Сорванный сплин

— Здравствуй, Ир. — такого обращения Павлова не слышала от него, наверное, еще со времен учебы в университете. После Геннадий соблюдал дистанцию и в этом, сухо называя ее Ириной. — Привет. Коли нет дома. И наверное не будет допоздна. Но можешь попробовать подождать. — женщина отошла, пропуская внутрь мужчину. — Нет, Ира, я к тебе. — Геннадий направился в гостиную, волоча за собой увесистую черную сумку. Ирина лишь засеменила следом, совсем не понимая причину внезапного визита деверя. Черная сумка была небрежно спущена на диван. — Что это? — недовольно спросила, будучи возмущенной отсутствием хотя бы каких-то объяснений. — Тебе на лечение. — Ирина, расстегнувшая сумку, опешила: она была доверху набита пачками денег, аккуратно сложенных купюрами в связки. — У меня есть знакомый онколог в Израиле. Он тоже русский, работали вместе, вот я и договорился. Нужно будет оплатить только химиотерапию, он все тебе тщательно подберет. Мастер своего дела, профессионал и просто хороший человек. Иврит тебе там не потребуется, он уже ждет тебя, поэтому сдавай анализы, покупай билет как можно быстрее и езжай. — она увидела на его лице... жалость? Да, это была жалость, которую он ранее по отношению к ней никогда не проявлял, но которая ей и не была никогда нужна. — Коля растрепал? Помощи попросил? —женщина, до того старающаяся уверенно стоять, несмотря на предательство собственных сил, все стремительнее покидающих ее, все же опала на диван, рассматривая то полную денег сумку, то мужчину, так спокойно спасающего ее никчемную для него жизнь. — Я мог бы тебе соврать, но нет. Коля растрепал только для того, чтобы я его пожалел. — Ирина ухмыльнулась, поняв абсурдность своих крохотных, забившихся в самые закрома ее сердца надежд. — Тогда зачем ты мне помогаешь? — она продолжала держаться стойко, не преклоняясь печали, бушующей внутри, не отдаваясь без остатка омуту разочарования в собственном муже. — Мы как‐никак не чужие друг другу. Родственники. — Геннадий даже и подумать не мог, что она, некогда снисходительная к его чувствам, теперь будет зависеть от его снисхождения к ее горю. — Откуда ты взял столько? Когда нужно тебе их вернуть? — Ирина уже знала, что у Кривицкого не осталось ни зарубежных счетов, ни денежных накоплений из прошлого. Все, что он заработал за пределами родной земли, Геннадий вложил в то, чтобы приобрести на ней хотя бы что-то свое. — Не думай об этом, Ирина. Если нужно будет, разберусь насчет этого с Николаем. Ты лечись и ни о чем не думай. Все будет хорошо. — Павлова поднялась, молча протянув руки. — Можно? — Геннадий кивнул, и Ирина захватила его в свои объятия. — Спасибо тебе большое. — она должна была произнести это супругу, но волею судьбы произносила эти слова человеку, который был ранее чужим, но теперь был единственным, кто вызвался помочь в ее борьбе с отсутствием права на проигрыш или хотя бы отступление. И только сейчас Кривицкий понял, что аромат, источаемый ее белокурыми прядями, не изменился. Она все та же млеющая в объятиях и благодарности светлоглазая Егорова, разбогатевшая лишь морщинами на точеном лице.

