Глава третья. Цвет крови — красный

      В зале играла музыка — что-то успокаивающее, мирное. Мелодия долгой поездки, когда стоишь в лифте. Зик пристально смотрел через стол на Карин Дюпье, которая, обернувшись в его подпалённое по краям пальто, так и оставшись в своём элегантном пеньюаре, босая, с растрёпанной причёской и царапинами на щеках, смотрела на него в ответ. Между ними не было ссоры, не было гнева — лишь молчаливая мрачность осознания. И две чашки остывшего кофе.              — Ну и где же ваш… посредник? — выдохнул он, положив руку на спинку пузатого дивана, чьи братья-близнецы стояли вдоль стен кафетерия.              Всё ещё одетый в свою рубашку, галстук и штаны с пиджаком — пусть и грязными, испачканными пылью и кровью, — Зик почти смирился с произошедшим. Это вообще стало его особой чертой после Гула — ему быстро становилось всё равно.              — Я не буду сидеть с вами тут целый день, госпожа Дюпье.              — Имейте терпение, господин Йегер, — сказала она, впервые за всё время их знакомства показывая раздражение. — Вообще-то на нас произошло покушение. Мы должны оставаться в безопасности, а не разбегаться по делам, делая вид, что ничего не произошло.              — Да что вы. — Зик достал из кармана пачку сигарет, но тут же с досадой смял — уже забыл, что всю выкурил, пока эта фифа пыталась дозвониться до кого-то из своих людей по уличному телефону-автомату. И ни одного киоска с табаком, к сожалению, рядом не оказалось. — Именно поэтому мы сразу же сбежали по чёрному ходу отеля, не удосужившись даже отряхнуться или забрать вещи?              — А вы хотели, чтобы в нас прилетела ещё одна бомба? — с прищуром спросила Карин. Её красно-карие глаза блеснули негодованием. — И мне не нужен лишний шум, связанный с правоохранительными органами. Я жила в «Гериаде» под ложным именем, если вы забыли, и не могу позволить себе назойливых вопросов, огласки или потерю времени.              — И поэтому решили не надевать домашних туфель? — хмыкнул он, иронично глянув под стол.              Она хмуро спрятала под диван испачканные ступни. Ей ещё повезло — этим днём в Нью-Либерио было сухо и очень тепло.              — Ваша самоотверженность достойна похвалы, госпожа Дюпье.              — Я лишь поступаю по правилам, господин Йегер.              — А мне кажется, вы боитесь, что большие начальники из бюро устроят вам нагоняй. — Зик вытянул шею в поисках официантки, что стояла на другой стороне зала, искоса поглядывая на них. Немудрено — смотрелись они своеобразно. Зик отшутился ещё на входе: сказал, что у них примирение после бурной ночи. — Неужели так трудно получать двойку за домашнее задание?              Карин промолчала, отвернувшись к окну, на другой стороне которого ярко и цветасто было выведено длинное название заведения: «Пироги, коктейли и хорошее настроение!». Мимо, сверкая мигалками, проехал очередной автомобиль полиции. Следом — машина пожарных, издавая гулкий звук сирен. В двух кварталах от того места, где они затаились, между рядами домов виднелся дым — именно там произошёл взрыв, который свалил на пол зажжённую лампу, а та подожгла муслиновые занавески и, как следствие, половину роскошных апартаментов. Зик подумал, что кто-то из его коллег наверняка уже прибыл туда. Раздражённо вздохнув, он бросил смятую пачку на стол. Рот вновь наполнился тоской по табаку.              — Такого не должно было произойти, — вдруг пробормотала Карин, отрешённо глядя в окно. — Но почему?.. Почему?              — Потому что вы, моя дорогая, как и всякий человек, связанный с правоохранительными органами, заведомо ввязаны в дерьмо, — сказал Зик, жестом подзывая официантку, и попросил ещё две чашки кофе, хотя напарница по несчастью к своей даже не притронулась. — Разве служба ещё не научила вас непредвиденным обстоятельствам? Или в отдел вас взяли просто так? За милые глазки?              Карин метнула на него взгляд — колючий и хлёсткий, говорящий о том, что стоило бы прикусить язык. Но он только тогда рассмотрел её: растрёпанную и злую, до забавного сбитую с толку. Из причёски, некогда убранной на затылок, торчали шпильки, чёрные локоны развалились, прячась в воротнике, обвивая шею — гладкую и белую, исчезающую вырезом в грубой ткани его пальто. Оно даже шло ей, делая её какой-то естественной и простой на фоне почти стёртой помады.              Зик вдруг вспомнил, что скользнул ладонью по её губам, когда валил на пол. Опустив взгляд, увидел, что на внутренней стороне его кисти остался карминово-красный мазок.              — Не ваше дело, за что меня туда взяли, — мрачно сказала Карин, отворачиваясь к окну. — И не вам судить мой… профессиональный опыт. Я делала всё как надо.              — Осталось разобраться, с какого же тогда чёрта в ваши окна влетают бомбы, верно? — Зик сделал последний глоток остывшего кофе — стало легче. — И давайте будем честны, госпожа Дюпье. Никогда нельзя предсказать, как поведёт себя враг — предсказать абсолютно точно, я имею в виду. Вы утверждали, что эти люди, кем бы они ни были, наблюдают за мной, верно? А значит, могли заметить и вас. Заинтересоваться, навести справки… Всё это несложно, если иметь намерение и связи. А они у них есть — мы это оба знаем.              — Я не понимаю одного… зачем так рисковать? — недоумённо нахмурилась она. — Вы ведь человек, обладающий важной информацией, тогда к чему подвергать риску вашу жизнь?..              — Не знали, что я пришёл? — Зик пожал плечами. — Или решили, что я уже согласился на условия бюро и попытались устранить всех разом? Ни вашим, ни нашим, так сказать. Хотя забавляет меня другое… — он задумчиво посмотрел в потолок, — бомба ведь почти не потрепала нас. Не считая развалившегося туалетного столика, вашей разлетевшейся косметики и парочки неприятных царапин. — Отвечая на её вопросительный взгляд, пояснил: — Нас не хотели уничтожить. Нас хотели… напугать, напомнить о себе. Бомба была самодельной, не особо мощной. Скорее шумной, чем взрывоопасной, иначе, если бы они пожелали, ни от нас, ни от вашего прекрасного номера не осталось бы и следа. А тут… — наблюдая за остатками кофе в своей чашке, Зик сощурился, — нам хотели что-то сказать. Иначе не стали бы поступать так опрометчиво — создавать шум в центре города.              — В любом случае, это просто бессмыслица! — резко сказала Карин. Её лицо было полно непонимания — даже слишком искренним для того, кто говорил о враге. — Я же оставила все свои вещи там. Фотографии, документы… Дьявол! Фотографии, — она зажмурилась, стиснув переносицу. — Надеюсь, они сгорели там ко всем чертям. Иначе могут возникнуть проблемы…              — Проблемы? — с улыбкой переспросил он. — И какие же проблемы могут возникнуть у правительственного агента, выполняющего задание «особой государственной важности», госпожа Дюпье?              Позади звякнул колокольчик. Карин метнула туда взгляд, и Зик тоже обернулся, нутром почуяв, что наконец-то пожаловали к ним. В дверях кафетерия стоял молодой мужчина: в руках — дипломат, тело обтянуто костюмом хорошего кроя. С интересом оглядев помещение, тот нашёл взглядом их столик и просиял. Он был скорее похож на торгового агента, чем на правительственного; из тех мошенников, что пытаются впарить клиенту чертовски дерьмовый дом по баснословно дорогой цене.              — Доброго дня, господа, — подойдя к ним, незнакомец уселся во главе стола. — Прошло почти пятьдесят минут, как мы созвонились, но вы ещё здесь. Вы уже обедали? — Он оглянулся, и стоящая неподалёку официантка встрепенулась. — Я не против перекусить. Составите мне компанию?              — Весь аппетит отбило взрывной волной, — мрачно ответил Зик, и незнакомец рассмеялся — так, словно это его действительно позабавило.              — Меня зовут Лусио, — сказал он, едва сделал официантке заказ, а потом протянул Зику ладонь. — Я старший подразделения, отвечающий за это задание. Подчищаю мусор, составляю документы, решаю проблемы, в том числе финансового характера... и приношу официальные извинения от лица бюро, само собой. Как ваше самочувствие? — Лусио внимательно оглядел его. — Вы не пострадали?              — Переживу, — Зик сморщился, но руки не подал. Ему просто хотелось закончить с любезностями и поехать домой. — Это были те самые люди, что выдают себя за элиминаторов? Культисты, жаждущие возвращения Эрена Йегера?              — Безусловно они, — Лусио благодарно глянул на официантку, которая принесла приборы, а всем остальным — по новой чашке кофе, и продолжил: — Хотя с вашей неприятностью уже разобрались — того парня, что кинул в ваше окно бомбу, нашли. Даже попытались взять живьём, но… не успели оглянуться, а он уже давился пеной. Маленькая пилюля цианида — если вы понимаете, о чём я.              — Потрясающе, — усмехнулся Зик. — Ничего не добились, ещё и допустили смерть свидетеля?              — Агент Дюпье уже поведала нам о сути вашего разговора в номере, — проигнорировав вопрос, он интригующе улыбнулся и с видом фокусника, готовящегося вытащить из шляпы кролика, выложил на стол пачку документов. — Ознакомьтесь. Мы подготовили всё в самом скором виде.              Напротив поставили коктейль, и Лусио отвлёкся. Щурясь и поправляя очки, Зик принялся читать наполнение папки. Вид на жительство, билеты на корабль, какие-то документы и страховой полис…              — Моя премия за разглашение секретов старой Марли?              — Именно, господин Йегер, — Лусио улыбнулся. — Абсолютно новый паспорт и удостоверение личности. Даже съёмный дом на первое время в качестве жилья — посмотрите. Бюро решило, что мало просто поселить вас в другом городе — это слишком опасно — и поэтому решили предложить другую страну. Билонеза, а? — он достал предпоследнюю страницу договора и положил поверх, словно рекламный буклет. — Рубиновые закаты, песчаный пляж, близость к морю… До скончания дней своих вы, господин Йегер, будете качаться в гамаке под пальмами, пить коктейли и строить глазки симпатичным билонезкам. Ну как вам идея?              — Как очень вкусный десерт, за который мне придётся заплатить неподъёмную цену, — на выдохе сказал Зик, захлопывая папку. — Где гарантии, что вы вновь не достанете меня, когда вам вздумается? Я ведь знаю довольно многое — скверно оставлять такого человека без присмотра.              — Ну что же вы, что же, — угодливо начал Лусио, складывая документы обратно в дипломат, — там есть и соглашение о неприкосновенности. Вы же объясняли ему нашу позицию, госпожа Дюпье?              — Безусловно, — пробормотала та, в защитной позе скрестив руки. — Я выполняла свою работу в том виде, в котором ей пристало быть выполненной. И не стоило…              — Не отвечайте прямо сейчас, господин Йегер, — проигнорировав её, Лусио вновь повернулся к Зику. — Я понимаю, что после случившегося сложно принимать решения, от которых будет зависеть ваша жизнь, но советую не затягивать — как видите, враги не дремлют. О, вот и мой обед, — просиял он, когда напротив поставили здоровенный бургер, стейк и тарелку с картофелем. И принялся спокойно есть.              Зик потёр переносицу. Его нестерпимо тянуло на улицу, на свежий воздух, купить новую пачку сигарет, в конце концов, — но, сидя напротив Карин, угрюмо закутанную в его пальто, и слушая, как с молчаливым удовольствием её коллега поедает свой стейк, — он не мог просто уйти. Потому что не доверял им — несмотря на дивиденды, которые ему обещали предоставить. Его глаза скользили по этим двоим, подмечая детали с привычкой воина. У Лусио были холёные руки и перстень, надетый на безымянный палец правой руки — какая-то печатка с символом, не говорящим пока ни о чём. Ел он с большим аппетитом, и было ясно, что его мало волнует чужое мнение; более того — этот человек привык, что его ждут. Тот ли это «большой начальник», делающий вид, что он простой клерк? Или пешка, стоящая на ступень выше, но считающая, что ей всё дозволено? Сказать сложно.              А вот Карин… просто сидела напротив. Прямо, будто проглотив стальной прут, и лишь глаза её были живыми и колючими; два тёмно-карих ободка, наполненных терновой лозой. И всё же она молчала — переполняемый звуками сосуд — крепко сцепив пальцы на вороте его пальто, сведя лацканы у шеи. И глядела на две свои нетронутые чашки кофе, стоящие на столе — так, словно хотела швырнуть их кому-то в лицо.              — А что же будет с вами? — Зик подался к ней, и её взгляд обжёг его, словно хлыст. — Вы явно не сможете жить там, где жили прежде. Не боитесь ещё одного покушения, если появитесь рядом со мной, госпожа Дюпье?              — О, она настоящий профессионал, — с усмешкой вмешался Лусио, кромсая кусок сочащегося жиром мяса. — В конце концов, не зря на это задание доверили именно ей. Можете не сомневаться.              — А как же вы, господин Йегер? — с наглым вызовом спросила Карин. — Вы не боитесь?              — Что в мою квартиру влетит ещё одна самодельная граната, которая подожжёт занавески и развалит стол? — он ухмыльнулся. — Я не настолько дорожу своим хламом, госпожа Дюпье. Даже для таких идиотов, как эти ваши культисты, повторение — признак дурновкусия. Я понял всё без лишних слов.              — И что же вы поняли?              — Что время заканчивается. Мне нужно принять решение, и тогда они сделают свой ход.              Когда Зик вышел из кафетерия, на улице уже начало вечереть — в рубашке и пиджаке ему становилось холодно, но это казалось мелочью в сравнении с нестерпимым желанием покурить. Настояв на том, чтобы заплатить за общий счёт, Лусио предложил подкинуть его до дома на автомобиле. Зик не протестовал: он уже настолько устал, что плевать.              Позади звякнул колокольчик. Неторопливо ступая, Лусио сравнялся с ним, затягиваясь из дорогой на вид сигариллы. Зик только теперь заметил отсутствие у него верхней одежды — судя по всему, этот человек вообще не привык передвигаться пешком.              — Угощайтесь, — сказал Лусио, протягивая раскрытый портсигар, — сможем немного перевести дух после всего этого безумия, верно?              Зик взял сигариллу. Безымянная, не носившая ни лейбла, ни марки, и её позолоченный ободок блеснул в свете закатного солнца. А вот зажигалка явно сделана на заказ, с тем же символом, что был вырезан на кольце: щит, который крест-накрест пересекали два обнажённых меча.              — «Дерзай и властвуй», — с улыбкой пояснил Лусио. — Герб моей семьи — древний, правда, и уже почти ничего не значит. Но я храню его, как дань прошлому.              — Сейчас ценятся люди, которые умеют забывать. — Зик поджёг кончик, затянулся; табак, ласковая любовница, осторожно тронул его язык.              — Согласен. — Лусио кивнул. — Кстати, Карин пожаловалась, что потеряла по пути из отеля обувь, поэтому вскоре прибудет мой человек, которого я отправил в женский магазин, и занесёт ей одежду. И тогда вам вернут пальто.              — Не стоит, — пробормотал Зик, пиная носком мелкий камень на проезжую часть. — Всё равно ему конец.              — Не привыкли привязываться к вещам? — Лусио посмотрел на него с иронией. — Понимаю вас. Они слишком недолговечны — и явно не стоят того, чтобы отказывать себе в желании менять перчатки, как только наступит другой сезон.              Зик курил, откинув голову, не желая ни отвечать ему, ни задавать вопросов; этот потрясающий табак наполнил его, даря расслабление, отзываясь гулом в мышцах. Он медленно выпустил дым — густой и терпкий, на долю секунды покрывший мир. Но вдруг перед ними притормозил автомобиль — лоснящийся нефтью в вечернем свете, — припарковался у обочины, и из него вышел одетый в костюм мужчина. Ничего не говоря и даже не удостоив их обоих взглядом, мужчина вытащил из машины большую розовую коробку, явно приобретённую в каком-нибудь бутике, и спешно отнёс в кафетерий.              Лусио хмыкнул, затянулся поглубже и бросил едва начатую сигариллу на асфальт. Зик проследил за ней взглядом.              — А вы говорите, что это я не ценю вещей.              — В том-то и суть, господин Йегер, — с усмешкой ответил тот, давя её носком туфли, словно котёнка, которого ещё не успел дотопить. — В том-то и суть. Лучше расставаться с вещами задолго до того, как они тебе смертельно надоедят.       

