Глава вторая. Чертовски дерьмовый день

      Сложно представить, кто мог назвать бар, в котором люди должны отдыхать от тяжёлых трудовых будней, «Чертовски дерьмовый день». То ли это ход, который должен был привлечь любопытных клиентов, то ли желание обратного — избавиться от тех, кого не ждали. Во всяком случае, в этом баре Зику пришлось побывать впервые.       Он неторопливо ступил в заведение и снял шляпу, машинально пригладив под ней влажные волосы — в проклятом Нью-Либерио снова прошёл дождь. Обычное питейное местечко: барная стойка недалеко, за ней ряд бутылок, что возвышались сияющей панорамой до потолка, чуть дальше — небольшая сцена, на которой играл бэнд-дуэт. Тёмные пальцы саксофониста ловко скользили по клавишам, исторгая из инструмента тягучие, будто мёд, звуки. Зик и представить не мог, как нежно умел звучать саксофон. Казалось, он стремится успокоить кого-то, умиротворить… хотя не ясно, кого именно. Зик подошёл к стойке и постучал по ней сгибом пальца. В заведении было почти пусто, не считая нескольких посетителей-доходяг, облюбовавших барные стулья, а где-то там, на другой стороне, возился с мытьём стаканов невысокий бармен. И явно не спешил его обслужить. Что ж, можно и подождать.       Зик вновь посмотрел на сцену, что сияла, будто освещённая мягким пламенем; прямо за саксофонистом, не сразу заметная, обрисовывалась тёмная фигура пианиста, который дополнял мелодию, не перетягивая на себя акцент, позволяя мелодии ступать в неспешном гармоническом ритме. И вдруг Зику стало ясно, что этот клавишник… женщина. Он не знал, как, но это осознание повисло в воздухе, наполненным дымом, въелось в его ноздри запахом терпких духов.       Зик подумал, что этот аромат знаком ему, когда услышал:       — Что?       Он обернулся. На него смотрел всё ещё недовольный чем-то бармен, держа в руках тряпку и вычищенный до блеска стакан. Зик попытался представить, сколько это занимает у него времени в насыщенный рабочий час, и от этой мысли ему стало смешно.       — Виски. Двойной.       Бармен нахмурился, отошёл. Вернулся быстро — словно пытаясь расправиться с этим поскорее и наконец уйти.       — Скучный денёк? — улыбнулся Зик, принимая бокал. Надеясь, что этот невысокий бармен, пока никто не видел, не плеснул туда отравы для крыс. — Или, как это сказать… «чертовски дерьмовый»? И какая же выручка у заведения со столь заманчивым названием, а?       Делая глоток, он усмехался. Конечно же, усмехался. Как тут не усмехаться, глядя на своего старого врага, которого не видел так много лет?       — Допивай и вали, очкастый, — пробормотал некогда сильнейший воин человечества, продолжив протирать и без того чистый стакан. Прищурив свой единственный глаз, оставшийся после битв, он пристально посмотрел на стекло в свете ламп. — Я не видел тебя столько, сколько бы не видел ещё. Зачем пришёл?       Леви Аккерман, казалось, практически не постарел за прошедшие годы, хотя ему уже больше пятидесяти. Волосы такие же чёрные и густые, и лишь едва заметный намёк на седину на висках выдавал возраст. Длинный тонкий шрам, пересекающий лицо, стал бледнее. Пара недовольных морщин, опущенные углы губ. Он остался тем же: неприятным, низкорослым и почти молодым.       «Маленькая собака — всегда щенок», — со снисхождением подумал Зик и спросил:       — Считаешь, я не захочу поглядеть на старых друзей? Посмотреть, чем вы тут живёте, дышите…       Леви скосил на него светло-серый, будто мутная стекляшка, незрячий глаз и отвернулся. Подошёл к другому клиенту: поговорив с ним, налил ещё выпить, протёр стойку и разделочный стол. Зик блаженно слушал музыку, смакуя виски, поймав странное, почти забытое им удовлетворение. Он и представить не мог, как это приятно — вновь оказаться рядом с Леви Аккерманом, зная, что теперь тот не посмеет его убить.       Зик до сих пор не знал, почему тогда, тринадцать лет назад, сильнейший воин человечества так и не сделал этого. Он помнил только, как умер Эрен, сражённый титаном Армина Арлерта, а огромная туша гиганта осыпалась в пыль. Крики, огонь, дым... Забытье и боль — ничего непонятно. Зик был уверен, что умер, когда всё закончилось, но…       «Нет, капитан!»       Он разглядел что-то только тогда, когда услышал крик: напротив, почти нависая над его грязным измученным телом, стоял Леви Аккерман с занесённым над головой клинком. Лицо — полно ярости, секунды до удара, когда в глазах читается всё: и ненависть, и боль. И всё же сильнейшему воину не удалось сделать этого — поперёк живота его обхватывал тот самый Армин Арлерт. Зик не знал, зачем мальчишка ввязался в их старые счёты. Слишком старые, чтобы не заплатить сполна.       «Отпусти меня, — прошипел Леви, и хотя легко мог отшвырнуть Армина, как котёнка, всё равно не сделал этого. — Отпусти…»       «Не надо! — Зику показалось, что мальчик не кричит, а рыдает, хотя и не видел его лица. — Больше не надо, капитан! Эрен сказал, что теперь это конец. Не нужно больше смертей…»       Потом мир стал тёмным — кажется, Зик отключился. Вокруг слышались разговоры и какая-то ругань, удушливый и горячий дым, наполненный пылью. И два силуэта — они решали судьбу, на которую её владельцу было уже всё равно. Только потом, в собранном наспех лагере, который соорудили выжившие на поле боя, сидя в одиночестве в мрачной палатке, застёгнутой наглухо, Зик спросил:       «Зачем?»       Армин, который в очередной раз попытался принести ему поесть, ответил не сразу. На миг показалось, что мальчишка уже и сам не знает, зачем делает это. Для кого старается быть хорошим? Кому теперь отдаёт свой должок? Зику было его даже жаль — он-то сам отлично знал, ради кого делал всё это и почему стал тем, кем стал. У каждой цели своя цена.       «Потому что… потому что наступил миг, когда нужно остановиться, — несмело, словно эти слова причиняли ему боль, сказал Армин, держа в ладонях чашку с холодным супом. — Вот и всё».       «Тогда меня удивляет, что твой капитан до сих пор меня не убил, — с сухой иронией ответил Зик. — Даже забавно. Остановиться всего за миг… Какого быть тем, кто не дал исполнить человеку его заветную мечту, а?»       Армин лишь грустно улыбнулся.       «К сожалению, это не в первый раз, когда я разрушаю чужие мечты, господин Йегер. А теперь ешьте суп».       — Так что тебе нужно?       Зик моргнул, поняв, что слишком ушёл в глубины воспоминаний. Светло-серый незрячий глаз Леви Аккермана вновь буравил его лицо.       — Я же сказал, что заглянул повидать друзей, — улыбнулся он, сделав глоток, и Леви скривился.       — Мы не друзья, — сказал он. Одна его сторона была почти обездвижена, и когда Леви говорил, казалось, на его лице застыла маска. — Ты бы никогда не выполз из своей вонючей норы, не будь на то причины. Говори, зачем явился.       Зик порылся в кармане, положил на стойку сложенный лист, поставил сверху пустой стакан.       — Ещё двойной.       Леви хмуро посмотрел на него, но забрал и бумажку, и стакан. Зик перевёл взор на саксофониста, который, будто почувствовав что-то, поднял голову и удивлённо замер. Музыка потихоньку стихла. И только тогда стало ясно, кого именно она пыталась утешить: самого вспыльчивого в мире бармена.       Леви вернулся.       — Я без понятия, что это.       — Я тоже. — Зик взял свою двойную порцию, сделал глоток. — Хотя мне говорят, что это имеет некую связь с тем местом, откуда вы родом.       — Я не знаю. — Леви качнул головой и скосил взгляд в сторону, где саксофонист уже говорил что-то клавишнице. Музыка возобновилась, но послышалось лишь одинокое пианино. — И он тоже. Я надеюсь.       — Я и пришёл это проверить.       — Ты пришёл принести нам проблем, Зик Йегер.       — Ох, только давай не будем говорить обо мне так громко. — Зик вежливо улыбнулся и разом осушил свой стакан. — Я знаю, что ты скучал, но всё-таки это личное.       