-то неуместное — тонкий, аккуратно сложенный вдвое лист бумаги.
Она не спешила тянуться за бумагой, как будто сам факт её существования менял что-то важное. Но всё же Грейнджер смогла взять его в ладони.
Бумага не пахла ничем — ни чернилами, ни им, ни даже воздухом другого места. И всё же в ней было больше от Драко, чем во всех его словах, сказанных когда-либо вслух.
Она развернула письмо медленно, как будто растягивая момент между «до» и «после».
Гермиона смотрела на эти буквы, чёрные, выведенные твёрдой, сдержанной рукой, и почувствовала, как что-то внутри неё сжалось в тонкую острую линию. Она ненавидела его за это. За то, что он умел так точно попадать в те части неё, которые она прятала даже от себя самой.
Первыми двумя строчками было обращение: «Mon trésor.»
И вдруг воздух стал гуще, как вода, через которую нужно продвигаться, чтобы просто вдохнуть. Сомнений не осталось. Внутри Грейнджер всё изменилось, как будто эти два слова разбили что-то важное, не подлежащее ремонту.
Гермиона судорожно перечитала их снова, будто надеясь, что за время короткой паузы буквы изменились, но они оставались прежними — ровными, аккуратными, выведенными рукой, которая когда-то бескомпромиссно касалась её кожи.
Она ненавидела его. И ненавидела себя за то, что ненависть была не единственным, что она чувствовала.
Драко.
Малфой.
***
Ветер хлестал по щекам, а в лёгких пульсировал огонь. В ушах стоял гул крови, а в голове билась единственная мысль — бежать, бежать, не останавливаться. Слёзы жгли глаза, и Гермиона не была уверена, от чего: от холода или от того, что она только что оставила за спиной. Ярость от несправедливости заставляла её захлебываться. Одно слово «ненавижу» выражало отношение Грейнджер ко всему миру в тот момент и, в частности, к Драко Малфою. Руки всё ещё стискивали клетку так, что болели пальцы. Она слышала его голос в своей голове и мечтала утратить абсолютно все органы чувств. Центр нейронаук в университете Суонси был размыт из-за слёз, которые пришлось поспешно стереть с лица. Грейнджер обошла все препятствия, которые поставили от инфицированных, а потом дрожащей рукой вытащила из-под кофты и анорака свой медальон. Главные двери ненадолго открылись. На входе, за плотным стеклом, сидели двое крупных парней, которые тут же наставили на неё палочки. Но Гермиона знала, что они магглы: выдавало положение древка в ладони. На столе лежало два пистолета. Она показала медальон стороной, где был выгравирован её номер вместе с именем и фамилией. Гермиона Грейнджер, ноль, ноль, ноль, ноль, два. — Позовите Гарри Поттера и Рональда Уизли, — строго произнесла Гермиона, расправив плечи. Голоса охранников были приглушены толстым стеклом, но Грейнджер видела, как один из них что-то сказал другому, не опуская палочку. Она чувствовала себя разбитой, растоптанной и разорванной, буквально уничтоженной, но стоило взять себя в руки, потому что снова жалеть себя Грейнджер не собиралась. Гермиона зачесала волосы назад рукой и судорожно выдохнула. Лёгкие болели после бега. Один из мужчин убрал палочку и, склонившись к старому переговорному устройству, произнёс: — Говорит пост у входа. Нам нужна вторая линия, — было ещё пару слов, которые она не разобрала, прежде чем не услышала: — Гермиона Грейнджер вернулась.***
Ей разрешили сесть на жёсткую скамейку у бетонной стены на контрольно-пропускном пункте. По правилам нужно было пройти краткий медосмотр, если ты выходил из «Суонси», но врача на месте не было — обед. Гермиона провела ладонью по лицу, пальцы скользнули по вискам, как будто бы это могло смахнуть усталость. На стене тикали часы. Тихо, но настойчиво. Через две минуты этой пытки Грейнджер взмахнула палочкой, и они вдруг перестали идти. По коридорам начали раздаваться торопливые и тяжёлые шаги. Дверь на контрольно-пропускном пункте распахнулась и ударилась об бетонную стену. — Гермиона! Гарри. Это был голос Гарри. Она быстрым движением встала в тот самый момент, когда он, задыхаясь, подбежал и заключил в крепкие объятия. Тёплые руки и его дыхание у самого виска будто прорвали плотину, удерживающую её последние силы. Грейнджер вжалась в него, цепляясь изо всех оставшихся сил. Поттер стал единственной твёрдой точкой в этом разрушившимся мире. — Какое сегодня число, Гарри? — её голос был тихим, почти неслышимым, но Поттер всё равно ответил мгновенно: — Двадцать седьмое мая. Внутри с громким звуком что-то оборвалось. Не прошло и двух недель с того дня, как она покинула бомбоубежище: время в Выручай-комнате действительно шло по-другому. Гермиона задрожала, крепче сжав руки на его спине. — Двадцать седьмое мая, — повторила она шёпотом, позволяя себе распробовать это. Гарри только сильнее прижал Грейнджер к себе, не задавая вопросов. — Я пришла не одна… — Мерлин, не говори мне… Гермиона медленно расцепила руки на спине Поттера и наклонилась к клетке, чтобы поднять её на уровень глаз Гарри. Птицы нахохлились и заурчали. Поттер снял очки, чтобы незаметно стереть мелкие слёзы в уголках глаз.***