***

             Поднялся к себе в квартиру Зик с таким ощущением, словно пробежал целый марафон. Нет, он знал, что это нормально после взрыва, но надеялся, что устанет не так позорно. И всё же годы брали своё.              Он бросил на стул возвращённое пальто, которому предстояло оказаться на свалке, хотел привычкой скинуть шляпу, но вспомнил, что потерял её ещё в «Гериаде». Сделав шаг в квартиру, наткнулся носком на какой-то плоский бумажный пакет, что лежал у порога. Просунули под дверь? Зик насторожился — ещё одна весть от элиминаторов? Медленно нагибаясь, аккуратно поднимая посылку, он с удивлением обнаружил под ней открытку: какой-то цветастый пейзаж, которые в прежние времена привозили из отпусков. И текст:              «Надеюсь, у тебя всё в порядке, Георг!              Отец сказал, что ты ушёл быстро, поэтому я не успел попрощаться или хотя бы подвезти тебя до дома. Неужели ты наконец научился водить, ха-ха? В общем, я заходил, но тебя не было, поэтому решил оставить сувенир. Увидимся в понедельник на работе.              Самир»              Зик усмехнулся, разглядывая глупый рисунок пляжа и пальм; он бывал в таких странах ещё во времена учений, когда детей-титанов вывозили на захваченные территории в качестве тренировок — разрабатывать навык владения титанами.              А потом вспомнил про билет в Билонезу и спрятал улыбку.              Зик внимательнее рассмотрел второй пакет. Тот был увесистым, но достаточно лёгким, — значит, не взрывчатка. Ожидая узреть что угодно, даже чьи-то окостеневшие останки, он распечатал его, но обнаружил внутри то, о чём в суматохе событий совсем умудрился забыть: письма Армина Арлерта. Те самые, что должен был передать ему Оньянкопон.              Зик медленно прошёл к столу, кинул поверх стопку конвертов, перевязанных бечёвкой. Сверху — простой белый лист, похожий на чек. Он едва не рассмеялся, когда понял, что это.              Серьёзно? Леви выставил ему счёт за выпивку?              Зик прочитал написанную убористым почерком подпись: «Не думай, что я буду обслуживать тебя бесплатно, мудак», и фыркнул, ощутив, как эта весточка из прошлого даже расслабила его. Что-то в мире останется неизменным.              Он поднялся, достал из холодильника ещё одну бутылку пива, распустил ворот и принялся изучать письма. Их оказалось немного, около двадцати штук. Оньянкопон не врал, говоря, что Армин редко писал им, а вот количество написанного прыгало от огромного до совсем скромного, словно иногда мальчишка был в настроении, а иногда — не мог выдавить и десяти строк.              Зик сразу же понял, что на поверхности ничего не найдёт; иначе его разговор с Оньянкопоном и Леви оказался бы совсем другим. Значит, нужно копать вглубь. Он пролистал конверты, разложил их по датам и годам, принялся изучать бумагу, просвечивать её, щурясь сквозь очки в свете лампы. Выписывал слова, цифры и ошибки в тексте, которых, кстати, оказалось немало. Армину стоило бы подтянуть грамматику марлийской письменности. Зик не знал, есть ли на Парадизе какой-то свой, особенный шифр. Или дело в другом? И Оньянкопон и Леви могли потерять что-то, не учесть, забыть передать? Вдруг некоторые конфисковали ещё на острове? Утилизировали какую-то особую посылку, бандероль?              Проведя за письмами добрых полтора часа, Зик решил сделать перерыв; откинув голову на спинку стула, он смотрел в покрытый жёлто-чёрными полосами света потолок. А вдруг надежды пусты? И Армин действительно участвует во всём, что собирается творить Парадиз? Может, именно из-за этого с группой произошёл разлад — потому что остальные были против. Нет, невозможно…              Зик глубоко выдохнул, потёр с усилием лицо, сняв очки. Тело ещё саднило — он неплохо ушибся, когда летел на пол вместе с Карин. Никакой пикантности, никакой киношной романтики. Только кашель, осколки и удушливый серный дым…              Зик вспомнил, как она смотрела на него, пока они ехали в машине; уже причёсанная, обёрнутая в узкую юбку и кремовую блузку, наставив на него носки острых туфель, словно кинжалы, Карин молчала. На её лице играло странное выражение — будто Зик стал свидетелем чему-то, чему не должен был, и она злилась на него. Но почему? Из-за Лусио? Тот беспечно трепался о чём-то с водителем, сидя на переднем сидении, и Зик задал себе вопрос: почему он оставил их? Разве это не было его основной задачей — развлекать и располагать к себе «цель»?              Или именно этим мерзавец и занимался, оставив их наедине?              Карин всё ещё смотрела на него. Тёмные глаза напряжённо блестели, губы не накрашены — беззащитные, бледно-розовые без помады.              — Я забыла поблагодарить вас, господин Йегер, — сказала она, но лицо её не выражало благодарности — словно ребёнка заставили извиняться за сломанную кем-то другим игрушку. — Если бы не вы, думаю, ущерб нашим телам оказался бы куда большим.              Зик заметил детали, которые не хотел замечать прежде. Её очень трогательное лицо: широкоскулое, с круглыми большими глазами, которые выгодно вытягивал макияж. Нос вздёрнутый, крохотный, как у ребёнка, а брови, светло-русые без чёрного карандаша, выгнуты в надменности. Было видно, что ей хотелось казаться серьёзней в глазах других, стервозней и холодней.              — Почему чёрный? — вдруг спросил он. Карин нахмурилась.              — Что? О чём вы?              — Волосы. Это ведь не ваш родной цвет, верно?              Она растерялась, чуть поджав губы — чётко очерченные, пухлые, — и карминово-красный мазок на его руке начал пылать, словно ожог.              — Да, не мой. Такова моя работа — быть разной для разных людей. Почему вас это интересует?              — Меня интересует только то, какая вы со мной, госпожа Дюпье.              Он застал её врасплох, и это отразилось на её бледном лице. Но, поразмыслив немного, Карин решила благоразумно выбрать истину, а не ложь:              — Потому что… вы любите брюнеток. И я стала одной из них.              А теперь, вспоминая эту поездку, прокручивая её под закрытыми веками, Зик не мог сдержать смешка. Брюнетки… Эти люди исходили не из его очевидных предпочтений — потому что женщин у него было много, и все они были разными: фигура, возраст, цвет глаз и волос… Нет. Они знали о том, что он был близок с Пик Фингер. Наверняка нашли в его старых досье, которые могли сохраниться после Гула, в данных военных архивов и личных документах. О воинах-титанах записывали каждый шаг, начиная с отношений с сослуживцами — заканчивая предпочтениями в еде. И его отношение к Пик Фингер, само собой, вошло в этот список.              Немудрено: он первый заметил её, когда ещё был подростком. Эту невысокую хрупкую девочку, которая бежала полосу препятствий, соревнуясь с остальными кадетами: ноги и ладони содраны, чёрные волосы — почти распустившаяся из пучка копна, — паутиной лезли в глаза. И всё же… Зик разглядел в ней это. Стремление жить. Толкаясь локтями, вылезая из грязи, хватаясь за тренировочные поручни, перекладины и мосты; перепрыгивая, ползая под ними, подтягиваясь из последних сил. А когда она дошла до финиша, он смотрел только на неё. Потную, взлохмаченную. С блестящими упрямо глазами.              — Как её зовут? — Зик указал кивком. Ещё совсем молодой, одетый в форму воина — первый из набора, в который предстояло вступить ещё шестерым.              — Эту… — стоящий рядом проверяющий взглянул в блокнот. — Пик Фингер. Показатели в норме, хотя скорости не хватает и силы. Да и рост маловат. Но здоровье отличное, выносливая.              — Она кажется мне подходящей. Разве нет?              — Неужели понравилась? — проверяющий хмыкнул, игриво косясь на неё с постамента.              — Дело не в этом, — мрачно ответил Зик. — Просто она упряма, стремится к победе. Неужели этого недостаточно?              — У неё скверная родословная. И пришла девчонка далеко не первой.              — А вы считаете, что талант можно определять только по росту или благосостоянию семьи?              Проверяющий чертыхнулся — к чёрту! Кто знает, что на уме у этого мальчишки — чудесного ребёнка Элдии, что якшается с командирами. Лучше не рисковать.              — Конечно нет, — он заворчал и сделал какую-то пометку в блокноте. — Так уж и быть, господин Йегер, занесу её, раз так понравилась. Но учтите: вряд ли эта Пик Фингер пройдёт до конца.              Зик благодарно улыбнулся, а потом вновь посмотрел на тренировочное поле — где кадеты уже расходились, а Пик почему-то осталась одна. Такая маленькая на этой пустоши, но выглядевшая так, словно не боялась ничего: ни одиночества, ни пустоты.              И вдруг она подняла глаза — две тёмно-серых точки на белоснежном лице — и увидела его.              Зик хотел отвернуться, сделать вид, что не смотрел, но всё же замер, решив наблюдать в ответ. И в тот самый миг, который заискрил между ними, если бы Пик Фингер знала, что случится после, то наверняка отблагодарила бы его. За шанс и возможность показать себя — за то, что он увидел в ней, распознал, выделил из других. Ему тогда было двенадцать, ей — девять. И да, она была благодарна ему… Была благодарна.              Ещё не зная, что произойдёт — и виновником чему он станет через несколько лет.       

