Гнетущие надежды

— Ирина Алексеевна, я проконсультировался с нашим онкологом. Острый миелобластный лейкоз. У взрослых встречается очень редко, но шансы неплохие. Нужно будет, конечно, все пересдать, будете наблюдаться уже у него. — этот мужчина все так же картавил, как и раньше, все так же смущенно отводил от нее взгляд, отличали его теперь лишь несколько новых морщин, но смотреть на человека, выносящего такой страшный для нее вердикт, как прежде уже не могла. — Вы не замечали раньше излишнюю кровоточивость? — У меня свертываемость всегда была плохая. — отбросила этот листок, в один миг перечеркнувший все ее прежние планы. — Какая статистика? — До двадцати - двадцати пяти процентов успешного лечения. Но Вы знаете, как работает эта статистика. Вы можете остаться у нас, но сами знаете, что российские онкодиспансеры забиты. Чтобы не потерять такое драгоценное сейчас время в очередях, нужно попробовать поискать что-то за границей. Израиль, например. Им равных в успехах в гематологии нет. — наверное, был бы перед ним чужой человек, пациент с ни о чем не говорящим ему именем, мужчина не теребил бы эту злосчастную ручку, а тонкие губы не дрожали. Он привык к такому. Но не привык к такому у знакомых ему людей, которых он знал хоть и давно, но очень хорошо. — Я поняла. Спасибо. — сухо обрубила. Единственное, чего хотелось, - бежать отсюда без оглядки. И желательно проснуться. И забыть обо всем. Навалившееся известие никак не могло связаться с реальностью. Ирина затеяла это посещение врача, чтобы спасти свою теорию о хронической усталости, причиной которой могли быть вечные недосыпы, ночные смены и работа на износ, но в результате тихо похоронила ее, узнав куда более страшное. Весь день проколесила по набережной в попытках хотя бы как-то обуздать рой мыслей в голове — тщетно. Пока ехала в метро домой потухла окончательно, а стены вагона заставили с десяток раз поверить во что-то хорошее и в этом же разочароваться. В ее голове уже всплыли самые безобразные сюжеты развития событий, изъедающие изнутри. — Ир, ты? — спросил из гостиной Николай, когда женщина хлопнула дверью, но вместо повседневного "Я дома." промолчала. — Добрый вечер. — Ирина промела все так же молча мимо, красноречиво захлопнув дверь в спальню. Такое поведение было несвойственно для жены, но Николай все же решил переждать эту непонятную бурю. Обо всем подумает и спросит завтра, а сегодня придется все-таки коротать время за ужином в гордом одиночестве. Как и думал, Ирина уже спала, когда он посмел нарушить ее полное одиночество в спальне. Отвернулась от его половины, поджала под себя ноги, что было странным для летнего зноя. Наверное, этот вечер был бы полон еще странностей для Николая, если бы он все же не улегся, посмев упокоить увесистую руку на теле жены.