Саксофонист тенью отошёл к двери, которая находилась недалеко от стойки, и кивнул за собой. Леви устало прикрыл глаза, но дёрнул плечом: придётся идти. Уже ожидая этого, Зик живо соскочил с барного стула и двинулся следом. Дальше подсобки, пахнущей чистящим средством и спиртом, дальше небольшого коридорчика через чёрный выход. Во дворе пахло мусором, сыростью и темнотой.       — Я глазам поверить не могу!       Оньянкопон первый полез обниматься: честно говоря, Зик не ожидал этого. Он позволил ему похлопать себя по спине, удивлённо отстраниться и улыбнуться; казалось, зубы чернокожего мужчины сияли, словно свет фонаря. Оньянкопон выглядел почти так же, как и десять лет назад. Слегка поднабрал в весе, приобрёл пару морщин в углах глаз и начал по-пижонски одеваться, как музыкант, но в остальном оставался прежним. А ещё он искренне был рад видеть Зика, хотя тот уже забыл, каким могло быть это чувство. Когда кто-то, кто знал его в прошлом, оказывался ему рад.       — Я же сказал, что ублюдок не сдох, — мрачно сказал Леви, прислонившись к стене. Зик только теперь заметил на нём бежевый фартук, который, судя всему, должен был спасти его одежду от грязной работы за баром. — Живой и здоровый, будто вчера свалил. Хотя лично я не видел бы его столько же.       — О, прекрати, Леви! — усмехнулся Оньянкопон, вновь оглядев Зика с ног до головы. — Вы очень хорошо выглядите, господин Йегер! Знаете, раньше я думал, что вы смотритесь слишком взросло для своего возраста, но сейчас… Как вы? Мы не виделись больше десяти лет.       — Сносно, Оньянкопон. — Зик присел на стоящий у входа большой ящик, достал из кармана пачку сигарет и спички; стряхнув огонёк, затянулся. — Живу. Как видишь, не так и плохо. Но сейчас у меня другое имя, я не хочу, чтобы люди знали, где я нахожусь, и попрошу вас тоже скрывать это.       — Я понял вас, понял, — живо закивал Оньянкопон. — Это ваше право. А зачем вы пришли? Что-то произошло?       — Тебе знакомо? — Леви протянул ему сложенную вдвое бумажку. — Бородатый пожаловал с этим.       Оньянкопон озадаченно развернул листик, с прищуром посмотрел на него в блеклом свете уличного фонаря; поджав губы, покачал головой.       — Нет, господин Йегер. А что это?       — Сам ещё не понял. — Зик протяжно выдохнул дым, забрал у него бумажку и сунул в карман. — Возможно, ничего. А возможно… что-то очень скверное.       Он наспех рассказал им, что услышал прошлой ночью от Карин Дюпье, и выражения их лиц говорили о том, что поверить в это было сложно. Зик разделял их мнение.       — Это невозможно, — высказался за всех он, кивнув и стряхнув пепел в стоящую рядом урну. — И звучит, как бред. Я не могу представить, что на Парадизе обосновался какой-то культ, который пытается всеми способами возродить Эрена. Однако... могли они подумать о таком? — затянувшись, пожал плечами. — Могли. Вполне представляю себе, как какой-нибудь безумный учёный, наследник этой вашей Зоэ, предлагает такой вариант.       — Ханджи никогда бы такого не одобрила, — грубовато ответил Леви. — Она обожала титанов, но желала их уничтожения. Её главной мечтой был мир во всём мире, а не... это, — он презрительно сморщился. — Они пытаются создать монстра.       — И всё же… я не понимаю, как это возможно, — тихо отозвался Оньянкопон. Его явно шокировала даже теоретическая возможность сказанного. — Разве сила титанов не подчинена божественной воле? Изначальному желанию Имир? Эрен умер в иных обстоятельствах. Он не хотел стать рабом, не хотел служить никакому королю, поэтому не мог встать на её место.       — Зато хотел отпустить её, — лаконично напомнил Зик, — и остановить силу титанов. По сути, всё из этого ему удалось. Какой ценой? Уже другой вопрос.       — Ты веришь в эти бредни? — резко спросил Леви. Его оставшийся глаз недобро блеснул в полутьме закоулка. — Это сказки фанатиков, которые пытаются хоть как-то обосновать своё нежелание идти на контакт с внешним миром. Йегеристы запутаны, они в тупике. Если им не поможет это, то не поможет ничего… Они так думают.       — Вы общались с Арлертом? — Зик вновь стряхнул пепел. Его ожидание отразилось в их молчании, и он добавил: — Я ничего не знаю о тех, кто уехал. Знаю, что живы, что иногда звучат по радио как независимый голос Парадиза, но больше ничего. Недавно слышал, будто йегеристы взяли их под контроль. Это правда?       Леви и Оньянкопон переглянулись. Вытянув эту паузу до неприличного, сказали:       — Всё… сложно.       Зик поднял бровь. Видимо, он влез туда, куда не стоило, или во что его никто не планировал посвящать.       — Меня не интересует, подтираются ли их лицами, словно дверными ковриками, или обслуживают, — сухо сказал Зик, — я хочу знать, возможно ли то, о чём я услышал от той девушки. Если это правда, то Арлерт будет в курсе. Должен быть… в курсе.       Оньянкопон глубоко вздохнул, а потом спустился по стенке на корточки. Тёмные руки с силой отвели назад волосы, которые, казалось, никогда не росли.       — Армин почти не пишет нам, — сказал он. Зик заметил, как Леви, сунув руку в карман, вытащил оттуда пачку сигарет, чиркнул спичкой — запахло пряностью гвоздичного табака. — Или ограничивается небольшими посланиями. Ничего особенного: как дела, всё ли нормально, у нас тоже всё хорошо. Иногда рассказывает, как у них с Энни, где они живут, как остальные ребята. Ни слова о йегеристах, Хистории или режиме. Мы даже не знаем, жива ли она. Королева уже давно не выходила в свет.        — Думаю, она просто рожает, — сухо отметил Леви; его палец щелкнул по сигарете, стряхнул на землю пепел. — Заняла позицию королевы-матери. Этакой наседки, которая только и может, что плодить наследников королевской крови. Если то, что ты сказал, Йегер, правда, — он бросил на Зика пристальный взгляд, — и они собираются возродить титанов… то им понадобился её кровь. Много крови.       — Эрен не будет служить Хистории так, как служила своему королю Имир, — ответил Зик. — Это разные вещи.        — Знаю. Но такие люди, как наследники идей Флока Форстера, всегда захотят подстраховаться. На всякий случай.        — Думаете, их удерживают там силой?        — Вряд ли ребят отпустят погостить на материк.        — А как же мирный договор? — беспокойно спросил Оньянкопон, глядя то на одного, то на другого. — Они ведь обязались не причинять им вреда. И не предпринимать попыток к осуществлению угроз… несмотря на продолжающийся конфликт. Мы продолжаем поставлять к ним сырьё и технику, как того требует соглашение, продолжаем ступать навстречу. Я просто не понимаю их! — гневно добавил он. — Мне казалось, что это скорее столкновение интересов, чем принципов! Надеялся, что они задумаются. Почему они не пытаются открыться миру?!       — Открыться миру? — с усмешкой переспросил Зик. — А как ты попытался бы открыться тем, кого почти растоптал, стёр с лица земли? Что ты скажешь, глядя на покрывающую планету пустыню, которую сам же и создал? «Простите, мы больше так не будем»?        — Он прав, — неожиданно согласился Леви. — У нас есть право ходить по этой земле целыми только потому что мы дали ей отсрочку. Насколько та будет долгой — не наша проблема, но сам конфликт неизбежен. Примирения не случится. Парадиз не заинтересован в этом в первую очередь.        — Ну так что вы думаете? — кивнул Зик, указывая на карман, в котором лежала записка. — Элдия и правда могла пойти на такой шаг? И какого чёрта тогда приплетать сюда этих элиминаторов? Кому они вообще нужны?       — Как и сказала та девушка-агент, они могли просто попытаться отвести внимание властей, — неуверенно ответил Оньянкопон, оглянувшись на Леви. — И заодно дать вам понять, господин Йегер: мы здесь, мы видим вас. Они ведь в курсе, кем вы теперь работаете, а значит сможете заметить их знаки, понять, что это они. И возможно… начать исследовать их, искать зацепки. Вы не пытались?        — Нет. — Зик снова стряхнул пепел и качнул головой. — Делать мне нечего. Я не хочу играть в эти игры.        — Придётся, — строго сказал Леви, — иначе тебя заставят.        — Или что? — он глумливо изогнул брови. — Меня мучительным образом убьют? Будут пытать до скончания веков? Смешно.       — Вам нельзя быть таким снисходительным к этому, господин… — начал было Оньянкопон, но закрыл рот, когда скрипнула дверь чёрного входа. Из проёма сначала появилась пышная курчавая причёска, узлом подвязанная на макушке, потом — красивое лицо молодой темнокожей женщины.       Зик изумлённо замер, так и не донеся сигарету до рта.        — Бьянка?.. — Оньянкопон растерянно моргнул. — Что случилось?        — Вас долго не было, — с тихим осуждением сказала та, по очереди глядя на каждого. — Люди скучают, а я уже не могу делать вид, что знаю больше двух сольных па…       И вдруг замолкла, увидев Зика. Но тут же отвела взгляд.       — Прости, милая. — Оньянкопон улыбнулся, заставив её выйти из-за двери. Зик встал, выбросив окурок в урну. — Это мой старый друг, Бьянка. Мы с господином Аккерманом не видели его много лет, он недавно вернулся в город. Его зовут…        — Георг Руффель, — представился он, с насмешливой улыбкой протягивая ладонь. Бьянка враждебно уставилась на него, и Зик хмыкнул: — Дама не любит рукопожатий?        — Дама просто не доверяет чужакам, а так это самая приятная женщина на планете. — Оньянкопон рассмеялся и поцеловал Бьянку в висок, не замечая её хмурого вида. — Это моя невеста, кстати. У нас свадьба через два месяца.        — О! — Зик глумливо вскинул брови. — Поздравляю. Я сразу заметил, что в этом заведении… как вам сказать… витает женская рука.        — Если моей руки тут не будет, один будет басить своей неугомонной музыкой целую ночь, словно сумасшедший, а второй — однажды кого-нибудь треснет бутылкой по затылку, — сухо сказала она, и Леви спрятал улыбку, выдохнув дым под низкую крышу бара.        — Я уже почти научился управляться с гневом.       Бьянка его будто не услышала. Её цепкие тёмные глаза осматривали Зика. Он спокойно выдержал этот взгляд.       — Я будто бы знаю вас, — вдруг сказала она с насмешкой. — Разве нет? Видела в южном районе.       — Полагаю, вы обознались, — Зик натянуто улыбнулся, — ваш жених ведь сказал, что я приехал недавно, верно? Так что… — он с любезным выражением снял шляпу, оглядел всех, — не буду больше вам мешать, господа. Но хочу знать, если появятся новости от наших общих знакомых. Хорошо?        — Хорошо… — Оньянкопон неуверенно посмотрел на Леви, а потом добавил: — Впрочем, мы сможем прислать вам кое-что. То, что вам будет интересно.        — Что?       Леви выглядел недовольным, но, словно поняв, что иного варианта нет, кивнул.        — Письма, — с оживлённым блеском в глазах пояснил Оньянкопон. — У нас остались письма от наших старых друзей.        Зик распрощался с ними, обменявшись с Бьянкой взглядами, и без лишних слов ушёл в темноту ночи. Через небольшой дворик к проходу на улицу, в мрачную подворотню, а оттуда — к успешно пережившему Гул метро. Он улыбался. Забавно, что из всего Нью-Либерио ему удалось встретиться с ней именно здесь. А ещё до сих пор поражался, что кто-то в здравом разуме решил потратить государственные деньги, выделенные в благодарность за спасение человечества, на покупку заведения со столь нелицеприятным названием. «Чертовски дерьмовый день»…       Впрочем, вдруг осознал он, засовывая руки в карманы пальто, после того, что случилось в тот год, иначе это место никак нельзя было назвать.

***

       На следующий день Зик решил начать с самого сложного — допытаться у босса о том, что происходило на обрушениях строительных лесов за последние полгода, а лучше — десятью годами ранее. Действовать предстояло аккуратно, не вызывая сомнений. Вито Марселлес был человеком цепким, бывшим матёрым журналистом, который работал в «Новом времени» ещё до всей суеты с титанами. Он ненавидел предрассудки, как сказал однажды Самир, и потому стопорил всё, что мог считать опасным для репутации издания — пустые выводы, сомнительные источники, недостоверные сплетни. У него была простая политика: грязь и сопли, но никакого дерьма. Потому что дерьмо воняло дольше, чем поражало на вид.        — Чего? — едва Зик открыл дверь, гаркнул Вито, быстро-быстро набирая текст на печатной машинке. Кабинет был наполнен дымом, духотой и непрерывным клацанием клавиш. — Я тебя не звал, Руффель.        — Я знаю, босс. — Он без приглашения присел на гостевой стул, зная, что Вито ценит учтивую наглость в людях, и сразу перешёл к делу: — Я подумываю взять на себя дела об обрушениях лесов на стройках. После того, как съездил туда недавно. Вы же в курсе, что их было не менее десяти за последние четыре месяца?       Вито кратко взглянул на него, выпустил изо рта дым сигары и спросил:       — И что?         — Мне кажется, это неплохой материал для статьи, — продолжил Зик. — Халатность поставщиков, выплаты пострадавшим, плохое качество материалов… Красота, разве нет?        — Скука, — отрезал тот, одним жестом сдвинув каретку на печатной машинке. — Я знаю, что ты любишь темы поперчёнее, Руффель. Вдовы солдат, безногие инвалиды, забастовки рабочих — всё в таком духе. Чем тебе сдалась эта стройка? Неужели и правда так заразился ей, когда был там в последний раз? — он грубо рассмеялся, передвинув сигару из одного угла рта в другой, и отрезал: — Нет.        — Это не вопрос, босс, — ответил Зик, сразу сменив тон. — Я хочу взять эту тему. Буду работать сверх обычных задач, если вам так угодно, но мне нужна наводка. Узнать, к кому обратиться, где порыться в поисках деталей. За последние полтора года из издания ушли на пенсию несколько журналистов, которые в том числе занимались этим, и я решил, что…       — Нет. — Вито глянул на него остро, цепко. Тёмные глаза, маленькие, как у дикого кабана, смотрели безотрывно. — Ты услышал меня, Руффель? Пошёл вон.        Зик выдержал этот взгляд: желваки заиграли, челюсть двинулась. И всё же он отступил. Потому что всегда знал, когда стоит остановиться.        — Хорошо, босс. — Зик хлопнул себя по коленям и встал. — Слово начальника — закон. Продолжу писать о безногих и вдовах конца войны.        — Вот и пиши. Кстати, что там с Пиннер? — Вито вернулся к печатной машинке. Кабинет вновь наполнил звук отчётливых и быстрых щелчков. — С её письмами?       Зик остановился, уже будучи на пороге.       — Старуха, как вы и сказали, выжила из ума, — не сразу ответил он. — Я просмотрел все конверты, которые она мне отдала, но там ничего нет.        — Совсем ничего? — Вито недоумённо нахмурился, вытащив сигару. — И свидетельств того, что её сынок бывал на Парадизе?        — Совсем нет. — Зик улыбнулся, только теперь обернувшись. — Я думаю, старуха писала их, пока ждала сына, пыталась чем-то унять тоску, а потом поехала крышей. Я бы больше не работал с ней, босс. Она дала газете достаточно информации для статьи. А вот ложная, полагаю, будет нам не на пользу. Как гласит политика нашего издания...       — Да-да. Точно, — ворчливо отозвался Вито, вновь утыкаясь взглядом в печатный лист. — Тогда разбирайся с ней сам, Георг. Но я надеюсь, что после публикации старуха не станет звонить нам и вопить о том, что мы что-то не написали про её сынка. Отвечать будешь головой. Понял?       — Безусловно, босс. — Он слегка поклонился, подобострастно закрывая за собой дверь. — Безусловно. Я всегда отвечаю по своим долгам.       Зик ступил по общему залу, наполненному шумом разговоров, привычным запахом кофе и свежих чернил. Самир ожидаемо стоял у кофейника, глядя на суетящуюся около стола Грету, и её серая узкая юбка, обтягивающая бёдра, привлекала его внимание куда больше, чем эспрессо, который он держал в руках.       — И твои горы… они выше, чем холодные вершины Альпин… — невнятно подпевал Самир, поднося стаканчик ко рту. — Твои горы… в твоей расстёгнутой блузке…       — Самир. — Зик окликнул его. — Твой отец же работал на стройках во времена элиминаторов?        — А? — тот вздрогнул от неожиданности. — А… ну да. Я же говорил тебе.        — Долго работал?        — Он строил дома всю свою жизнь, ещё до катастрофы. Работать начал, как только мы сюда приехали. А что?        — Поедем. — Зик надел шляпу и кивнул в сторону выхода. — Мне нужно задать ему пару вопросов.        Они вышли из здания редакции так быстро, что Самир даже запыхался. Он нагнал Зика уже на стоянке и воскликнул, глядя на него поверх крыши служебного автомобиля:       — Погоди! Ты выпросил у Вито разрешение на статью?        — Нет, — тот открыл дверцу машины и залез внутрь. — Он не дал. Я сегодня всё утро искал в архиве статьи за последние два года насчёт этих обвалов, но текст — как кастрированный хозяйкой кот. Да и все, кто писал об этом, оказались уволены или ушли на покой. Тебе не кажется это странным?       — Да ладно тебе, Георг. — Самир пристегнулся, без лишних возмущений заводя мотор. — Неужели ты думаешь, что это какой-то заговор? Вито, конечно, мудак, но вряд ли состоит в тайном обществе, которое отвечает за истребление особо любопытных журналистов в угоду планам элиминаторов. Смешно!       — Может… и не состоит. — Зик задумчиво щурился, пока они выезжали со стоянки. — Он не думал, что меня это заинтересует, учитывая, что я был на той стройке в первый раз. Никаких свидетелей, отсутствие жертв… Скука, верно? Вито прав, я действительно не зацепился бы, если не ряд совпадений. Мне кажется, он просто не дает никому копаться в этих делах.       — Может, поменял политику поиска информации?       — Или его однажды кто-то очень сильно прижучил, и с тех пор он осторожничает, — потирая подбородок, пробормотал Зик. — И дело не только в том скандале с южно-восточной общиной... Что-то ещё произошло в те года. То, что выбило его из колеи.       — Или Вито просто постарел и стал толстым сальным быком, едва влезающим в своё кресло, — посмеялся Самир, а потом покачал головой. — Я, конечно, познакомлю тебя со своей семьёй и отцом, Георг, но не думаю, что дело стоит того. Просто те идиоты, которые раньше мнили о себе слишком много, вернулись, вот и всё. Скоро их поймают, — он говорил так, словно и сам уже был не рад, что навёл его на эту мысль. — Да ладно тебе! Я просто не хочу, чтобы у тебя были проблемы, приятель. Ты мне нравишься. Тем более здесь, на нашей чертовски грязной работе… Будь аккуратней, хорошо?       Зик ничего не ответил ему, глядя в окно на проплывавший за приоткрытым стеклом город, солнечный и ясный после очередной порции дождя. Нью-Либерио редко был таким: словно сошедшим с холста акварелиста, написанным прозрачно и тонко. Будто и не существовал вовсе.       Самир жил в той части города, где обосновалось поселение выходцев из восточных стран, иммигрировавших после катастрофы. Долгими годами они помогали отстраивать Марли, а теперь стали её частью, и потому на их улицах бывало так душно, словно местные жители носили с собой жар. В воздухе пахло потом, горьким табаком и специями. Зик пробирался через наполненный горожанами рынок, едва удерживаясь, чтобы не поморщиться, а ещё замечал, что все окружающие ниже его как минимум на голову. Самир усмехнулся.       — Не удивляйся. На улицах одни дети и старики. К последним мы относимся с уважением, поэтому они сидят по домам и наблюдают за ребятишками возрастом где-то до тринадцати лет. Учат их всему, как меня учил когда-то мой дедушка. — Он приподнял шляпу и шумно выдохнул. — Уф-ф, ну и погодка!        — Получается, все, кто старше тринадцати и младше примерно шестидесяти сейчас работают? — заключил Зик, давая проход каким-то смуглым мальчуганам, которые с хохотом пронеслись мимо, словно полевые зверьки.       — Да. К старости мы увядаем, в молодости — только растём. Высоки те, кто здоров и полон сил.        — Ты, значит, исключение? — с насмешкой спросил Зик, на что Самир лишь рассмеялся. Он и правда был скромен ростом.       Лачуга его семьи, которая находилась среди таких же небольших домишек, была словно вбита в пространство между хибарами, будто кто-то, выстраивая этот район, брал в руки кубики и тесно прижимал их друг к другу, сдвигая крыши, окна и даже ступеньки крылец. Они вошли в прихожую, и Самир скинул с ног рабочие туфли. Зик остался, с изумлением глядя на множество обувных пар чёрного цвета, которые, словно рассыпавшиеся семечки, усеивали пол.       — Тут живёт двенадцать человек, так что не стесняйся, — пояснил Самир, в одних носках ступая к двери. Обернувшись на застывшего Зика, хмыкнул: — Не хочешь разуваться? Ну ладно, заходи. Хотя о чём можно говорить с человеком, который боится собственных ног…       Они неторопливо спустились по узкой лестнице в глубины дома. Стены — шершавые, словно выдолбленные из камня, коридоры и дверные проёмы — почти касаются плеч. Внизу их ждала полутёмная гостевая, усеянная сидениями, подушками и лежаками такими низкими, что, казалось, созданы для детей. Посреди комнаты — длинный узкий стол, дрожащие в подсвечниках огоньки в лампадках. Казалось, что даже в самую суровую зиму тут можно было сопреть от жары.        Зик тут же снял шляпу, расстегнул пальто и пиджак, а Самир, открыв удивительную способность голосить громче прежнего, крикнул что-то на своём языке вглубь дома. Издали, внутри стен, послышался детский визг — значит, там другие комнаты.       — Теперь тебе придется познакомиться со всеми, — улыбнулся он, — терпи, они любят гостей.       Зик не думал, что для того, чтобы просто поговорить с Лурье-старшим, ему предстоит узнать каждого из их родни, но приличия ради сохранял молчание. Он всегда чувствовал себя некомфортно, если дело касалось других семей; будучи человеком, которому с собственной не повезло, Зик испытывал в такие моменты странную душевную глухоту вперемешку с завистью. Эту зависть он топил, гнал от себя, как грязное уличное животное, которое почему-то увязалось за ним в подворотне. И всё же не смог избавиться до конца. Ему потребовалось много лет, чтобы втолковать себе: «Для тебя это невозможно, и никогда не могло быть таким». И всё равно, когда он видел счастливые лица людей, что назвали себя семьей, испытывал едкий, пожирающий нутро цинизм, который прятал за внешним радушием.        Вот и теперь он вежливо улыбался, едва Самир представил его своим братьям и сестрам. Те по очереди высыпались из узких дверей комнат, словно выводок дворовых котят. Все — смуглые и низкие, разного возрастного калибра, и явно не понимали ни слова марлийского языка. Самир попросил у кого-то «принести господам две чашки кофе», а после провёл Зика по множественным коридорам и закоулкам дома. К задней двери, за которой скрывался небольшой двор, объятый солнцем и светом. Он указал ему на старика, что сидел в кресле-качалке. Рядом стоял низкий столик и кофейник без ручки, после — бережно возделанная земля и крохотный садик с забором…       — Хозяин дома, господин Саль-Амир, — шепотом сказал Самир. Он подошёл к отцу, склонился, почтительно поцеловав в щеку. Зик же остался стоять на пороге, озираясь, пока они негромко беседовали на неизвестном ему языке. Уже привыкший общаться с разными людьми за год работы, он вдруг осознал, что никогда не встречался с представителями восточной общины, не считая Самира. Те редко были героями городских статей, жили обособленно и тесно, совсем не жаловали чужаков. Его вполне могли прогнать отсюда прямо сейчас, но… — Тебе что-то ещё нужно, Георг? Отец согласен поговорить.       — Нет, спасибо, — он благодарно улыбнулся Самиру. Тот кивнул и ушёл, оставив их вдвоём, и только тогда Зик начал диалог: — Добрый день, господин Саль-Амир. Меня зовут Георг Руффель. Я работаю в…       — Я знаю, — хрипло, с сильным акцентом сказал мужчина, не обернувшись. — Сын уже сказал, кто вы. Вы — репортер из «Времени». Того места, где он служит.       — Да. — Зик подошёл ближе… и удивлённо замер. Оказалось, что отец Самира абсолютно слеп: на обоих глазах мужчины блестело бледно-голубое бельмо. Пытаясь отвлечься от образа этих молочных зрачков, Зик продолжил: — Кхм… Я собираю информацию для статьи и хотел узнать о том случае, который произошёл с вами около десяти лет назад. Самир сказал, что вы тогда работали на стройках и даже были знакомы с одним из эли…       — Эли, — перебил Саль-Амир. — На моём языке это означает борьбу, мятеж, господин журналист. Вы желаете узнать о них, но их было много. А я видел лишь одного.       — Мне нужно как раз это, — терпеливо отозвался Зик, присаживаясь на стоящий рядом табурет, — я не полицейский. Только хотел узнать немного о том человеке, с которым вы работали. Один из элиминаторов. Он ведь был с вами в общей бригаде, верно? Он говорил что-то о своём веровании?       — Конечно. Он молился. — Саль-Амир говорил размеренно и ясно, остро выделяя гласные. — Его вера была… иной. Я никогда не слыхал о ней.       — А в чём она заключалась?       — Он ненавидел тех, кто строил небеса. Постоянно говорил о трёх птицах, что разорили Бога, что растащили его на части, убоявшись его силы, и создали из его плоти мир. Но Бог возмутился, что люди, подобно птицам, предавшим его, тоже стремятся в небеса — и возродился, решив, что хочет отомстить.       — Вы тесно общались с ним? — спросил Зик, доставая из кармана карандаш и блокнот.       — Нет. Просто я был наивен, чувствовал вонь дурного умысла и пытался образумить его, — он сморщился. — И потому слушал. А этот ишак почему-то решил, что сможет обратить меня в свою веру. — Саль-Амир тихонько, холодно посмеялся. — Глупец.       Скрипнула задняя дверь. Саль-Амир сказал что-то на своём языке, и Зик оглянулся, осознав, что на крыльцо вошла девочка с большим расписным подносом. Молоденькая — лет двенадцати. По-восточному изогнутый нос, смуглая кожа и цветастый платок, обёрнутый вокруг черноволосой головы — из-под него выглядывал курчавый локон темного цвета. Она подошла к ним, шелестя длинной юбкой, аккуратно поставила ношу на столик, и только тогда Саль-Амир продолжил:       — Я мало что помню, господин журналист. Но у меня есть книга, в которой написано всё. Может, она вам поможет?       — Книга? — Зик поднял голову. — Вы имеете в виду… книга его верования? Она существовала?       — Да. — Саль-Амир кивнул. Девочка звенела чашками, выставляя на столик кофе и сладости. — Тот человек сказал мне, что если я желаю жить, то мне стоит помолиться ей на следующий день, не идти на работу. Я не послушал его, конечно же, — добавил он хмуро, — и вернулся на стройку, как было положено, не взяв из этой книги ни строчки. А потом — бах. Солнце ослепило меня, небо рухнуло, когда потолок, под которым мы стояли, придавил нас собой… — Саль-Амир говорил медленно и спокойно, словно все чувства, которые могли бы обуять его прежде, унёс ветер вместе с песком. — Врачи ещё долго вытаскивали щебень и бетонные крошки из моих белков... А вот безумец умер — навеки остался погребённым под осколками. Не создав ничего. Забрав с собой слишком многое.       Пока девочка наполняла чашки, от которых веяло кофейным теплом, Зик задумчиво смотрел на хозяина дома. Он понимал, что этому мужчине — ещё по меркам своего народа молодому — наверняка было сложно переживать своё увечье. Трагедия оставила его привязанным к дому, к этой трости и этому креслу, сделав стариком раньше времени. Саль-Амир переносил это стойко; видимо, их религия учила его смирению. И всё же…       — Я понял вас, — ответил Зик, почесав за ухом. — Судя по всему, элиминаторы решили, что после катастрофы с титанами лучше учиться на старых ошибках. И потому разрушали высотки, так как те были слишком высоки... Я правильно понял?       — Да. — Саль-Амир возвёл белёсые глаза к небу. — Они считали, что мы решили вновь горделиво возвыситься над телом Бога, по которому ступали, не почитая его и не боясь. И хотя три птицы в который раз растащили тело Бога, а мир опять стал его кровью, плотью и костьми… всё же настанет день, когда он решит отомстить.       — Три птицы… — Зик улыбнулся, записывая это. Наверняка ступавшие по землям титаны виделись элиминаторам карой Божьей. Гиганты, которых создал Эрен, и правда были похожи на едва сотворенных из мышц и крови людей. — Интересно. Я думал, это изначальная легенда. И что же за птицы были на этот раз?       — Ангелы острова Парадиз, лишившие Бога головы.       Зик замер, карандаш застыл на строчке. Кровь зашумела в ушах. А следом, как в калейдоскопе, перед ним пронеслась история кончины богини Имир, когда та ещё была человеком. Три птицы… Три дочери? А ведь Сина, Мария и Роза действительно растащили тело матери, когда пожирали его, в каком-то смысле сотворив новый мир — мир титанов, новую расу, изменившую историю планеты. А теперь… вдруг этими метафорическими птицами стали те, кто подвёл последнюю черту под жизнью Эрена Йегера?       Армин Арлерт, Микаса Аккерман… и он сам?       Даже осознать услышанное казалось безумным, но ему пришлось. А слова Карин Дюпье о том, что некие силы спонсировали элиминаторов, теперь не казались бредом. Звучало складно — только заложи эту идею стайке религиозных балбесов, и они поверят всему, особенно когда в работу вступают банкноты. Неужели Элдия таким образом пыталась внести разруху в новый строящийся мир? Прощупывала обстановку? Или, как и сейчас, пыталась перевести вектор внимания, свалив всё на других?       — У элиминаторов не было никакого… символа? — растерянно спросил Зик. — Может, у того парня виднелась татуировка или рисунок?..       — Вы увидите всё сами, господин журналист. — Саль-Амир дал девочке знак, и та выпрямилась, почтительно склонив голову. — Марика отдаст вам кое-что. Я оставил это у себя лишь потому, что уважаю дары ушедших, даже если те оставили за собой… лишь темноту дня.       Словно следуя какому-то неозвученному приказу, девочка развернулась и пошла в сторону дома. Не сразу сообразив, Зик поспешно встал с табурета и поспешил за ней. А на веранде так и остался сидеть мужчина с выцветшими белесыми глазами, что смотрели лишь в пустоту… но и его образ исчез, когда захлопнулась дверь.       Марика пытливо уставилась на Зика. Она была ниже его на две с половиной головы.       — Вы с работы Самира, да? — любопытно спросила она. — Самир говорил, что у него там появился друг. Сказал, очень серьёзный. И всегда мало говорит. Это вы?       — Не уверен, что это так, — неловко усмехнулся Зик, когда она развернулась и повела его вдоль нескончаемых коридоров дома. — Мы, скорее… коллеги. Не друзья.       — Странно, — Марика странно покосилась на него. — Вы выглядите серьёзным. И молчаливым. Разве вам не нужен друг? Или у вас есть другие друзья?       Зик растерянно улыбался, не зная, что ответить. Но избавился от этой потребности, когда Марика открыла дверь: тесная, душная комнатка, в которой пахнет старостью. Но вокруг книги — огромное множество, что стояли на полках, тумбах, на полу и даже под постелью.       — Это комната дедушки. — Марика деловито зашла внутрь и встала посреди спальни. — Он любит, когда я ему читаю. А вы читаете?       — Да. Иногда. — Зик зашёл в комнату, оглядываясь. — Если есть время и желание. Я и правда слишком много работаю.       — А какая у вас любимая книга? — Марика принялась ловко копаться на полках небрежно сваленных томов. Пересчитывая, проводя смуглыми пальцами по корешкам. — Моя вот «Изольда из прерий». Мама мне читала её, когда я была маленькой.       — А сейчас, значит, ты уже взрослая? — с усмешкой спросил Зик, но та его будто не услышала. Издав звук довольства, она повернулась и протянула ему книгу. Бордовую, явно старую. Зик задержал дыхание и взял её в руки.       На обложке виднелся рисунок: круг и заключающийся внутри человек.       — Да… Спасибо, — не сразу выдавил он, игнорируя тесноту в горле. — Ты… удивительно быстро её нашла в этом беспорядке.       — Потому что я уже её читала, — хвастливо ответила Марика, уперев руки в бока. — Правда, в ней написана бессмыслица. Вот, смотрите, — она подошла к нему, открыла обложку, и выразительно прочитала: — «И родится тело его из кровавой плоти земли, и станет оно небосводом, и разверзнется оно, и убоятся жалкие, топтавшие ногами его и не молящиеся ему»… Ну что за чепуха? Кто может вообще родиться из кровавой плоти земли? Земля не кровоточит. Да и тело небосводом стать тоже не может…       — Представь, что это метафора, — Зик натянуто улыбнулся и захлопнул книгу. — И вообще не думай об этом. А твоему дедушке не стоило позволять тебе такое читать.       — А он и не разрешает, — Марика пожала плечами. — Но что он сделает? У него много книг, которые ему уже не нужны. Да и кто проверит? Я одна читаю ему перед сном.       Зик усмехнулся, сдаваясь под напором её очарования. Она очень напоминала ему кого-то, только он не мог понять, кого. Этот выразительный взгляд, по-восточному изогнутый нос, чёрные волосы…       И тут дрожь пронзила его, вцепившись ледяной хваткой в корни волос.       Ей тогда тоже было тринадцать.       — А зачем вам эта книга? — Марика с интересом разглядывала обложу. — Дедушка сказал, что она проклята. Зачем вам проклятое? Вы будете вызывать демонов?       — Не совсем… — едва шевеля губами, пробормотал Зик. А в голове шептало: «Она слишком похожа на неё, ты тоже заметил это?» — Я надеюсь… что смогу узнать там кое-что важное.       — О, это для взрослых? Я тоже скоро стану взрослой и узнаю много всего, — Марика задорно прищурилась. — Когда пойду в большую школу!       — Большую школу?..       — Марика говорит про университет, — послышалось позади. Они обернулись, заметив, что в комнату, дрожа ладонями поверх старой трости, заходит Саль-Амир. Марика весело подскочила к нему. — Моим детям самим придётся узнать обо всём, когда они ступят в мир. Даже если то, что они познают, неприятно и недоступно мне.       «У неё тоже могло быть будущее, помнишь?»       — Дедушка сам научил меня языку. Что не сделаешь для любимой внучки, верно? — хвастливо сказала та, обняв Саль-Амира, и тот со скупой лаской похлопал её по спине.       «У неё тоже была семья».       Зик опустил голову, чувствуя, как лоб покрылся испариной. Он уже не хотел гадать, совпадение это или очередные проделки судьбы. Всё в этом месте отторгало его: и эта девочка, которая была так похожа на призрака из его прошлого, и её счастливая семья, и их заботливо созданный сад, стоящий на пепелище миров. Почему тот вообще стоял? Кто имел столько сил, чтобы создать его, этот крохотный уголок жизни посреди гибели?..       Зик поблагодарил их и быстро ушёл. Ступая по бесконечно узким коридорам, плутая меж шершавых стен, сбивая пороги и двери, натыкаясь на людей, которым, казалось, не было конца. Не было! И каждый провожал его взглядом, полным простого, беззлобного удивления. Словно вопрошая: почему он бежит? Что в этом неспешном мире, полном надежд и стремлений, чаяний и благодати, могло его так быстро гнать от себя?..       Зик и сам не знал, что. Он понимал только одно: ему нужно бежать. Бежать, бежать, бежать…

***

      — Я не знаю, хочу ли этого, — она лежала на железной койке в одной только простой ночнушке, которую можно считать больничной. На губах — нервная улыбка, хотя её обладательница, как обычно, шутила. А ещё держала его за руку. Всегда держала. — Может, злой доктор оставит это на потом? Сегодня я не в настроении для пыток.       Зик не любил, когда его касались, но она делала это слишком часто. Возможно, потому что хотела ощущать тепло. Близость чужого тела. И он потакал ей в этом... В единственном, что по-настоящему мог позволить.       — Не волнуйся. Штеффер сказал, что на неделе это последнее. — Зик отвернулся, поправил очки на пока ещё юном лице, прищурился в зеленоватый монитор. Пробормотал, слушая его тихий механический писк: — Так, сейчас твой пульс…       Он часто помогал учёным с экспериментами, а ещё участвовал в них сам. Преданный ребёнок, чудесное дитя Марли, которое, казалось, было рождено с блеском патриотизма в глазах. Зик был безупречен — и никому не давал усомниться в этом. С ним советовались, ему доверяли, а он передавал их секреты другим — тем, чьё доверие было ему более выгодно. И всегда умудрялся обставлять дела так, что никто не замечал.       — Думаешь? — она поёрзала, поправляя обхватывающий шею и грудь ремень. За последние несколько месяцев Герольд Штеффер, особой важности учёный, который приехал в их центр исследования из соседней страны, не раз вызывал её к себе. То ли ему нравилось работать с юными девушками, то ли его радовали её реакции… сказать было сложно. — А мне кажется, он просто садист.       Она рассмеялась, сказав это, и Зик увидел, что над её верхней губой блестит испарина. Боится, конечно же. Ей ведь всего тринадцать, ему — шестнадцать. Они ещё были детьми, хоть и познавшими тяжесть этого мира, но несмотря на испытания, притягивающие их друг к другу, Зик понятия не имел, почему она всегда настолько близко. Как реагировать? Что делать? Только ответно держать её за руку. Делая вид, что он ей не чужак.       Хотя, в самом деле, всему в этом мире был чужой.       — В любом случае, это одно из последних. — Зик вновь повернулся к монитору, и её узкая ладошка, влажная от страха, дрогнула в его пальцах. — Штеффер уедет через две недели. И ты будешь свободна.       — А если он захочет забрать меня?       Он заметил, что её сердце — длинная дорожка кардиограммы — забилось чаще.       — Как ты думаешь, если исследования ему понравятся… он сможет уговорить их взять меня с собой? На время? Потом вернёт, истерзанную, полуживую… — Её голос дрожал. — Он ведь бьёт меня током, держит в ледяной воде, отрезает от меня по кусочку — и так раз за разом. Понимаешь, Зик?       Зик безотрывно смотрел в монитор, пока стёкла его очков равнодушно отражали колыхания её тела.       — Тебе придётся, — сказал он. — Это то, что мы должны терпеть.       — Но я не хочу.       — Не время для шуток.       — Но я не хочу, Зик.       Он медленно повернулся, пока она плотно сжимала губы, а один локон, выбившись из-под повязки, чернильной волной спадал на её лоб. Атласная кожа с пугливым румянцем, тёмные глаза и тихий звук живого тела, непрерывно доносящийся через прибор…       Она вся была — жизнь.       И всё же к смерти он был куда ближе, чем к ней.       — Ты уже забыла, кто мы? — Зик наклонился, и его лицо стало таким страшным, каким бывало всегда, когда он хотел быть жесток. — Проклятые элдийцы, которым суждено страдать ради Марли. Существовать ради Марли. Умереть ради Марли. Мы не люди, мы — животные, которые стоят на конвейере скотобойни. И нам предстоит отдать им всё: свою шкуру, свои мясо и кости. К нам нет жалости. Нет сострадания. И нам придётся смириться с этим. Понимаешь?       Он понимал, что говорил слова, которые невозможно забыть. Знал, что делал нечто ужасное — обрекал жизнь на очередную смерть.       И всё же она улыбнулась… пусть её губы и были бледны.       Медленно вытащила пальцы — по-мертвенному ледяные — из его крепко сжатой ладони. И, словно в похоронном жесте, положила себе на живот.       — Ты прав, Зик. Посмотрим, что он сделает со мной на этот раз.

