Акт первый. Действие первое.

      Юнги ненавидит день, когда решил стать актёром театра. Вся его жизнь сплошной театр, даже, скорее, цирк. Чего ж тогда не подался в клоуны? Хороший вопрос. Юнги обязательно подумает об этом на досуге       Но тот день уже тогда был до абсурда театральным. Ведь Юнги до безумия любит сцену. Не говоря уже о том, что признание любит больше. Поэтому тогда, весенним, грязным днем, когда улица пахла сыростью, в ушах ныл недопетый припев какой-то баллады, а внутри была надежда, он думал: "На сцене всё будет по-настоящему. Я, наконец-то, смогу быть собой."       И он пошел к матери. На полном серьёзе заявил: это — мечта. А после, как водится, была ссора. Что это не профессия. Что это баловство. Что он будет жрать реквизит с крысами за кулисами, а не зарабатывать. Только это было давно. Но все равно смешно, правда?       А сейчас Юнги понял – мать была права. Реквизит он конечно не доедает. Но сидит на жестком деревянном стуле в зале со сквозняками, а в руках у него сценарий, где чёрным по белому: «МАЛЬВИНА входит с кукольной грацией. Её голос — серебро. Она тиха, но полна тайны...» Юнги моргает. Потом мотает головой. Боже, как оригинально. Дать играть куклу тому, кто сам похож на фарфоровую дрянь.       У Мин Юнги, вообще-то, есть пунктик: он терпеть не может, когда ему суют женские роли. Потому что — он мужик. От и до. Да, невысокий. Да, с виду хрупкий. И что? Плевать, что его кожа светится под софитами так, как ни у одной актрисы в этом забытом Богом театре. Плевать, что он на сцене выглядит как вылизанная кукла.       Он — не Мальвина, чёрт бы её побрал.       — Вы совсем уже крышей поехали? — рявкает он в зал. Никто, разумеется, не отвечает. Кто-то из ассистентов, залипающий в телефоне, глушит смешок. Все привыкли: Мин Юнги редко чем-то доволен. Угодить — та ещё задачка.       И не то, чтобы Юнги какой то гениальный актер, чьи выходки терпели, потому что.. ну сами знаете.. Деньги. Юнги денег не приносит. Но сцена и зритель его, похоже, любят. Только вот терпение режиссера постепенно подходит к концу. Он устал. И объяснять тоже устал.       Сценарий с грохотом летит на пол. Бумаги разлетаются.       — Это что, шутка?! — Юнги в ярости.       — Это кастинг, Юнги, — устало отзывается голос из-за пианино. Режиссёр: мрачный тип с вечным чаем без сахара и тенью под глазами.       Юнги разворачивается, на взводе:       — Мальвина?! Серьёзно? Я, блять, Мальвина?!       — Ты текст-то читал, прежде чем орать?       — Читал! Я читаю! Я всё ещё читаю! Вот, например: “Она склоняет голову, как будто чувствует приближение Бога.” Это что за поебень?!       Режиссёр снимает очки. Медленно трёт переносицу.       — Ну сколько раз мне еще тебе объяснять? Ты подходишь. По тембру, по физике, по... драматургии. Роль сильная. Не стереотипная. У неё внутренняя власть.       Юнги едва не взрывается:       — Внутренняя власть? Ты меня видел?! Меня в подъезде за "внутреннюю власть" раз десять приложили! Ты мне предлагаешь выйти в голубом платье с кукольной мимикой и изображать женственность?!! Тогда давай еще каблучки напялю. Че терять-то?       Режиссёр смотрит ему в лицо. Говорит глухо:       — Это не про женственность.       — А про что? Про то, как убить мою еще оставшуюся гордость?!       И тут — как по щелчку. Конечно. По классике. Дверь зала распахивается. Входит он. Высокий. Спокойный. С походкой, как будто он не опоздал, а специально выдержал драматическую паузу. Ким Тэхён. Его персональный нервный срыв с идеальной линией челюсти.       