***

С усилием распахнув глаза, встречая сразу же яркий свет, пробирающийся сквозь щель в шторах и заставляющий тотчас зажмуриться, Ирина поняла: встать она не может. Силы будто растворились в воздухе этой комнаты и еще вчерашняя активность сегодня упорно молчала. Назойливый будильник был заткнут, а рука наконец нашла опору в тумбе. С огромным усилием поднявшись и с десяток раз преодолев желание рухнуть обратно, Ирина все же вышла на кухню, где уже завтракал ее муж. Женщина все так же, как и вчера, прошла молча, взяла чашку и превратила кипяток в ней в крепкий кофе, села напротив. Николай лишь поднял взгляд, совсем и не зная, с каких вопросов начать. — Ты, наверное, хотел спросить, была ли я в больнице? Забегался, забыл, я понимаю. Я тебе об этом говорила. — начала разговор первая, осматривая лицо мужа. — Да, я была. Ты, наверное, хочешь поинтересоваться, что там сказали? — Ирина выдержала паузу, тем самым выдавая обескураженному супругу шанс подготовиться к следующим новостям. Хотя ей не давал такого шанса никто. — У меня лейкоз, Коля. — всхлипнула, роняя на стол чашку. Рассказать это для нее было даже сложнее, чем услышать самой. Но слезы все же сдержала. — Ты, может, все-таки что-то скажешь?! — не могла спокойно смотреть на его растерянность и безучастность в том, что она только что сказала. — Что врачи сказали? — Посоветовали ехать в Израиль. Там лечение эффективнее. Но нужны деньги, Коль. — Ирина впервые в жизни настолько сильно нуждалась не только в словах, но и в действиях мужа. — Я даже не знаю, Ир, где их взять... Ты сама знаешь, у нас их нет. — да, мужчина напротив мог достать деньги на ужин в лучшем ресторане Москвы. Да, он мог запросто достать связи, чтобы занять деньги на новый автомобиль. Да, этот человек мог оплатить себе какие-то новые и бесполезные курсы. Но этот мужчина напротив не мог дать ей даже надежду, а лишь говорил, что денег на лечение смертельного недуга своей жены, столько отдавшей для него за все эти годы, нет. — Спасибо, Коль. Приятного аппетита. — Ирина вскочила, совсем забыв о недопитом кофе. О поддержке единственного человека, на которого она рассчитывала, теперь пришлось забыть. И это было, наверное, больнее всего. Спустя пару десятков минут входная дверь захлопнулась. Ирина ушла. Возможно, это и было радикально с ее стороны, но Павлова совсем устала от вечной беззаботности Николая. Как ей реагировать на его безразличие к ее внезапно возникшей, крайне опасной проблеме? Неужели он действительно готов ее уже похоронить, даже не дав шанса на спасение? Внутри все еще теплилась надежда, что он, задумавшись, сможет ей помочь хоть чем-то. Вокруг неизменно кипела жизнь, полная суеты и проблем у каждого прохожего, и лишь она неторопливо шагала по тротуару, совсем потерянная в своих мыслях и уже неуверенная в своем будущем. Она была совсем одинокой в своей распространенной в мире проблеме. Теперь ей было будто чуждо все ее окружение.