***

             На следующий день, добрую половину ночи проведя за чтением писем, но не найдя в них ничего толкового, Зик решил воспользоваться ещё одной уловкой, к которой прибегал прежде. Южная община. Район Нью-Либерио, населённый эмигрантами с тёмной кожей, разнящейся цветом от кофейного до чистого эбонита. Вокруг звучала трель велосипедных звонков: денег на то, чтобы передвигаться на автомобилях, ни у кого тут не было. Мимо носились темнокожие ребятишки, из окон высовывались женщины, носящие пышные юбки и тюрбаны.              Падшие женщины обитали на самых краях южных общин. Изменилось общество после Гула или осталось прежним, проституток презирали и избегали во все времена. И потому они слыли лакомым куском для любого сыщика, репортёра или полицейского: стоя в ночных тенях, лежа в постелях с ублюдками или имея хороший слух, эти женщины знали достаточно. И каждая, самое главное, имела свою цену.              Зик ступал по серому песку, миновав часть покрытых асфальтом дорог, и вышел к пустоши. Здесь прозябали пустыни — бездушные и холодные. Случайными островками стояли хибары и заброшенные вагоны поездов, отовсюду за ним следили глаза — бело-жёлтые, мелькающие из крохотных окон, со ступенек лестниц или кресел-качалок, скрипящих на ветру. Зику слышались голоса, шипящие на ином языке, и смешливые улюлюканья: «Что ты забыл тут, белый и взрослый мальчик? Не лучше ли подождать нас в ночи?»              Но он уже знал, к кому шёл.              — Что тебе? — окликнула его молодая чернокожая проститутка, стоя у дверей своего потрёпанного фургона. — Эй, дядя. Если ты к Кошечке, то её нет. Уехала час назад за едой.              — Мне не нужна Кошечка. — Поджигая кончик сигареты, Зик выпрямился, и край шляпы открыл его равнодушные голубые глаза. — Мне нужна Шанья. И я подожду — мне не сложно. Я делал так уже ни один раз.              Девушка что-то пробормотала и ушла, хлопнув дверью, а Зик опустился на ступени соседнего фургона и замолк, глядя на могильную тишину полей. Здесь ничего не росло: никаких деревьев, кустарников или трав. Земля была выжжена из-за титанов, как после пожара, и даже спустя года оставалась бесплодной и пустой.              Кончик его сигареты тлел, дым тонкой струёй выходил из рта, а он всё смотрел и смотрел, думая: а может, так и должно было всё закончиться? Эрен этого хотел? Молчания земли и небес… и больше ничего?              Зик кинул бычок под ноги, аккуратно придавил его носком ботинка. Вспомнил небольшой садик на заднем дворе дома Лурье: некоторые делали всё, чтобы планета давала жизнь. Раскапывали почву до плодородных глубин, ухаживали за ней, щедро одаривая перегноем, пытались сделать всё, чтобы однажды та дала хоть один росток. Почему же здесь иначе? Что плуг в руках людских — сам человек, или то, что ему прикажет рок?              Ответа не было. Зик не знал даже, был ли сам себе плугом, или предначертанное неизменно. Понимал только одно — что виновен. И голые земли кричали ему: ещё не прощено.              Он не считал, сколько сидел так, пока небо наполнялось хмуростью, грозя принести дождь, и поднял голову лишь тогда, когда раздались шаги. По тропе вдоль лачуг и фургонов шла темнокожая женщина, неся в руке бумажный пакет с продуктами: красивое, хоть и немолодое лицо, длинная юбка, закрытая блузка — она старалась выглядеть прилично, когда выходила в люди, и это выдавало в ней женщину хоть и падшую, но очень гордую.              Шанья остановилась, увидев Зика, сидящего на крыльце её жилища.              — Не ожидала увидеть тебя, Георг, — холодно сказала она, толкая дверь прямо над его плечом, и вошла внутрь. — Не знаю, зачем ты явился, но у меня нет на тебя времени. Скоро придут гости.              — И тебе доброго дня, — Зик поднялся с места, отряхивая брюки. — Я заглянул по важному вопросу. Если ответишь быстро, я не задержу.              Шанья долго глядела на него в полутьме фургона, сощурив глаза, но в итоге кивнула и пустила в дом. Внутри привычно пахло теплотой готовки, Зик уселся на продавленный диванчик, накрытый шерстяным платком. Он не знал, сколько раз тут сношались с клиентами. Ему, в общем-то, было всё равно.              — Я хочу узнать кое-что, на что ответит только человек, живущий здесь раньше. — Зик достал из кармана карандаш и блокнот. — Десять лет назад. Ты же была тогда здесь?              — Конечно, — Шанья хмыкнула, суетливо раскладывая продукты на крохотной кухоньке — консервы, хлеб и молоко. — Ты ведь сам знаешь, с маленькой дочерью я не могла работать на стройках в глубинах города. Транспорта тогда ещё не было, идти далеко, около трёх часов. Обратно — так же. Вот и… — она запнулась, поняв, что рассказывала о том, о чём наверняка говорила ни один раз, — так я и осталась здесь. Что конкретно тебе нужно?              — Элиминаторы, — Зик сразу перешёл к делу. Шанья замерла, застыв ладонью на одном из шкафов. — Я знаю, что эти ребята часто брали здесь товар, иначе больше нигде не смогли бы взять порох, инструменты и оружие. Бомбами ведь не торгуют на рынке. — Он достал из кармана пачку с сигаретами, постучал по ней, сунул одну в рот, чиркнул спичкой. — А теперь тут вновь начали сбывать большое количество химии, которым наполняют взрывчатку. Так ведь?              Зик блефовал, но Шанья выдала себя сама.              — Это… правда, — она вновь принялась раскладывать вещи по полкам. — Мы и сами заметили. Связь между взрывами и сбытом возобновилась — такого не было уже много лет.              — Кому продают?              — Не знаю. Разным. Белым людям. Их человек десять, не меньше, приходят сюда, берут химию. Иногда договариваются каким-то иным способом: по телефону, письмами.              — Какая прелесть… — записывая её слова, пробормотал Зик. — Все знают, но никто не пытается сообщить полиции, обезопасить граждан…              — Полиции? — Шанья обернулась, и её кошачьи глаза вспыхнули гневом. — Им плевать на нас, на всех, кто тут живёт. Они почти не приезжают — только если один из нас сдохнет и их мозги надо оттирать от стен. Газеты пишут гадости — словно места хуже на свете нет. Хотя вы сами сделали нас такими. Полиция! — она ахнула. — Полиция… Власти… Справедливость… — Шанья вновь отвернулась, качая головой. — Всё это миновало наш край. Мой народ как был на отшибе — захваченный и порабощённый вами — так и остался. Думаешь, у меня осталась к марлийцам хоть толика жалости? Сострадания?              — Ну хотя бы к собственной дочери, — иронично пробормотал Зик. — Она ведь сейчас живёт в городе. Жестоко подвергать её риску попасть в неприятность... Тебе так не кажется?              Шанья долго молчала, опустив голову, а потом прошептала:              — Ты прав… Да, конечно же, прав. Во мне говорит жестокость — трудно сдержать её, когда против тебя целый мир.              — Она в порядке, знаешь ведь?              — Знаю, — Шанья издала смешок, нежно поглаживая край столешницы, — и я благодарна судьбе, что смогла укрыть её от того, что пережила сама. Чтобы она не смотрела на мои следы… не ступала по ним своими ногами. Я вытащила её отсюда. И буду всегда гордиться этим.              — Ты хорошая мать, но подумай, что случится, если тот мир, в который она недавно попала, вновь рухнет? — Зик прищурился — знал, где надавить. — Если ей вновь придётся вернуться сюда… потому что больше негде жить? Ты хочешь для неё этого? Такой судьбы?              Шанья беспомощно открыла рот, но не успела ответить, как они оба услышали шаги. Дверь фургона распахнулась — на пороге появилась девушка. Пышные волосы, туго подвязанные на затылке, тёмно-карие глаза и лицо, так похожее на лицо матери — красивое и по-кошачьи хищное.              — Мама! — радостно начала Бьянка. — Я отпросилась у Леви пораньше…              И тут она увидела Зика. Они уставились друг на друга — настороженно и холодно, — а потом Бьянка резко повернулась к матери и выцедила:              — Что он здесь делает?!              — Детка… — вымученно вздохнула та, прикрыв глаза.              — Не горячись, Би, — Зик насмешливо откинулся на спинку дивана. — Я пришёл по делу. Скоро уйду. Не стоит кричать.              — Не стоит… кричать? — Бьянка захлопнула дверь и стала похожа на пантеру: взъерошенную, с пылающими глазами. — Убирайся отсюда! Я не хочу тебя видеть! Зачем ты снова пускаешь в дом этого мерзавца, мама?! Вы снова занимаетесь своими журналистскими… делами?! Это ведь опасно!              — Попрошу, — Зик рассмеялся, стряхивая пепел. — Я всё-таки неплохо помогал твоей матери в прежние времена… и куда более приличным способом. — Его глаза блеснули, и Бьянка вспыхнула. — Стоит быть терпимей ко мне хотя бы в этом.              — О, точно, ты же «приятель Оньянкопона и Леви», — презрительно сказала она, упирая руки в бока. — Тот самый, который «приехал недавно в город». Да уж, сильно я удивилась, когда встретила тебя там! Не думала, что ты продолжишь преследовать меня, Руффель. Особенно после того, как поступил со мной. Я же стояла там со своим женихом!              — Пожалуйста… — Шанья утомлённо потёрла веки. — Я просто хочу ответить Георгу на вопросы, отпустить его и приготовить нам ужин, детка. Ты можешь быть спокойней? Хотя бы пятнадцать минут?              Бьянка упрямо смотрела на неё, но всё-таки хмыкнула и отошла, снимая с плеч пальто. Зик насмехался над собой: надо же, как тесен мир. Такой большой город — и так легко наткнуться на девушку, с которой у него была интрижка. Именно сейчас, да ещё и в качестве невесты Оньянкопона. Ирония судьбы!              Посмеиваясь, он выпустил дым и вернулся к вопросам:              — Итак, Шанья. — Зик перелистал блокнот. — Как тебе кажется, это могли быть те же люди, что и десять лет назад?              — Возможно… Не знаю, — та нахмурилась, косо глянув на Бьянку, которая отчуждённо возилась на крохотной кухоньке. — В старые года они вели себя странно — словно ненавидели нас всех, хотя и закупали товар в огромном количестве. А эти… немного другие. Привыкшие, вежливые. Или давно живут тут — не знаю. Я даже слышала год назад, как босс одной из группировок, которая поставляет им оружие, как-то разговаривал с их «главарём». Он называл его Лу. Смеялся, улыбался. Будто болтал со старым другом.              — Лу… — Зик задумчиво постучал карандашом по щеке. — А сама ты с ними не сталкивалась в работе? Я имею в виду…              — Ты ведь знаешь, Руффель, что мама уже не занимается таким, — гневно вмешалась Бьянка. — Она больше не Кошечка. И никогда ей не будет.              — Поумерь пыл, Би. Я делаю это ради всеобщего блага.              — Ах, как же. Речь ведь про тот проклятый остров, верно? И Армина Арлерта, — заносчиво сказала она, а потом усмехнулась. — Да-да, мне рассказывали о вашей беседе в ту ночь. Оньянкопон и Леви обычно лишнего не вякнут — из того, что может стать для меня «небезопасным».              — И что же ты знаешь? — Зик прищурился.              — А то, что этот ваш Армин Арлерт — ужасный эгоист, — сказала она, хлопая ящиками кухни, будто хозяйка, без ведома которой всё в доме пошло кувырком. — И письма эти… каждый раз как праздник. Или похороны. Никогда не знаешь, чего в них ждать. Хотя я вообще бы ничего не ждала.              — Ты ничего не понимаешь, — мрачно ответил Зик, чувствуя, как эти слова прошлись по нему торцом ножа: ещё не взрезая, но опаляя холодом. — Он делает всё, что может.              — Да неужели! Тогда мог бы рассказать им хоть что-то из своих новостей — настоящих, а не того пустословного бреда, который обычно несёт в письмах. Мир, мир, мир… — Громко звенели тарелки и чашки, переставляемые Бьянкой в шкафу. — К чёрту этот ваш мир, если такие, как моя мать, живут в таком месте, как это!              — Вряд ли он может написать что-то, не опасаясь цензуры Парадиза, — аккуратно вмешалась Шанья.              — А зачем тогда вообще туда ехал? — спросила Бьянка, повернувшись к ней. — Чтобы стать пленником? Заложником своей страны? А может просто устал быть миротворцем, этаким ангелом-спасителем, и вернулся на свой родной остров, где его посадили под «домашний арест»? Где у него знакомые и друзья... Слышала, он готовится к свадьбе — читала в последнем письме. Не похоже на пленника, верно?              — Он живёт своей жизнью, — нахмурился Зик.              — Да, и мы здесь тоже как-то живём. Только уже… без него. — Замолчав, Бьянка перевела дыхание. И сказала куда тише, почти с горечью: — Они просто бросили нас тут, Георг. Бросили. Вот и всё.              Зик прикрыл глаза, ощущая, как больно стучит в груди. Он сам не находил ответы на эти вопросы. Но осознать их, услышав от другого человека, оказалось куда тяжелей.              — Армин Арлерт… — пробормотала Шанья, сводя на переносице брови. — Тот светловолосый юноша, верно? Я вспомнила, что пять лет назад ходили слухи, что он бывал здесь.              — Где? — Зик подался ближе. — В этой части города?              — Да. Мы особо не верили, конечно же. В те года тут даже газет не было, никто точно не знал, как он выглядит... Да и спаситель мира — в наших местах?              — Кто его видел? — настороженно спросил Зик. И хотя звучало абсурдно, он всё же уловил нить — ту самую, вслед за которой сможет найти клубок. — Ты уверена, что это был не кто-то похожий?              — Без понятия, — Шанья пожала плечами, — но поговаривали, что какой-то светловолосый юноша лет двадцати постоянно пытается выспросить что-то у местных. Симпатичный, белый, с наивными голубыми глазами, да ещё и в костюме. А потом один парнишка пустил слух, что это именно Армин Арлерт. Мол своими глазами видел его на демонстрации в городе, затемнил.              Зик задумчиво вертел карандаш в пальцах. Зачем святоше приходить в место, где собираются одни черти? Явно не проститутку снять.              — И чего он хотел? — нахмурилась Бьянка.              — Да разное: спрашивал, кто покупает товар, как легко достать, сколько это стоит… И про тех странных людей тоже спрашивал, — Шанья закивала. — И про какую-то книгу. Задавал такие же вопросы, как и ты сейчас, Георг. А когда власти разобрались со взрывами на стройплощадках, тогда юноша и исчез. А через пару месяцев «ангелы» объявили о намерении съездить на Парадиз.              Зик морщил лоб, потирая переносицу под дужкой очков. Голова шла кругом: мог ли Армин, узнав о деятельности этих людей, заиграться в детектива? Разобраться самому? Но если уж рисковать репутацией и жизнью, приходя в это место, значит — видеть в этом смысл. Как минимум, ему хотелось так думать.              — А что за книгу он искал? — на выдохе спросил Зик.              Шанья не успела ответить — её перебила дочь:              — В те года могли говорить только об одной книге. — Они с матерью переглянулись, и Бьянка продолжила, сложив руки на груди: — Я тогда была ещё подростком. Парочке ребят из моей компании предлагали почитать её совсем бесплатно. Это настораживало — мы уже тогда знали, что бесплатно только в мышеловке. Странными были те люди: грязные, дикие. Несли бред, никто не воспринимал их всерьёз. Уже потом все поняли, кем они могли быть: психами, что взрывали стройки. Нас попросту пытались вербовать.              — А та книга… — начал Зик, медленно выпрямляясь. Кровь гулким уханьем стучала в его висках. — Какая она? Бордовая, с изображением человека в круге?              — Да. — Бьянка кивнула. — Только элиминаторы называли её иначе. «Книга Бога».              Зик сидел, словно оглушённый выстрелом; перед глазами, закрытыми стеклами очков, мир помутнел — и осталась ясность. Армин бывал тут. Искал зацепки ещё тогда, много лет назад, как и прямо сейчас — он сам. А потом уехал. Почти через год после того, как закончилась история с элиминаторами, едва остров дал добро на въезд за свои границы. Совпадение? Или умысел — попытка прощупать, познать Парадиз таким, каким он стал? Мог ли Арлерт уехать, желая разобраться в этом?              Зик отрешённо поднялся с места, не видя теперь перед собой ничего. Сунув руку в карман, он достал пару крупных банкнот — всё, что имел, и кинул на стол.              — Спасибо.              — Забери деньги, — мрачно сказала Бьянка. — Они нам не нужны. Когда я выйду замуж и перееду, мама уедет туда вместе со мной. Кошечка прекратит существовать — навсегда. И не попадайся нам на глаза. Не хочу, чтобы Оньянкопон знал о моём прошлом. Ты понял меня, Руффель? Эй, слышишь?..              Нет, он не слышал их — уходя, хлопнул жестяной дверью, и яростный порыв ветра ударил в его распахнутое пальто — до того отрезвляюще, что мир прозрел. Стал чётким и острым, как никогда прежде; Зик видел его насквозь.              Застегнув пуговицы, поправив очки, он ступил вперёд, — уходя из места, где всё умирало, — обратно, в город, который почему-то заставлял его жить. Только уже знал, где искать ответ.       