Её осмотрели вдоль и поперек. Первые двадцать минут этим занималась низкая полная девушка с прямыми волосами, а потом в кабинет вошёл Рауль. Он совсем не изменился: коротко подстриженные машинкой волосы, широкие брови и овальное лицо с выраженными скулами. — Я рад, что ты вернулась так быстро, — он действительно выглядел счастливым: спокойное лицо, лёгкая улыбка. Тёрнер сделал несколько шагов вперёд и раскинул руки, намекая на объятия. Гермиона натянуто улыбнулась и мягко прижалась к Раулю. Женщина, до этого занимающаяся осмотром Гермионы, тихо хихикнула, приподнимая уголки губ. — В ходе осмотра ничего опасного не выявлено, но мистер Поттер порекомендовал взять кровь на экспресс-тест. — Я как раз пришёл за этим. Присядь, — Рауль мягко отстранился и пододвинул стул. Гермиона протянула ему руку. Тёрнер присел напротив, и его движения были плавными, почти ленивыми. Он выглядел так, будто всегда находился на грани между искренней заботой и отработанными жестами. Его руки были тёплыми и крепкими, почти как… Грейнджер покачала головой, нахмурившись. — Ты хорошо держишься, — сказал он, не отрывая взгляда от пробирки с кровью. Гермиона не ответила. Она смотрела на белую стену за его спиной, где когда-то, должно быть, висел плакат, но там остался только светлый прямоугольник на фоне выцветшей краски. — Минут через семь будет готово, — сказал он, улыбнувшись так, как улыбаются люди, когда хотят, чтобы ты поверил, что всё в порядке. В комнате стало тихо. Было слышно как капает вода где-то за стеной и как воздух выходит из лёгких. Гермиона смотрела на свои руки. Они были такими же, как и всегда, но чувствовались иначе. — Спасибо, Рауль. Он приложил небольшой кусочек ваты к вене Грейнджер, задержав ладонь там дольше, чем следовало.***
Гермиона сидела у небольшого стола, обхватив ладонями тёплую кружку с чаем. Пар поднимался тонкими, почти невидимыми лентами, растворяясь в тусклом свете настольной лампы. Гарри сидел напротив, чуть склонив голову. На спинке кресла висел горчичный анорак. Поттер поднял взгляд на Грейнджер. — Ты уходила в сером анораке Рона или мне показалось? — голос его был спокоен, но в интонации чувствовалась осторожность. А Рон, собственно, отсыпался после суточного дежурства, но Гермиона уже представляла его реакцию на её появление. Он бы улыбался, она, несомненно, тоже. Грейнджер скучала по Рону и Гарри. Гермиона посмотрела на анорак, желудок болезненно сжался, и она задумалась буквально на секунду, прежде чем без колебаний ответила: — Тебе показалось. Гарри кивнул, не споря. За окном моросил мелкий дождь, и его равномерный стук по водоотливу казался единственным честным звуком в этой комнате. — Гермиона. — Прошу, дай мне несколько дней, чтобы восстановиться, — покачала головой Грейнджер и нахмурилась. — И, возможно, я смогу всё рассказать. — Ты же знаешь… — начал Поттер, и в этом человеке Гермиона действительно увидела будущего отца. — Гарри, — она тепло улыбнулась через силу и положила свою ладонь поверх ладони друга. — Мы можем поговорить о том, как идут дела в «Суонси» или о том, что будет на ужин? — Ты собираешься остаться? — На ночь, — кивнула Грейнджер. — Оставайся навсегда, Гермиона. — Аберфорту будет тяжело одному, — отмахнулась она и погладила ладонь Гарри большим пальцем. — А вы, мальчики, отлично справляетесь без меня. — Рон будет рад тебя увидеть. — И я его, — кивнула Грейнджер и поставила кружку с чаем на стол. — У вас есть шанс… начать всё заново? — осторожно спросил Поттер. — Он будет всегда, — соврала Гермиона и закусила щеку изнутри. Гарри что-то ещё спрашивал на протяжении часа. Она кивала, вставляла короткие фразы, умело переплетая полуправду с безобидными деталями. Но всё же врать приходилось нагло, с тем холодным спокойствием, которое Гермиона когда-то ненавидела в других. Теперь оно было её единственным щитом. Грейнджер отвела взгляд, уставившись в окно. Её лицо в стекле казалось чужим: усталым, с застывшей грустью в глазах. — А после ты сразу вернулась? — Гарри смотрел на неё, прищурившись, как будто искал в ответах что-то, что не укладывалось в его картину. Гермиона не обернулась. — Сразу, — ответила она, делая вид, что её взгляд занят чем-то важным за окном, хотя там не было ничего, кроме блёклой улицы и мутных луж. Молчание между ними сгустилось, стало ощутимым, как холодный воздух в плохо отапливаемой комнате. Гарри больше не задавал вопросов. Он просто смотрел: не на неё, а сквозь. Интуиция подсказывала ему больше. Гермиона сделала глоток остывшего чая. В горле стало горько от осознания, что Драко Люциус Малфой второй раз в жизни повёл себя как трус.***