***

Вечерняя суета на московских улицах продолжалась, а пробки и не собирались уходить с обширных шоссе, забирая все время уставших и злых водителей, возвращающихся с работы. И только в квартире Геннадия существовал какой-то свой счет времени. Он, снова закрывшись в своей библиотеке, заполненной рукописями различной выдержки, книгами и неисчислимыми диссертациями самого Кривицкого, совсем не собирался встречать гостей, когда в дверь настойчиво постучали. Так смело в его крохотный, но такой комфортный для него самого мир мог ломиться только один человек — Николай. — Коль, ты чего? — в коридор ввалился совсем хмельной Павлов с полупустой бутылкой коньяка, которая, по-видимому, предназначалась Кривицкому в качестве гостевого презента. — Поболтаем? — еле держась на ногах, он видел все еще трезво, сумев добраться на общественном транспорте до Геннадия, отчужденно жившем почти на окраине города. Не дожидаясь одобрения и оставляя удивленного брата в коридоре, Николай направился на кухню, взваливая бутылку на стол. Геннадий скромно уселся рядом, подставив под раздачу спиртного две найденные рюмки. — Гена, как там у вас с Олей? — интерес жизнью Геннадия не был никогда выраженным: ни тридцать лет назад, когда он был болезненным и слабеньким мальчишкой, ни сейчас. — Нормально. — Ты не бойся, на этот раз жизнь тебе не разрушу. Эдакая оказия вышла: матушка тебя всегда любила больше, мол, отец же у тебя умер, ты обделен, а я нет, у меня папка живой, он и долюбит. Гена сделал? Ничего страшного. Коля натворил? По полной программе все. Ты Генке помоги, ты то и се. Тебя вообще жизнь любила! И на бюджет поступил, и стажировался у каких хирургов. А потом на Ирке и обломался. Так она, самая красивая девчонка курса, тебе нравилась, а вот незадача: ей нравился я. Матушка на тебя надеялась, а ты потом взял и укатил в Израиль, забыл о ней. А об Ирке забыл? Все еще считаешь, что я ее отбил у тебя? — Николай, вылив в себя еще одну дозу коньяка, отважился выпалить все, что грузом тяготило его душу еще с самого возвращения Кривицкого. — Коль, ты зачем об Ире заговорил? — заметно помрачнел. Все пытался убежать от прошлого, совсем не вспоминать, а в итоге сам к нему и приехал. — Рак у Ирки. Лейкоз. А денег на лечение нет. — он прискорбно сообщил это, без всякой суетливости, не шевеля ни единой мышцей на лице, отдавая приговор собственной жене. — Ты пришел поныть мне об этом? — было ясно, что Николай пришел не просить помощи у брата, а лишь пожаловаться на то, какой он все-таки бедный и несчастный. Жена буквально умирает, чем не повод создать себе трагедию? В этом и был весь Николай. Он любил проблемы, а точнее любил примерять их на себя, постоянно выбирая из людей сострадание. Геннадию же было это чуждо: он был художником в операционной, дипломатом в приемной и скрупулезным начальником в своем кабинете, но главное — он был еще и человеком. И была бы подобная ситуация с его женщиной, Кривицкий жил бы на улице с ней, но с излеченной. Он действительно пошел бы на все и до конца. Эти два брата, рожденные от одной женщины, но от разных мужчин, были абсолютно противоположны: Николай, всегда стремящийся к обществу, всю жизнь предпочитал суровым больничным стенам преподавание, общение с неокрепшими умами, помогающими взращивать в нем какие-то новые идеи, сообщаемые тотчас супруге; Геннадий же был чопорен, чуждающимся общества, предпочитал затворничество в своем маленьком, уютном кабинете, лишь изредка выкатываясь к родственникам пациентов, дабы уладить что-то крайне вопиющее в работе его подчиненных. Он был порой излишне строг, за что и доверия, как и подозревала Ирина, в своем коллективе не заслужил. И отсутствие спутницы, которая могла хотя бы немного смягчить его вечный командный тон, только подстегивало его и без того маниакальную энергию и неутомимость в работе, которую он уже внес в свои приоритеты и от которой, по-видимому, без огромной любви уже и не откажется. Кривицкий мог орудовать в операционной, мастерски работая с мышечными волокнами как музыкант со струнами музыкального инструмента, и он в этом слышал некую свою успокаивающую мелодию, но "работать" с женщиной, не превнося туда свой излишний перфекционизм, так и не научился. — Не об этом. — прямолинейность Геннадия задела. — Кстати говоря, вот ты все время был в этом солнечном Израиле, неужели не было у тебя женщины, отношений? — поинтересоваться жизнью брата, наверное, Николай мог только пьяным. И то в угоду своему неуемному любопытству. — Серьезных не было. — обрубил. Конечно же он умолчал о своих самых долгих отношениях