***

             Миновал понедельник, утомительный и мерзлый, и Нью-Либерио тоже оледенел; осень напала, словно затаившийся в ночи зверь, и Зик тоже не спал. Ведь заведение, где ему предложила встретиться Карин Дюпье, открывалось только после захода солнца.              Её выбор, как и всегда, был импозантным: огромное здание ресторана-казино, освещённого вывесками, пузатыми театральными лампочками и афишами выступлений. Гостей встречал портье, а потом провожал по красно-бордовому ковру к игровой зоне — там, где люди умели расставаться с деньгами. Воздух наполнял звон автоматов, женского хохота, выкрики крупье. Покерные столы были окружены гостями, презревшими будни, и Зик усмехался, глядя на их озарённые куражом лица. Вот как должно выглядеть место, где хотелось отдыхать. А не как «Чертовски дерьмовый день».              Он поправил галстук, глядя в отражение зеркальных стен, и счёл свой вид достаточно приличным, — этот костюм ему приходилось надевать редко, только в особых случаях. Сегодня выдался именно такой.              Сунув руки в карманы серых брюк, Зик неторопливо спустился к игровой зоне. Дальше — ресторан, который наполняли хорошо одетые гости, сразу после — бар. А в баре была женщина, что сидела на краю длинной стойки, привычно покачивая туфелькой, сдвинутой на носок. Зик ускорил шаг, не видя теперь ничего; ни людей, ни шума хмельных компаний. Его привлекало лишь одно — цвет её платья, кровавой раной взрезавший ресторан.              Карин заметила его не сразу; ковыряясь трубочкой в своём почти выпитом коктейле, она подняла взгляд только тогда, когда он остановился. Вымученно улыбнувшись, она сказала:              — Присаживайтесь, господин Руффель. — Карин обращалась к нему иначе, зная, что их могли услышать на стойкой — лучше не рисковать. — Я пришла пораньше, поэтому решила расслабиться и выпила одна. Вы что-то закажете?              — Виски. Двойной. С лимоном, — Зик подал жест бармену, уселся на стул. — Смотритесь уставшей, госпожа Дюпье. Что-то случилось?              — Случилась моя работа, которая не спит, и я не сплю вместе с ней, — с иронией сказала она, выпрямляясь — словно давая оценить всю степень труда, что был проделан над ней. Вышло прекрасно: собранные волосы открывали белую шею, спускающуюся в вырез платья — подсвеченное люрексом, оно оживало при каждом её движении, будто раскалённый металл. Зик видел и белую кожу её бедра под разрезом юбки, и узкое колено, и почти — но только почти — тонкую тазовую кость, натягивающую высокий вырез юбки.              Хотелось спросить: «Кто вообще это на тебя надел?», но всё же он не мог отрицать — Карин была соблазнительна. И стала такой для него.              — И всё же я здесь, — сказала она, делая последний глоток коктейля. — Если честно, я удивлена, что вы позвонили. Думала, это займёт больше времени. Если хотите подписать контракт сразу, то нужно сходить на стоянку: я оставила его в автомобиле — сегодня сама за рулём, хвала всем богам, а с собой взяла только сумочку. Так что…              — На самом деле… — Зик неторопливо улыбнулся, глядя, как играет на ножке её бокала свет. — Для начала я хотел бы познакомиться поближе с вами, госпожа Дюпье.              — Правда? — Карин удивилась — похлопала тёмно-карими глазами, потом выдавила смешок. — Не думала, что дождусь вопросов о своей личности от столь серьёзного человека как вы, господин Руффель. Вы кажетесь… таким неприступным.              — Любопытство присуще даже мышам. — Бармен поставил перед ним виски, и Зик покрутил пальцем у её пустого коктейля, намекая, что даме стоит повторить. — Этот человек, который был с нами в тот раз. Лусио. Мне показалось, что вы были напряжены в прошлый раз, когда он пришёл. Почему?              — Ну… — Карин замешкалась. — Мы неплохо ладим, но с некоторых пор у нас разногласия. Лусио человек порывистый, спонтанный. На самом деле, спонтанность — одна из основных черт его характера, — она закатила глаза. — И настойчивость, да. Порой это утомляет даже меня.              — «Дерзай и властвуй»? — хмыкнул Зик. — Он рассказал мне о девизе своей семьи. Или это секрет?              — Нет, но предмет для его гордости. — Карин едва не фыркнула. — Хотя, на мой взгляд, весьма сомнительной.              — Вы и правда кажетесь близкими с ним.              — Потому что знаю его довольно давно.              — И в последнее время он показался вам несколько… иным, чем обычно, верно? — спросил он, и она напряглась — это стало видно в её замерших, поблёскивающих зрачках. — Или произошло что-то, что пошло не по вашим планам, госпожа Дюпье?              — Лусио… — подбирая слова, начала Карин, — действительно иногда делает то, чего я не могу ожидать. А почему вы спрашиваете?              — Просто подумал, что это обидно, когда близкий вам человек подкидывает сюрпризы, которых вы не желаете, — Зик сделал глоток виски. — Верно?              И тогда он заметил это — её движение, совсем небольшое, — пальцы дёрнулись в сторону сумочки, которая лежала на стойке. А внутри той сумочки, как он был уверен, находился ещё один «сюрприз».              — Тихо. — Зик улыбнулся, когда перед ней поставили коктейль — светло-бирюзовый на тонкой ножке. Она даже не посмотрела на него: губы плотно сжаты, глаза мерцают. — Оставайтесь спокойной, госпожа Дюпье. Это ваша работа — быть невозмутимой в любой ситуации.              — Что вам нужно? — Карин аккуратно косилась по сторонам — словно пытаясь понять, мог бы помочь ли ей кто-то. Зик продолжал цедить виски. Невозмутимый ко всему, равнодушный к каждому. — Я не понимаю, чего вы хотите.              — Лишь правды, госпожа Дюпье. Разве не это залог хорошего соглашения?              — Что. Вам. Нужно? — повторила она, и её рот изогнулся в гневе. — Я просто выполняю приказы. Ничего не решаю. У меня есть миссия — и я следую ей.              — И в состав миссии входило то, что ваш коллега будет кидать в окна вашего номера бомбы? — насмешливо спросил Зик, и Карин выпрямилась. В её лице застыл испуг. — Вы плохо скрываете чувства, госпожа Дюпье. Поначалу я решил, что вы просто злы на этого Лусио… а потом понял, что вас обоих купил Парадиз, и всё встало на свои места.              Она растерялась. Открывая и закрывая рот, оглядывалась по сторонам, но уже не испуганно — словно не могла понять, где потеряла мысли, что сейчас ответить.              — Можете не отнекиваться. — Он покопался в кармане, достал оттуда исписанный лист и протянул ей. — Вы ведь сами сказали, что у элдийцев есть свой «крючок» на материке, свои люди — в разных сферах, в разных областях. Кого-то шантажировали, кому-то это было интересно по личным причинам или политическим, а иных подвязали простейшим способом — деньгами. Как же подвязали вас, госпожа Дюпье?              Карин аккуратно, словно боясь обжечься, взяла в руки листок. Какое-то время читала, хмурясь, но явно ничего не понимала. А вот он теперь понимал всё.              Зик обнаружил этот простой, но занятный шифр только тогда, когда понял, к чему он относится: к «Книге Бога», прикладному пособию для элиминаторов. После этого всё стало проще — осознав, что главы и строки делятся на стихи, обозначенные цифрами и буквами, каждая ошибка в письмах Армина встала на свои места. Мальчишка не безграмотен — он совершал их намеренно. Количество букв в слове — цифра, ошибка — буква, а значит какая-то глава. И в тот самый миг, обнаружив это, Зик ощутил, как в его мире вновь засияло солнце.              Армин Арлерт не бросал их. Не сидел сложа руки на этом острове, даже его участие в культе было игрой: он поехал туда, зная, что только так сможет открыть правду, погрузившись в самую гущу того, от чего бежал.              Единственный вопрос, на который Зик так и не смог найти ответа: для кого Армин писал их? Оньянкопон и Леви не имели «Книги Бога», поэтому и понять его письма не смогли бы. Неужели он слал их в пустоту? Надеясь, что кто-то однажды поймёт его шифр?.. Зику было сложно даже думать об этом. Ведь разгадал он эти письма совсем случайно.              — Я… ничего не понимаю, — растерянно сказала Карин, положив исписанный лист на стол. — Что это за околесица? Похоже на скудоумные стишки, которые пишут дети.              Зик улыбнулся и объяснил ей:              — Это и правда стишки, дорогая моя, но не стоит понимать их так прямо. Каждая строчка — часть целого. Смотрите, — он наклонился, отодвигая её сумочку в свою сторону, и прочитал:              ст.16а И двое птенцов в гнезде;       ст.42в Врагам горесть нести       ст.11з Затаились они, волки среди овец, и       ст.34а Чужаки были близки к ним, и купили их они — и заставили поддаться им, стать частью своею       ст.5а И с ними есть десять почестей — всем по каждой       ст.9и Муж был смел, юн и высок. Имя его — великое       ст.18ф Л       ст.45ю Женою своею управлял он, и был гневлив над ней, и был властен       ст.4ц К       ст.84л Бога возродить.              Карин молчала. Губы упрямо сжаты, глаза мрачны: о чём же она думала? О том, кто мог писать эти проклятые послания? Или как Зик их получил? Что они упустили, водя его за нос, на кого не обратили внимания?              — Хорошо, — наконец сказала Карин, выпрямляясь. — Я поняла вас. Волки среди овец — это мы, десять почестей — десять человек, полагаю. Сообщники. Имя его великое, и начинается оно на «Л». Лусио, очень подходит. «К» — это я. А ещё он был гневлив с женой своей и был властен… надо мной, судя по всему? — она хмыкнула.              — Я этого не говорил. — Зик пожал плечами, делая последний, самый большой глоток виски. — Я не знаю, кто кому жена, но ясно одно — вы и ваша славная коллегия продались элдийцам, госпожа Дюпье. Закупать для культа порох и взрывчатку, сотрудничать с преступниками… Вы в курсе, что ваш Лусио даже не скрывался? И главарь одной из банд называл его Лу?              