Холодный свет ламп цеплялся за гладкие поверхности, отражаясь в потускневших зеркалах и скользя по стенам, облицованным серо-белым кафелем. Гермиона вошла в одну из кабинок, задёрнув белую шторку. Было узко, тесно, но в этом было что-то утешающее: пространство, которое можно контролировать. Вода обрушилась на неё с гулким равнодушным шумом, и в этой оглушающей какофонии было что-то утешительное. Пар начал наполнять пространство. Горячие струи обожгли кожу, оставляя красные пятна на плечах, шее и ключицах. Гермиона закрыла глаза и позволила воде стекать. Она медленно провела по плечам и зашипела от прикосновения к ноющей коже. Потом провела снова, распробовав это болезненное ощущение. Вдруг руки задвигались по телу резко, почти грубо. Она яростно начала растирать ладонями кожу: плечи, шею, руки, — будто под этим тонким слоем эпидермиса скрывались следы, которые нужно было выскрести до крови. Пальцы скользили по горячему телу с такой силой, что кожа ещё больше краснела, но этого было недостаточно. Она начала проводить по телу ногтями и делать это ещё сильнее, как будто могла стереть не только грязь, но и воспоминание о Малфое. Драко. Драко. Драко. Она не сдерживалась. Рёв воды заглушал её дыхание, приглушал всхлипы, превращая их в неразборчивый шум, не требующий объяснений. Кожа горела, но Гермиона не остановилась. Она чувствовала, как тепло проникает под кожу, вглубь, туда, где должно было стать легче. Но легче не становилось. Тело казалось пустым сосудом, наполненным только горячей водой и усталостью. Гермиона стояла под тонкой струёй ещё долго, смотря в одну точку на кафеле. Красную кожу жгло, но это было единственное, что она могла контролировать. Она влюбилась не в тепло, а в холод. Не в обещания, а в острые углы, за которые можно было порезаться до крови. Он был резким, порывистым, нелогичным, и именно это притягивало её, как море притягивало тех, кто не умел плавать. Малфой не был ни добрым, ни надёжным. Он отстранился в самый важный момент. Гермиона знала его худшие стороны и оставалась рядом. Знала, как он срывался на словах, как прятал страх за сарказмом, как ненавидел себя сильнее, чем его ненавидели другие. Малфой был стеной, в которую можно биться снова и снова, и всё равно находить в этом какое-то извращённое утешение. Драко не умел говорить о своих чувствах, зато умел стоять рядом, когда становилось по-настоящему страшно. Гермиона провела рукой по животу, будто ища точку опоры, но пальцы скользнули дальше. Он не носил броню, он сам был бронёй. Для неё. Гермиона почувствовала, как ослабли колени и практически подкосились от очередного мягкого движения. Она плавно сделала несколько круговых движений, проверяя, принадлежит ли эта кожа ей самой. Пальцы скользили неуверенно, будто искали не наслаждение, а подтверждение, что Грейнджер ещё способна что-то чувствовать без его участия. Получалось совсем не так. Словно Малфой всегда знал, как правильно её касаться, а она сама — нет. Это было механикой, а не алхимией. Слишком ровно, слишком правильно, без искры. Горячая вода всё ещё текла, но внутри было пусто настолько, что температура не имела значения. Гермиона закрыла глаза и прикусила губу, чтобы не издать ни звука. В памяти вспыхивали прикосновения Малфоя — уверенные, точные, словно он читал её тело, как открытую книгу, в то время как она сама путалась в словах. Это было не освобождение, а тщетная попытка вернуть себе то, что никогда ей полностью не принадлежало. Гермиона тяжело выдохнула через рот и прижалась лбом к плитке. Ноги были ватными. Хотелось сесть на пол и разрыдаться снова.***
Дни складывались в одну длинную серую полосу. Гермиона жила по расписанию и больше напоминала механизм, чем живого человека, но при этом наслаждалась такой жизнью. Утро начиналось с инвентаризации: списки, числа, категории — абсолютно всё было под контролем. Всё, кроме неё самой. После инвентаризации она переходила к детям. Алгебра. Простые уравнения, строгие формулы, в которых всегда можно найти X, если знаешь правила. Дети задавали вопросы, Гермиона отвечала. Их глаза блестели любопытством, а она не могла быть такой же заинтересованной в преподавании, потому что единственным её желанием было лечь в постель и не шевелиться ещё несколько лет. После уроков Гермиона отправлялась в сад. Земля под ногтями, запах сырой травы, прохладный ветер, трогающий кожу. Помогать Невиллу казалось медитативным занятием, но даже в этом месте её мысли возвращались к одному и тому же.«Mon trésor,
Редклифф-Гарденс, 37
22 июня, 17:00»
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!