***

Безмолвно слоняющаяся посреди аэропорта, она все о чем-то думала. Думала и о муже, редкостном подонке, оставившем ее наедине со своим недугом. И, конечно же, он не согласился сопровождать ее в этом трудном пути, сославшись на работу, предстоящие экзамены у студентов. Она больше не молоденькая студентка, не та юная красавица, что считали редкостной стервой только из-за безупречного умения отвергнуть неугодных ей воздыхателей. Николай некогда взял эту крепость, потому интерес с годами стремительно угасал. Ему были интересны уже другие потенциальные завоевания, коими он всегда считал женщин. Павлов беспощадно списал ее, так мучающуюся в пучине своих нездоровых мыслей, в утиль своего безразличия. "Никто не бегает по болоту за уткой, которую съел" — действительность, болезненно откликающаяся в понимании. Ирина же медленно убивала себя день за днем, окончательно изводя и без того подпорченную нервную систему. Людям с раком, конечно же, страшно, но куда страшнее, когда эта нечисть не сидит на месте, пожирая какой-то орган, а беззастенчиво путешествует по всему организму. Она в каждом сосуде, она словно та самая "черная желчь", о которой так рьяно некогда говорил Гален, растекающаяся по всему ее ослабшему организму, захватывающая в плен все новые и новые участки. Ирина чувствовала, как с каждым днем это чудовище, будучи ненасытнее гильотины, поглощает ее силы. Из активной заведующей она превратилась в изломленную женщину, по венам которой теперь путешествовали не только опухолевые клетки, но и горькая обида от одиночества, когда вокруг нее было столько, на первый взгляд, родных людей. — Уважаемые пассажиры! Начинается посадка на рейс "Москва - Тель-Авив". — раздались заветные слова диспетчера, заставляющие Ирину вынырнуть из своих раздумий и поволочить за собой тяжкий чемодан. — Ира! — знакомый голос позади заставил обернуться. К ее непомерному удивлению перед женщиной восстал, словно вырос из земли, Геннадий. — Привет. Не ожидала, что придешь проводить. — она, внезапно спасенная из омута одиночества, искренне улыбнулась. Ей было приятно осознавать, что хотя бы кто-то вспомнил о ее существовании. Кривицкий же молча выставил перед собой свои два чемодана, которые сразу не были замечены Павловой. Мужская рука же сжимала загадочный квиток, больше похожий на билет — точь-в-точь такой же расположился в миниатюрной ладошке Ирины. — Я полечу с тобой. Как раз дела с моим коттеджем там надо уладить. Да и что ты будешь делать сама в чужом городе? — мужчина все ждал одобрения, но то ли оно было немым и не понятным для Геннадия, то ли его попросту ожидать было напрасно. — Неожиданно... Спасибо. — в ее кратких фразах не скрывалось ничего, кроме изумления. Истинная же благодарность отдавалась блеском в ее серо-зеленых глазах, мягкой полуулыбке, резво осветившей ее совсем бледное лицо. Такой немногословной и скупой на бурные реакции Ирина была всегда. И он это знал, но все еще порой не мог распознать ее истинных эмоций. Геннадий, улыбнувшись в ответ, взял и ее чемодан, очень стараясь утащить за собой дополнительный груз, который еле колыхался позади.

***

Покупка билета на место рядом с Ириной не было чудесной случайностью. В случайности Геннадий уже давно не верил. Он просто был внимательным и подметил на столе билет Ирины, когда приходил оговорить с ней детали предстоящей поездки и лечения. В тот же вечер мужчина твердо решил, что если обязанности сопровождающего Николай с себя бесстыдно снял, то на себя их придется взять уже Кривицкому. Его учили никогда не оставаться в стороне при горе близкого человека, коим почему-то он считал Павлову. И вот момент, когда воспитание так яро понадобилось, настал. Бросить женщину в такую трудную для нее минуту значило для него предательством личного кодекса и собственных принципов, по которым он обязан был уважать представительниц прекрасного пола. Да и Геннадий, выученный с детства помогать ближним, проявлял инициативу хоть и редко, но метко, как раз в те моменты, когда кто-то уж очень в том нуждался. Нуждалась ли Ирина? Нуждалась. В безвыходности она никогда бы не выразила это словами, но разве это так трудно заметить? Замечал и ее муж, который предпочел просто прикинуться дурачком, замечала и свекровь, судьба невестки для которой не имела особой ценности, замечал и свекор, который был еще более безразличен ко всему вокруг. Заметил и Геннадий, который оказался самым достойным из этой семьи и которого она всегда презирала почему-то больше всех. Пассажиры уже расселись на свои места, а самолет начал стремительно набирать высоту. Ирина, отвернувшись к окну, совсем не видела, что за ним, предпочитая с головой окунуться в омут только ей известных размышлений. Геннадий же, сидя около прохода, боковым зрением продолжал наблюдать за женщиной. Он восхищался ее решительностью, ее волевым характером. Чтобы решиться на тяжкую терапию в совсем чужой стране, требовалось либо запредельное отчаяние, либо запредельный оптимизм. Во второй вариант, конечно же, верить не стоило. Только несколько дней назад муж отнял у нее эту надежду, и вот теперь она, его прошлая химера, с впавшими щеками, темными кругами и стянувшейся морщинами кожей под глазами, летела навстречу своему последнему шансу. — Ир, все хорошо? — увидев, как Павлова совсем погрустнела, ухватил ладонью ее руку. Он уже отпустил то въедливое и официальное "Ирина". — Да. — это было голословно. Слезы, блестящие на глазах, болезненный вид и то и дело теребившие твидовую юбку пальцы говорили об ином. Ирина лишь опустила голову ему на плечо. Почему-то она не считала сейчас это неким интимным моментом, потому лишь тихонько оперлась о Геннадия, прикрывая глаза. Мужчина же молча вслушивался, как ее беспокойные вздохи постепенно сменяются ровным и глубоким дыханием. И когда он почувствовал, как тело Ирины совсем расслабилось, позволил и себе сбросить с сердца волнение. Они, сменив комфортные места самолета на неудобное кресло такси, помчатся к местному отелю, в котором Геннадий тоже сможет разыскать былые связи. И пока мужчина решит вопрос со злостными неплательщиками аренды, проживающими в его коттедже напротив, им придется на пару дней остановиться в престижном пристанище прямо над коралловым рифом в Эйлате. Затащив тяжелые чемоданы, они свалятся на мягкие кровати, даже не взглянув на вид, открывающийся из окна. Их ждут тяжелые дни.