Юнги почти срывается в голос:       — А, ну конечно. Конечно, блять! Мало того, что я — Мальвина, так ещё и Пьеро — Ким?! Отлично. Просто вишенка на ебаном торте. Тэхён медленно обходит кресла, кидает сумку, присаживается на край сцены, тянет жвачку в рот. На лице — ни капли интереса. Он даже не смотрит. Только кидает в воздух:       — Бешенство тебе к лицу, Юнги, — пауза. Жвачка щёлкает. — Но, знаешь, на твоём месте я бы прививку всё-таки сделал.             Юнги выдыхает сквозь зубы: — Язык свой в жопу засунь и не вякай. Тебя тут никто не спрашивает.       И кто бы что ни говорил, будто театр — это чистое искусство, — все, кто внутри, знают: это такой же бизнес, как и все остальные. Тут важны не только роли, но и связи. Не только талант, но и удача. А ещё — внешность. Характер. Шарм.       И да, амбиции.       И да, зависть. А Тэхёну Мин Юнги завидует всей душой. Он бы убил за то, чтобы быть таким же. Статным. С той самой “легкостью в глазах”, которую фотографы любят вырезать в портреты. Юнги знает: у него есть талант. Но у Тэхёна — всё остальное.       И ещё кое-что. Ким умеет нравиться. Вот просто — нравится. Словно его харизма льётся через край, без усилий. Даже когда он молчит. Даже когда говорит всякую херню. Особенно — тогда.       У Юнги и Тэхёна не первое столкновение. Они пересекались. Много раз. Иногда — в кастингах. Иногда — в общих проектах. И каждый раз кто-то выигрывал в невидимой войне. Чаще — не Юнги. А больше всего бесит, что Тэхён даже не пытается победить.       Он просто есть. И этого — достаточно.       — Уже все на месте? — бросает режиссёр, не поднимая головы. — Отлично. Десять минут. Потом начнём первую читку. И давайте без истерик. Хотя бы сегодня.       Юнги ничего не отвечает. Хотя прекрасно знает кому адресована последняя фраза. Он усаживается прямо на сцену, подбирает ногу под себя, шумно перелистывает распечатку. Десят минут, перед тем, как все начнут позориться. Как вообще их сделали артистами городского театра для Мина до сих пор загадка.       И не то, чтобы все эти люди плохие или не профессионалы. Просто.. ну как объяснить? Наверное, лучше рассказать.       Вот, к примеру: Карабас. Отличный мужик, Юнги всегда с ним трещит за обедом. Только вот вчера спал в костюмерной в обнимку с бутылкой. Говорит, что так вживается в образ. На самом деле просто алкаш.       Или еще: Кот Базилио и Лиса Алиса — заслуженный семейный дуэт из какого-то чёрт-знает-где-театра. Видели жизнь, сцену, и друг друга в белье примерно лет тридцать. Особенно Алиса. Её лицо — готовая афиша “до и после валерьянки”.       Глаза скользят по залу — мимо Карабаса, мимо Алисы, мимо всех остальных. Останавливаются, конечно, на Киме.       Пьеро, значит. Ну-ну. Юнги накрывает. Злая, ехидная, до жжения гаденькая радость. Он представляет Тэхёна в костюме. В белом балахоне. С дурацкими помпонами. С гримом. С этими кругленькими румяными щёчками и нарисованными слезами. Какое-то приведение с синдромом романтической травмы.       Он же клоун. Лучше и не скажешь. Тэхён — клоун. Не роль — самоопределение. Юнги удовлетворенно усмехается.       — Пьеро, блять… — шепчет он себе под нос, с таким удовольствием. Вот, наконец-то, подходящая роль. Трагическая жертва. Вечно не понятый. Всё как он любит.       И тут же, пока тепло злорадства не ушло, Юнги пытается добить мысль. Ну да, он — Мальвина. Да, женская роль, да, платье. По крайней мере — красиво. Стильно. В конце концов — не жалкое чмо с фальшивыми слезами на лице.       А потом… Потом взгляд падает на распечатку в руках. И всё же где-то глубоко внутри что-то не дожимается. Какая-то мелкая трещина в голосе. Какая-то чёртова грусть, которая не объясняется словами.