***

      Зик резко выпрямился, осознав, что уснул прямо за столом. Он так долго читал книгу элиминаторов, которую отдал ему Саль-Амир, что, видимо, не выдержал тяжести этого дня и отключился прямо здесь. Зик оглянулся: на серо-голубом потолке плясали тени, на часах — три ночи. Потухшая, как и всегда, сигарета чернела в пальцах, даже не коснувшись кожи… Снова не повезло. Проклятие его существования. Он утопил её в пепельнице, с неприязнью глядя на развёрнутую перед ним книгу. Зик остался разочарован: всё, что там было написано, оказалось лишь кучей графомании, насыщенной отсылками и метафорами, которые загадочный автор, судя по всему, с удовольствием вводил в текст. Видно, с каким чувством гениальности её писали, с каким рвением… и тем более скучным чтивом это оказалось в итоге. Настолько, что Зик не заметил, как уснул.       Он потёр ладонью лоб, а потом встал и подошёл к небольшой узкой кухоньке. Достал из холодильника бутылку пива, устало прислонился к столешнице. Хлопок крышки, глоток. Прохлада опалила горло, скользнула в желудок, но в голове всё ещё было горячо.       Итак, кошмары опять вернулись. Те, что мучили его ещё до Гула, но со временем, казалось, начали исчезать.       Но он знал, почему они возвратились. Карин Дюпье. Память, как разбережённый улей, дала свой ответ, едва этой женщине стоило появиться в дверях его квартиры и напомнить о прошлом. Та жизнь… далёкая, уже незнакомая ему. Казалось, почти забытая: но воспоминания о годах, когда ему приходилось быть частью жестоких экспериментов и исследований, не так-то просто стереть. Они стали частью его тела, эти незаживающие гнойники. С одним только отличием — он уже привык к боли, посчитав её частью своего бытия. Частью того, что ему приходилось терпеть.       Как и когда-то ей.       Зик замер, не донеся бутылку до рта, когда за дверью его квартиры послышался скрип. Он насторожился по привычке. Ощутил сразу всё в комнате: и тикающую стрелку часов, и шелестящие жалюзи, и тихий гул холодильника. Опустил бутылку, беззвучно положив её на стол. И тут же убедился окончательно: там, в щели между тусклым светом коридора и его тёмной комнатой, виднелась тень.       Кто-то стоял за его дверью, словно гость, что не решался постучать, но почему-то не спешил уходить.       Шорох, ещё один скрип. Едва заметное шевеление. Зик уже ступил к столу, на котором лежал револьвер, и аккуратно взвёл курок: губы сжаты, глаза остры. Он тихо двинулся, прижался к косяку двери, как и в прошлый раз, но уже был готов. И не собирался подавать голоса. Если тот, кто стоит по ту сторону, не заявляет о своём присутствии, то нет нужны спрашивать, зачем пришёл. В таких случаях вопросов не задают.       Зик протянул пальцы к ручке, ощутив, как гулко колотится сердце. А вдруг это пьяный сосед? Или кто-то ошибся дверью? Да, поздновато для визитов, но всё же бывает, верно?.. Проклятая, проклятая жизнь! Заставляет его стоять у порога с взведённым у плеча курком.       Он резко распахнул дверь, выставил перед собой оружие. Но, задержав дыхание, тут же убрал вниз. В коридоре было пусто, и только лёгкий табачный дым витал в воздухе, а на полу — небольшой листок. Зик осмотрелся, поднял послание. Прочитал:       «Вы же сделаете правильный выбор, господин Йегер?»       А с другой стороны — рисунок алого человека, заключённого в круг.

***

      Отель «Гериада», на скромный взгляд Зика, было не тем местом, в котором стоило селить тайных правительственных агентов — настолько помпезным оно казалось. Чудом избежавшее поступи титанов, ставшее едва ли не городским раритетом, оно возвышалось над улицами города, словно храм из слоновой кости, покрытый золотом. Мраморные ступени, побелённые колонны, почти не тронутый временем фасад — «Гериада» была символом прежней роскоши Марли, от которой старались отказываться. Излишество считалось дурным тоном после войны — и всё же находились те, кому в худшие из дней человеческих удавалось приятно жить.       Впрочем, кто не хотел бы оказаться на их месте?       В вестибюле Зика встретили с сомнением, но вот визитка, которую дала ему Карин, пришлась как никогда кстати. Метрдотель быстро нашёл в списке гостей некую Ронду Штейн, отлучился, сказав, что позвонит ей, а после вернулся и провёл к лифту — ступать по натёртому воском полу. Зик подумал, что ему, в своём темно-сером пальто и шляпе, не пристало быть здесь, как не пристало моли сидеть на муслиновом покрывале. И всё же жизнь неустанно подкидывает сюрпризы.       На втором этаже «Гериады» было тихо. Под ногами простиралась дорожка роскошного старенького ковра, где-то играла музыка... Зику быстро стало ясно, что мелодия исходила из того самого номера, в который ему предстояло войти. Дверь оказалась открыта, поддавшись лёгкому толчку пальцев. В лицо пахнуло духами, пионами и сладкой пудрой для лица…       Как он и думал, Карин Дюпье только и делала, что ждала его все эти дни.        Её номер был явно одним из лучших: комната класса люкс, уставленная бледно-розовыми бутонами, жемчужными столиками, газом занавесок и атласом простыней. Изысканная мебель и граммофон — играло что-то из оперы или балета. Зик не умел разбираться в искусстве. А вот сама Карин спокойно красилась, глядя в зеркало туалетного столика; небрежно-собранная, словно только что встав с постели. Чёрный шёлковый пеньюар с перьями на рукавах, подобранная шпильками причёска. Никаких туфель — босые ступни. И почти законченный макияж.       — Господин Руффель, — она даже не оглянулась, когда Зик ступил на порог. — Рада вас видеть.       — Не знаю даже, дальновидно или нет агенту марлийской разведки жить на столь широкую ногу… — с насмешкой начал он, захлопывая за собой дверь, — но вы меня почти впечатлили, госпожа Дюпье. Если это было вашей целью, конечно же.       — Не понимаю, о чём вы. — Карин защёлкнула колпачок и причмокнула губами. — Я просто привыкла жить хорошо. И бюро даёт мне на это право — я всё-таки выполняю задание высокой важности.       — Мило. — Зик улыбнулся, не поверив ни единому её слову. — А если честно?       — А что, разве наша прошлая встреча не убедила вас в моей искренности? — удивлённо спросила она, поправляя волосы. — Я думала, вопрос решён.       — То, что вы служите в марлийской разведке, не делает из вас моего союзника, — ответил он, не спеша проходя вглубь номера. — А если думаете, что во мне остались хоть крохи патриотизма по отношению к Марли, то не заблуждайтесь. Вы мне враг не меньший, чем оборванец, наставивший на меня пистолет в переулке.       — Я хотела бы найти с вами общий язык, господин Йегер.       — Учитывая, как помпезно вы меня встретили, в этом нет сомнений. — Зик устало рухнул на край нежно-кремовой софы, раскинул руки и огляделся. — Играете на контрастах? Эта шикарная комната… словно свадебные апартаменты. И вы на её фоне — самолюбивая птица, расправившая чёрные крылья.       — Вы очень умны, господин Йегер, хоть и излишне подозрительны, — улыбнулась она, щурясь на него через отражение зеркала. — Не удивительно, что вас называли лучшим воином Марли. Полагаю, скепсис — часть вашей работы?       — Это часть моей натуры.       — Я так и поняла. И всё же вы пришли зачем-то, господин Йегер. Или хотите дальше обмениваться колкостями?       — Нет. — Его взгляд стал серьезным. — Я хотел сказать, что мне прошла весть от элиминаторов. Ненавязчивое напоминание о том, что я должен сделать правильный выбор… И явно не в вашу сторону, госпожа Дюпье.       — Неужели?! — Карин резко повернулась к нему. — Вы в порядке? Они не навредили вам?       — Нет. Но это не важно. — Зик подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Я попытался собрать информацию за последние годы, но это не удалось мне по очевидным причинам: прошло слишком много лет с последнего нападения элиминаторов, а я сам старался не интересоваться политикой, особенно в том, что касалось событий на Парадизе. Но раз ситуация изменилась, я хочу получить её в полном объеме. Вы говорили, что ваши агенты находятся там под прикрытием, верно?       — Верно. — В глазах Карин ещё мелькал оттенок страха. — Что вы хотите узнать?       — Всё, что известно бюро, — отчётливо ответил он. — Кто причастен к тому, что там происходит, кто является главами этого культа, насколько широко он распространен. Давно ли возник. И какова вероятность, что те, кто туда уехал пять лет назад, имеют полное о нём представление?       Карин долго смотрела на него — словно раздумывая, стоит ли говорить. Потом встала с пуфика и подошла к своей сумочке, что лежала на столе, достала из тайного кармашка какой-то пухлый конверт. Протянула ему, кивнув:       — Посмотрите. И поймёте все сами.       Вспомнив, что в последнее время конверты доставляли ему слишком много проблем, Зик вздохнул и обнаружил внутри довольно толстую стопку чёрно-белых фотографий. На них были запечатлены люди. Много, много людей.       — Это нынешние главы правительства Парадиза, — сказала Карин, присев рядом с ним. От неё тут же повеяло духами и свежестью — и несмотря на то, что Зик любил, когда женщины хорошо пахнут, сейчас, в особой близости с ней, он ощущал лишь напряжение. — А это человек, которого мы считаем неофициальным лидером культа. Конечно, судить сложно, ведь наша разведка не имеет полного доступа к тайным данным. Но мы долго следили за ними и…       — В этом участвует Армин Арлерт и остальные «ангелы»? — прерывая её, резко спросил Зик. — Меня в первую очередь интересует именно это.       — Тогда смотрите дальше. — Карин сама вытащила следующую карточку. — Это почти все члены, которых мы смогли определить. Многие из них — бывшие солдаты-йегеристы, одни из первых, что…       Она говорила долго. Показывала ему картинки, перелистывая их одну за другой, постукивала по фото аккуратно накрашенным ноготком, и с каждой минутой, казалось, садилась всё ближе. Словно, увлёкшись рассказом, совсем не понимала, что делает; словно в этой спальне больше не было ни дюйма свободного места. Зик молчал, почти не слушая её, ведь ему было не важно, кто из фанатиков Парадиза главнее предыдущего — с этим, на его взгляд, стоило разбираться бюро. А вот запах её надушенных волос и тонкий аромат от запястья, проникающий в ноздри, босые ступни и лодыжки, освобождённые из чёрного шёлка пеньюара… всё это… раздражало его.       Потому что он был мужчиной. И отлично знал, как реагирует на женщин.       — А вот это… — Карин перевернула следующую фотокарточку, — то, что вас так интересует, господин Йегер.       Зик тут же замер, забыв, о чём размышлял.       — Армин Арлерт, — пояснила она. — Вместе со своей невестой Энни Леонхарт он ступает в то место, где обычно собираются главы культа. Они бывали там не один раз, господин Йегер. Мы постоянно следили за этим местом, проверяли, кто посещает его и по каким дням, поэтому ошибки быть не может. Судя по всему, они или в курсе происходящего, или принимают в этом участие. А вот добровольное или нет — совсем другой вопрос.       Зик молчал, ощущая, как на дне живота наливается тяжесть. Он не мог поверить. Просто не хотел. Разве это возможно? Что тот самый мальчик с голубыми глазами, который рыдал, умоляя Леви Аккермана не убивать своего давнего заклятого врага... вновь попытается уничтожить мир? Мальчик, который дал Зику, желавшему покончить с собой, шанс на существование. Подарил путёвку в жизнь, не объяснив, как ей пользоваться… а потом уехал, оставив барахтаться в жалких останках. Решив, что люди смогут поступать правильно и без него.       — Кто… ещё? — сдержанно спросил он. — Кто ещё мог участвовать в подобном?       — Остальные или придерживаются нейтралитета, или почти не появляются на публике, — ответила Карин, небрежно откидываясь на спинку софы. Вырез её пеньюара разошёлся на несколько дюймов, и хотя этого было мало… этого оказалось достаточно. — Микаса Аккерман долго занималась тренировкой молодых солдат в корпусах, но в последнее время отошла от дел. Её периодически навещают соратники или йегеристы, но на глаза она не показывается. Жан Кирштайн просто отделился от группы. Часто напивается в барах, его видели с разными женщинами. Скажем так, ведёт деструктивный образ жизни. Райнер Браун какое-то время снимал с ним квартиру, но сейчас съехал и начал работать в порту. Конни Спринер вернулся в родную деревню, от него нет вестей, а Пик Фингер живёт одна, подрабатывая в швейной лавке. «Ангелы» практически не общаются.       — Ещё бы. Одни стали культистами, второй — пьяницей, третья — отшельницей, а остальные разбрелись по углам. — Зик невесело усмехнулся, перелистывая очередную фотокарточку. — Просто потрясающе...       И замолчал, когда с изображения на него взглянуло лицо. С атласной кожей, чёрными волнистыми волосами, по-восточному изогнутым носом. Прикрывшись капюшоном, Пик Фингер ступала куда-то — он не знал, куда именно, ведь этот миг застыл, исчезнув в потоке времени. И всё же она была здесь… Живая и дышащая. Даже после того, что с ней произошло.        После всего, что Зик сделал с ней.       — Если они найдут способ изучить силу титанов, кто первым попадёт под удар? — тихо спросил он. Вспоминая её нервные улыбки, крепко стиснутые пальцы поверх его руки. — Кто станет жертвами их экспериментов? Я ведь был там, знаю, как всё может быть. Если эти люди найдут записи старых исследований, которые велись в Марли, то…       — Поэтому мы и хотим остановить их, — сказала Карин, вдруг подаваясь к нему. Её ладонь мягко легла на его рукав, но Зик захотел стряхнуть с себя это касание. — Армин Арлерт и остальные элдийцы, рождённые на острове, нужны им. Их никто не тронет, вы же знаете это. А вот воины Марли…       — Пытаешься вызвать мое сострадание?! — Зик раздражённо усмехнулся и поднялся с софы. — Зря! Они сами знали, на что шли. Когда возвращались туда, в логово скорпионов и змей, забыв, что они — предатели родины, изменники собственной стране. Неужели они не понимали? Не представляли, что их ждёт?! — Он бросил стопку фотографий на край туалетного столика, и те рассыпались, будто колода карт, рядом с помадой, расчёской и маленькой дамской сумочкой. Зик мотнул головой. — Впрочем... неважно. Теперь это меня не волнует.       — Разве? — спросила Карин, поднявшись с места, и перья пеньюара колыхнулись у её ног. — Я так не думаю, господин Йегер. Вы ведь были близки с этими людьми, вы вместе спасали мир.       — Ты правда думаешь, что нечто подобное могло сблизить нас? — иронично спросил он, глядя ей прямо в глаза. Красно-карие — цвета запёкшейся крови. — Гул произошёл по моей вине, и то, что я поспособствовал победе над ним — случайность, но не искупление. Я злодей для наивных, мечтательных идеалистов, таких, как Армин Арлерт. Для таких, как ты. И раз вы сами так печетесь о них, то почему не пытались вывезти их? Помочь сбежать с острова? Обезопасить от контроля элдийского режима?       — Это… невозможно, — стушевалась Карин, слегка отступив назад. — Между нами и Парадизом соглашение. Мы не имеем права вторгаться в их мир, не нарушая общих договоренностей.       — Да неужели? — Зик вздёрнул бровь. — Вы уже их нарушаете, госпожа Дюпье. А ещё дёшево играете, давя на жалость. Надеетесь, что я преподнесу вам всю грязь марийского режима, как свинью на золотом блюде.       — Если вам нужно что-то взамен, бюро всегда готово к переговорам, — торопливо сказала она. — Чего вы хотите? Денег? Переезда в другую страну? Новой жизни?..       Зик расхохотался, откинув голову.       — Жизни?.. — смешливо выдохнул он. — Да, знаете, госпожа Дюпье, именно этого я и хочу. Только вы вряд ли сможете мне её достать.       И вдруг — стук.       Они одновременно повернули головы, когда что-то ударилось о пол комнаты, легко влетев в приоткрытое окно. Царапнуло паркет, покрутившись на месте, покатилось дальше, — под зеркальный столик, на котором лежала алая помада и косметичка, стопка фотографий с Парадиза и маленькая дамская сумка, в которой всегда был тайник, — а потом остановилось прямо под нежно-бежевой софой и замерло.       — Какого… — с недоумением выдохнула Карин. Всего за секунду до того, как Зик схватил её и, отталкивая, повалил на пол.       А спустя ещё мгновение комнату разорвал взрыв.