в Израиле. Тогда его увлечением была мигрировавшая англичанка Виола, которая поначалу так трепетно отзывалась на его ласковое "Ви". С ней он хотя бы как-то, хотя бы временно нашел общий язык. Но и к той он быстро охладел: уже спустя два месяца после начала совместной жизни они спали в разных спальнях, не ужинали одновременно и вовсе устали друг от друга. Но все же Геннадий успел прикипеть к этой легкой, но легкомысленной девушке, своей бывшей медсестре, душой. И мужчину хотя бы не раздражало, как она щеголяла по утрам мимо в шелковом халате, вытирающем подолом всю пыль, как калечила чуждый ей иврит и как безразлично наблюдала за тем, что происходит вокруг нее. Виола хотя бы ему не мешала. Но и здесь судьба не дала Геннадию шанса, забрав жизнь девушки, пребывавшей в самом расцвете своей молодости, посреди огромной трассы, в аварии, тотчас разнесшейся эксклюзивом на полотне местных газет. Очередная попытка Кривицкого разделить свой жизненный путь если не по любви, то хотя бы по взаимоуважению обвалилась, грохотом разрушив и маленький, созданный этими двоими, уютный мир. Надел в рамках приличия траур на пару недель и больше масштабных попыток найти свою судьбу не делал. Были многочисленные романы, но, кажется, вспомнить имена всех тех девиц для него было сложнее, чем прямо сейчас полностью перекроить кому-то лицо. В сердце отпечатками отзывались лишь истории его пациентов, но и те выветривались с алкоголем после тех редких вечеров, какие ему выпадали в возможность скоротать их вдвоем с бутылкой дорогого коньяка. Алкоголь не любил, в отличие от своего брата и, как говорила мать, отца, но изредка насладиться терпким вкусом какого-то изысканного напитка позволял себе. В любом случае даже болезненное похмелье для Геннадия не было так мучительно, как мысли о том, что новая избранница совсем не подходит под его стандарты. Был один и, кажется, был этим очень доволен, даже гордился. Сейчас же появившаяся в жизни Геннадия Ольга отнюдь не была его отрадой и женщиной, которую он действительно хотел видеть в качестве жены. Но она так же, как и некогда Виола выступала как интересное и удобное приложение к его работе, на которой он был просто помешан, что понимал и сам. Но возраст брал свое, и крепло желание завести отпрыска, на которого можно будет потратить время и силы, которых в последнее время стало, на удивление, больше. Ольга была, наверное, лучшей партией из некогда предложенных. Он не тешил ее иллюзиями о вечной любви, а она все понимала, но принимала. — Генка, ну что ж ты так? Женщины - это радость в жизни. — Николай искренне верил, что его жизнь прожита гораздо ярче, чем у Геннадия. У него есть жена, сын, работа. Да, на жену ему все равно; да, сын оставил их, уехав в Краков и перестав проявлять хоть какой-то интерес к жизни родителей; да, его работа — рутинные темы, повторяющиеся из года в год разным студентам, лица которых он запоминал только в случае "более подробного изучения материала" со студентками. Но они были, а подробности были ему и не важны. Николай был больше поверхностным человеком, нежели тем, кто будет въедаться в детали. — Ну да, может для тебя и да. — шепнул, но в край овеселевший Николай уже был увлечен новой рюмкой, потому на слова брата внимание не обратил. — И что говорят врачи Ире? — Не знаю. Она вчера вообще молчала весь вечер. Сегодня рассказала, что предложили поехать в Израиль. Мол, там у вас медицина круче. Вранье, раз ты смылся оттуда. — ухмыльнулся, уставившись в пустую посудину перед собой и обратив внимание, что рюмка брата все еще не тронута им.

***

Раскатившись по дивану, Ирина была отчасти рада, что проведет этот вечер в полном одиночестве. Николай сообщил, что задержится у друга на дне рождения. Понимала, что врет, но дела ей до того не было уже никакого. У нее сейчас своя дуэль, противником в которой является ее собственный недуг и ее собственный организм. И только взяла в руки пульт, как тишину прервал не телевизор, а звонок в дверь. Потратив последние силы на то, чтобы подняться, уныло поплелась к двери. Неужели сегодняшний вечер придется все-таки провести в компании супруга? Посмотрев в глазок, удивилась, но открыла. — Здравствуй, Ир. — такого обращения Павлова не слышала от него, наверное, еще со времен учебы в университете. После Геннадий соблюдал дистанцию и в этом, сухо называя ее Ириной. — Привет. Коли нет дома. И наверное не будет допоздна. Но можешь попробовать подождать. — женщина отошла, пропуская внутрь мужчину. — Нет, Ира, я к тебе. — Геннадий направился в гостиную, волоча за собой увесистую черную сумку.