Карин помрачнела.              — Он всегда был слишком самонадеян.              — Дайте догадаюсь: бюро действительно послало вас на это задание, но не подумало, что тайны старой Марли нужны всем. И некоторые готовы заплатить намного больше, — качая головой, Зик с лукавством добавил: — Лусио очень дорожит вами, раз на выделенный Элдией гонорар поселяет в самом дорогом отеле города… пусть и с оглушительным завершением, так сказать. Вы ждали от него подобных сюрпризов?              — Нет, — она отвела лицо в сторону. — Я не думала, что он может так поступить. Это было… ужасно. И непредсказуемо. А ещё потом сказал мне, что решил «немного ускорить процесс», — Карин холодно хмыкнула, взяла в руки коктейль. — Два в одном: и сблизить нас, и припугнуть.              — Умно.              — Очень, — она колко глянула на него. — Как и то, что вы сами догадались обо всём, господин Йегер. Как давно?              — Не слишком. Было много мелочей, которые предстояло собрать в одну картинку. Впрочем… — потянув паузу, он небрежно повертел в руках свой пустой стакан, — это мне только на руку. Видите ли, у меня другой взгляд на ситуацию: я не доверяю ни бюро, госпожа Дюпье, ни вашему Лусио, ни — тем более — Парадизу и его безумному культу. У меня нет друзей, но есть свои интересы. И я хочу предложить вам сделку. — Зик усмотрел вдалеке бармена, подозвал. — Наши цели похожи: я тоже желаю добраться до некоторых хранилищ, которые скрывал старый режим, и кое-что оттуда мне очень-очень нужно.              — Я думала, что после узнанного вы откажетесь работать с нами, — с осторожностью сказала Карин. — А вы… хотите продолжить сотрудничать?              — На моих условиях, естественно, — пожав плечами, Зик достал из кармана и кинул на стол сигареты. — Всё равно я от вас, кровопийц, никуда не денусь, и вы возьмёте меня по-хорошему или по-плохому. И просто покончите со мной, когда ничего не добьётесь, перейдёте к другим. А я этого не желаю. — Постучав по пачке, Зик сунул одну в рот и попросил у бармена счёт. За себя — и за молодую леди. — Есть те, кому я не хотел бы зла, каким бы мерзавцем ни являлся, и единственный вариант, который вижу — добраться до тех архивов первым. Только в одиночку сделать это не сумею. И здесь мне понадобитесь вы, Карин.              — И какой же мне с этого толк? — спросила она, пытаясь казаться невозмутимой, но не могла: её чёрные глаза сияли вызовом, словно обсидиан. — Я ведь могу прямо сейчас пойти и рассказать обо всём Лусио. И тогда мы перейдём сразу к пыткам — вы ведь так это себе представляете, верно?              — Вы же отличница, госпожа Дюпье, — Зик наклонился к ней — куда ближе, чем стоило. — Хотите делать всё правильно. Быть хорошей для всех — и для себя в том числе. Поэтому я буду улыбаться вам и вашему Лусио, продолжу искать нужное вместе — коллективно и сообща. А потом… — он чиркнул спичкой и затянулся. — А потом я уничтожу всё, что находится в тех архивах. Каждую из папок, фотографий, документов. А вы после сможете спокойно плакаться о том, что проклятый Зик Йегер обманул сразу всех. А не только вас.              Карин смотрела, как его глаза мерцают в бликах пламени, а потом спросила:              — А что будет… с вами?              — А не всё ли равно? — иронично ответил он.              И тогда она посмеялась, откинув голову; её смех был замечательным, очень звонким. Карин вновь глянула на него, её лицо было полно восхищения.              — Вы невероятный человек, господин Руффель, — сказала она, и её щёки зарделись. — И очень умный. Мне нравятся умные мужчины, знаете?              — Теперь да, — Зик улыбнулся и стряхнул пепел в пепельницу. — Ну так что? Вы согласны с условием, госпожа Дюпье?              — Возможно, — с усмешкой ответила она. Трудно было сказать, что именно её заинтересовало: сама авантюра, возможность держать всё под контролем, хоть и косвенным, или месть Лусио, который подвергнул опасности её жизнь. Во всяком случае, Карин Дюпье явно была довольна. — Но нам в любом случае придётся подписать договор.              — Я не против. Он ложный, я полагаю?              — А вы действительно думали, что вас отправят на Билонезу?              — Уже мечтал о соседстве с симпатичными билонезками, — хмыкнул он.              Карин встала с места, деловито поправив платье, кивнула на сумку, что лежала на барной стойке.              — Договор в машине, ключи — в этой сумке, — пояснила она. — Мне в любом случае придётся её взять. И лучше уйти через задний ход, если мы хотим быстрее попасть на стоянку. Сделаем вид, что я попросту уболтала вас на сделку.              — За вами не наблюдают? — спросил Зик.              Карин довольно заулыбалась.              — Сегодня — нет.              Они ступили к другой стороне зала, огибая бар, и её цокающие каблуки разрезали воздух. Там — к неприметному выходу, что вёл к пожарным лестницам, потом — на улицу, к большой стоянке гостевых автомобилей.              — Повторюсь: вы очень умный человек, господин Йегер, — сказала Карин, когда они вошли в курилку — теперь можно было называться своими именами. Из окон на кафель падал жемчужно-лунный свет, а иного здесь не было — лишь серая темнота. — Только затеваете очень опасную игру. Вы же понимаете, что ставите против всех? И взяли в союзники женщину, которая может предать?              — Союзники? — улыбнулся он, останавливаясь, решив докурить свою сигарету здесь. — Скорее, заложники. Вы сами заинтересованы в том, чтобы помочь мне, госпожа Дюпье. Иначе я просто откажу вам, и минута славы закончится слишком быстро. Куда раньше, чем ваши ручки успеют собрать все дары.              — Ох, если бы эти дары были так ценны… — она рассмеялась.              Какое-то время они просто разговаривали, стоя в курилке, и Карин казалась ему очаровательной, когда смеялась, прислоняясь оголённым плечом к стене, когда в полутьме переливался раскалённый металл её платья; став тёмным здесь, где почти не было света, оно напоминало ему сумрачное небо, полное звёзд.              Вдруг она остановилась, обернувшись к окну. Зик замер, а через мгновение услышал невнятные мужские голоса со стороны стоянки. Подумал на потерявшихся посетителей — всё-таки их тут было предостаточно, — но увидел Карин и всё понял. Выражение страха на её лице нельзя было скрыть.              — Это ваши люди? — бросив сигарету в сторону, помрачнел он. — Вы ведь сказали, что за вами не следят.              — Но они не… — растерянно начала она, но этого было достаточно. Услышав голоса ещё ближе, Зик дёрнул её, заставив придушенно охнуть, и зажал рот — размазывая ладонью красную помаду, грубо стирая с губ. Загнав их в самый угол, туда, где большая лестница давала чёрную тень, он стиснул Карин, не давая шевельнуться, и дверь со скрипом открылась. В курилку вошло двое мужчин.              — И где она, чёрт подери? — услышали они. Карин изумлённо застыла. — Сказал же, что нужно сесть поближе, ублюдок ты редкостный. Лу свернёт нам шеи. Она же так просилась пойти без слежки — но ему всё равно. И на миг не упустит, если захочет.              — Да пошёл ты! Я просто отошёл за пивом, кто же знал, что ты отвлечёшься на ту фифу, — небрежно сказал второй. — Дьявол знает, где она сейчас. Машина есть, в баре нет. В туалете, что ли, ссыт? — Они посмеялись. — Или может пошла уединиться в номер с этим хмырём? Не зря же так вырядилась.              — Попридержи слова. При Лу такое лучше не говорить. Не спрашивал у бармена, куда она делась?              — Сказал, что не заметил, куда они ушли. Да это и не та дыра, в которой мы обычно живём, Финн. Тут такое не прокатит. Конфиденциальность — и всё такое. Ладно, давай глянем на втором этаже… Если что, дадим на лапу портье.              Бормоча и переругиваясь, они ушли, гулко хлопнув дверью. И только тогда Карин вырвалась — так резко, что Зик не сумел удержать её.              — Какое право… Вы имеете хватать меня?! — прошипела она, кривя размазанный помадой рот. Он ощутил, что след от её губ вновь начал гореть на его ладони. — Никакого… права!              — Это были ваши люди, — мрачно и спокойно заключил Зик. — Так какой же между нами может быть договор, госпожа Дюпье? Вы сказали, что за вами не следят.              — Я… не знаю! — выпалила Карин, с дрожью заправив выпавшую из причёски прядь. — Я не знаю! Я просила его не следить. Просила… умоляла. Но он всегда делает это, — прошептала она, теряя взгляд. — Я думала… он даст мне шанс сделать всё самой. Он обещал. И всё равно… — Карин усмехнулась, и глаза полыхнули ненавистью. — Всё равно… это иллюзия. Он привёз меня сюда, чтобы контролировать. Я знаю это… знаю…              Она взглянула на Зика, и в её лице мелькнуло что-то дикое. Шагнув к нему, размахнувшись, Карин сделала то, чего он никак не ожидал: залепила такую пощёчину, от которой у него зазвенело в ушах.              — Ненавижу, — выцедила она, хватая ртом воздух. — Это всё из-за вас. Всё это. Из-за вас.              Зик молчал, безучастно потирая щёку. А потом, не отводя ладони, с таким громким и мощным хлопком ударил её в ответ, что едва не заставил упасть на пол. Карин так и застыла — полусогнувшись, ошарашенная. Потом резко вскинула голову — и стала похожа на демона.              — Если бьёте, будьте готовы принять удар, — с насмешкой сказал Зик, шагнув к ней. — Или чему учили вас там, в этом бюро? Торговать лицом?              И тут она рассвирепела по-настоящему, — и кинулась на него, но он был достаточно ловок. Свернул, прижав спиной к груди, заломил руки. Впрочем, кое-чему её всё-таки учили: Карин подняла колено и так крепко придавила его ботинок концом каблука, что Зик охнул. Ударила локтем в живот — куда пришлось, а потом попала этим же локтем по лицу — и прямиком в нос.              — Сука! — выплюнул он, и Карин отпрыгнула от него, словно кошка. Волосы — сущий вихрь, на губах то ли улыбка, то ли гримаса ярости. Зик посмеялся. — А ведь он уже не зарастает за одну ночь, госпожа Дюпье…              — Тогда вам стоит думать о последствиях своих действий, — запальчиво бросила она.              Он выпрямился, неторопливо ощупал нос, а потом хмыкнул — зубы, красные от крови. И сказал:              — Вам стоит быть спокойней — я уже об этом говорил.              Карин попятилась, когда он схватил её, намеревалась ударить его по лицу — но Зик был готов, — и их смехотворная, забавная в чём-то борьба, продолжалась. Он хватал её за волосы, а Карин плевалась: проклятиями и портовой бранью, царапала по рукам, сдирая кожу, и всё же — всё же! — ни разу не закричала, зовя на помощь.              Её рот был перекошен — и красен, словно налитый кровью. Она рывком добралась до своей сумочки, лежащей на полу, достала маленький, по-настоящему дамский кинжал. «Сюрприз». Развернувшись, наставила на него, и Зик губами, покрытыми алым, гортанно расхохотался; поднимая руки, почти сдаваясь. И всё же продолжая наступать.              — И что же вы сделаете? — спросил глумливо он. — Убьёте меня, госпожа Дюпье?              — Если вас не остановит смерть… то я тогда не знаю… что, — шептала она, трясясь то ли от гнева, то ли адреналина. Причёска распалась, угольно-чёрные пряди лежали на лице, и Карин то и дело сдувала их, стряхивала со щёк.              — Увы, я не боюсь смерти, — сказал Зик, не останавливаясь. — Более того — я её жду. Проверим?              Он резко подался к ней. Острие проткнуло кожу на половину дюйма, и Карин сразу охнула, выронив кинжал — тот звякнул о пол.              — Вы безумец…              — Возможно. Или тоже иногда забываю, что не всё заживает за одну ночь. — Зик перехватил её лицо — мягко и властно, заставив посмотреть на себя, впитывая это зрелище — её, беззащитно прижатую к стене в своём алом платье. — Вы не смогли бы убить меня, Карин. Вы никогда не убивали людей.              — Вы не знаете, — выдохнула она. — Не знаете… что я делала.              — Знаю, что вы боитесь меня. — Голос его стал пугающе-тихим. — Боитесь меня, но и влечёт к себе — зачем? Потому что я ваше задание? — он сощурился, и Карин задрожала. — Вы сказали мне правду однажды, Карин, так скажите и сейчас. И тогда, если захотите, я вас отпущу.              Зик почти слышал, как быстро бьётся в её груди сердечко. Маленькое — наверняка он смог бы сжать его в ладони. Ощутить силу толчков, эту неуёмную жажду жить.              — Нет, — выдохнула Карин.              — Что — нет?              — Не только… задание.              Зик почти усмехнулся — он не верил ей. И тогда она добавила:              — Но и оно… в том числе.              А вот это уже хорошо.              Зик медленно отпустил её, разжав хватку, рук не убрал. Пальцы — аккуратно, почти с врачебным любопытством коснулись её щеки, и Карин вздрогнула. Он провёл по каёмке её нижней губы, стирая помаду, от которой осталось всего ничего, и посмотрел на след — карминово-красный на его коже.              — Вам когда-нибудь говорили, что кровь вам к лицу? — спросил Зик, и она усмехнулась: обнажённая грудь колыхнулась под её платьем, дрогнула.              — Нет… Только вы.              Он бесцеремонно, хоть и медленно, поднял край её юбки — струящейся по его пальцам, словно красный мёд.              — Мне холодно, — прошептала Карин, и его губы коснулись её щеки: мягко, почти церемонно. Язык — к уху и напряжённой гортани, пока она дрожала, стискивала его пиджак, ежась от щетины, что щекотала кожу. Охнула: его руки были теплы, а стена позади — лёд. — Холодно.              Зик развернул её — резко, и её бёдра оказались в его ладонях, горячие и гладкие, такие беспомощные под его пальцами. А она дышала — шумно, с надрывом, упираясь локтями в стену. Он гладил её и скользил, прижимался, касаясь губами её белых плеч, слишком тонких бретелек, замка на спине. И не хотел раздевать — ещё недостаточно. Тем более, они в месте, куда всегда может войти человек.              Если это имеет значение.              — Я не буду спрашивать, — прошептал Зик, и голос его стал хриплым, пока нос собирал тёмные волоски на её затылке, втягивая воздух, что пах сладостью. — Больше — нет. Это ясно?              — Да…              Его ладонь, продолжающая поглаживать её под платьем, скользнула между — заставив стиснуть колени, испустить выдох. Шёпот о помощи, но уже бессмысленный. Она застонала — едва слышно, мягко. Её влага на его пальцах, и он скользил в ней, пробирался другой ладонью к груди — стискивал и сжимал поверх ткани, кусал плечи; а она извивалась, дёргалась под ним, подавалась бёдрами — ещё сильнее прижимаясь к ноющему от напившейся крови паху.              — Делай это сама, — прошептал он, и Карин медленно, почти дрожа, протянула руки к ягодицам — аккуратно стащила бельё. Зик коснулся её вновь, уже крепче, и она охнула. Вглубь. Дальше. Разминая и пробуя, но не слишком резко, пока нет — лишние уши им не нужны.              — Оставайтесь сдержанной, госпожа Дюпье, — он потянул её, чувствуя, как она взмокла, как испарина блестит над её губой. — И спокойной. Это ваша задача, как правительственного агента Марли.              — А какая же задача у вас, господин Йегер? — усмехнулась она, глядя на него через плечо. Её ладони, обогнув поясницу, вслепую коснулись его ширинки у своих ягодиц. — Трахать правительственных агентов?              Зик улыбнулся, приблизился к ней. Поцелуй. Горячий, с языком. С солью на кончике и вдоль дёсен. Карин стала голодной: не глядя, она наощупь расстёгивала его ремень, тянула ширинку, с упорством и упрямством стонала, стараясь, — нетерпеливая, — и он позволял ей это. Наконец отвел её руки обратно к стене, вытащил из брюк налившийся кровью член. Карин тяжело дышала — то ли в испуганном, то ли волнительном ожидании.              Зик погладил её по спине. Успокаивал — словно готовую его лягнуть лошадь.              — Тише, — только и сказал он. А потом неторопливо вошёл — растягивая, проталкиваясь вглубь.              Она судорожно охнула, закусив губу, но Зик держал её; неторопливо раскачивая, наполняя до конца. Вышел — со знанием дела, с оттяжкой, и напряжённо выдохнул, пытаясь прогнать жар, накрывший тело. Хмыкнул в воздух: чёрт, до чего же она была тугой.              — А ты редко трахаешься, агент.              — Это так, — она устало улыбнулась, повернув голову. — Всего второй раз, господин Йегер.              — Славно. — Он погладил её по пояснице, по сияющей ткани, переливающейся серебром в полутьме, и кивнул. — Тогда иди сюда.              Карин медленно выпрямилась — так, словно это стоило ей усилий, — и охнула, когда Зик схватил её, прижал к себе. Рука его скользнула к шее: обнажённо-гладкой в его пальцах. Он начал раскачиваться. Медленно, не сбавляя темпа, но и не ускоряя его. Их одежды шуршали, и Карин приглушённо стонала, откинув голову — поддавшаяся ему, очень нежная. Зик вцепился губами в её ухо и стал быстрее. Вторая рука — свободно стискивающая её, скользящая по ней, — опустилась под нависший у бёдер подол. И тогда Карин вздрогнула, словно от выстрела; крепко закусила губу, мычание вырвалось изо рта. Он понимал это, и хотел этого, но всё же сказал:              — Тише.              Шёпотом в ухо. Набирая темп, ускоряясь. Звон его пряжки, бившейся о её ягодицы, приглушённые хлопки — упрямо стиснутые в груди стоны. Она уже сама хватала его за руку, что ласкала её между бёдер; то ли желая остановить, то ли сдержаться самой. И всё же, не сумев сделать этого, резко подалась, наклоняясь вперёд — по её коже прошла дрожь. И он тогда разогнался по-настоящему.              — Т-с-с.              Вбивался в неё, размахивался, и её мягкое, вязкое тело всякий раз обхватывало его. Карин реагировала на каждый сигнал, на каждый импульс. И наконец — дала голос. Протяжный, жалобный стон вырвался из неё, оглушил комнату и эту серую полутьму, сорвался в судорожной токкате, но Зик продолжал — с остервенением, резкостью.              Делал это до тех пор, пока ему не стало достаточно. Пока не захотелось излиться на её бёдра и ягодицы. Шумно, протяжно выдохнуть, откинув голову. Ощутить, как тело наполнилась силой, но и пустотой: приятной, расслабляющей мышцы. А Карин всё так же стояла, опираясь о стену, замершая, подрагивающая в коленях.              Он шагнул и подхватил её за локоть, потянул на себя.              — Держитесь, милая.              Даже проявил галантность — опустившись, стянул с неё трусики и вытер ими остатки семени, что вязко скатывалась по бедру. Это было забавно, и потому она улыбалась: вымученно, устало. После Зик привёл в порядок и себя, вытер взмокший лоб, зачесал от лица волосы. Захотелось курить.              Карин аккуратно поправила платье, вырез груди, лямки. Облизнув искусанные, словно выпачканные кровью губы, хрипло сказала:              — Я решила, что раз у кого-то возникает мысль, что я могла провести с вами ночь… то так тому и быть, — она взяла сумку, что лежала рядом, достала оттуда ключик с номерком — наверняка от комнаты в этом месте. Зик заметил, что её пальцы слегка дрожат. — Значит, мы проведём её здесь. Всё равно я без сил, и ехать никуда не хочу.              — Работаете на опережение, госпожа Дюпье? — он взял номерок, смешливо покрутил его в воздухе. — Умно.              — Я бы сказала… дальновидно, — она распрямила плечи, отбросила волосы и повернулась в сторону общего зала: бара, ресторана и роскошного казино, где развлекались люди. — А бумаги мы подпишем только завтра, после завтрака, господин Йегер. Я решила, что за любые соглашения нужно платить. И сегодня, так уж и быть, сама закрою счёт.