***

      — Кукольный театр. Пыльная сцена. Задник, выцветший от времени. В центре — ярмарочная декорация с выгоревшими лентами, скрипящей вывеской и изломанным реквизитом. Всё будто бы было весёлым — давным-давно... — режиссер читает монотонно, как за упокой.       В руках — потрёпанная копия сценария. Переписанная. Местами вручную. С приписками на полях. Некоторые буквы вообще стерты.       Юнги сидит на сцене, грея жопу об доску, и думает, что для правдоподобия этой визуализации не хватает только дохлой мухи и мышеловки в углу. Мин уже прогнал первую реплику шепотом трижды. Он ведь профессионал, но нет уверенности, что не собьётся. В зале — слишком много глаз. В том числе одни, самые бесячие. Хотя, кого он обманывает. Все всё равно читают по диагонали и думают о доставке лапши.       — В глубине сцены клетки. Да, клетки. Для кукол, разумеется. Куклы ведь не убегают. Почти никогда, — мужчина делает небольшую паузу, прежде чем продолжить. Смотрит поверх очков на присутствующих.       Ах, как тонко. Как свежо. Как будто “куклы” не метафора. Юнги хмыкает. Сцена пока выглядит как очень дорогой и очень затянутый сеанс групповой терапии.       — Карабас — у левого задника. Арлекин и Пьеро — в центре. Мальвина — с краю. Она ещё не вошла.       Голос чуть дрожит, когда он произносит это “она”. Юнги знобит. Он должен войти с лёгкостью. Он должен говорить будто бы все это ничего не значит.       Сцена 1. Начало спектакля. Ярмарка. Шум. Смех. Крики торговцев. Арлекин выходит на авансцену с куклой-головастиком на руках. Пьеро в стороне, вглядывается в публику. Он ищет…       — ...ищет её, — сухо комментирует режиссёр. — Но пока её нет. Юнги, будь наготове.       — Где же ты, Мальвина? Моя дорогая невеста. С голубыми ленточками… С волосами цвета неба…       Тэхён начинает читать раньше, чем нужно. А Юнги делает вид, что смотрит в текст. На деле он просто считает количество раз, сколько Тэхён может произнести “голубое” разными интонациями, прежде чем его самого стошнит. Голос Пьеро в тексте – тонкий и нежный. Голос Тэхёна – почти утешительный.       — Мальвина. Моя Мальвина.       А в тексте: “Он всматривается вдаль, как будто вот-вот увидит её в толпе. Пауза. Тяжело вздыхает”. После, конечно, должна выйти Мальвина.       Режиссер продолжает:       — Ровная осанка. Платье с крахмальной юбкой. Лицо спокойное. В руке — носовой платок. Она подходит к Пьеро, не торопясь. Протягивает платок — и аккуратно стирает “слезу” с его щёки. Юнги.       Мин механически произносит следующую фразу:       — Ты снова плачешь. Это утомительно.       — Я просто.. Я увидел тебя, — надо отдать Тэхену должное. Интонация такая, будто Пьеро действительно счастлив. Мин усмехается про себя.       — И решил расплакаться?       — Пауза. Она чуть наклоняется, поправляет на нём воротник, — прокашливается режиссер. Они так будут всю пьесу читать? Как в детском саду?       — Я отсутствовала семь минут и сорок пять секунд. Тебе показалось это вечностью?       Тэхён отвечает:       — Почти…       Юнги поджимает губы. Последняя строчка.       — Жаль.       Они оба замолкают.

***

Свет в зале тускнеет. На сцене — тишина, но в глубине уже слышен тонкий напев.       АРЛЕКИН (поёт вполголоса, почти ласково): Паутиной кружева…Платья из белого ситца…На щеках — зарево… А под маской…       (Он выходит на сцену, медленно. Пальцы касаются занавеса, будто приглаживают. Улыбка — тёплая, но пустая. Он останавливается в свете. Смотрит прямо в зал): Ну вот. Началось, правда? Первое действие. Первая сцена. Поздравляю. Мы со всеми познакомились. Какая трогательная, пафосная, бессмысленная прелесть.       (Он делает шаг вбок, оглядывается на пустую сцену): Интересный выбор, не находите? Мальвина. Прекрасная. Идеальная. Тонкая шейка. Голубое платьице. И, разумеется, хрен между ног. Чем только думал режиссер? Интересно, каково это — смотреть, как Мальвина говорит мужским голосом? А все делают вид, что всё в порядке.       (Пауза. Он пожимает плечами): Хотя знаете, современный театр — он такой. То ли вызов. То ли постмодерн. То ли “нам некем было заменить”. Выбирайте любую версию — я все одобряю. Но, может, это и к лучшему. Зачем притворяться тем, кем ты не являешься? Я тоже так думаю.       (Он хлопает в ладоши, медленно): А Пьеро? Ах, наш дорогой, сопливый Пьеро. Он поёт о любви так искренне, что хочется подарить ему зонтик и направление к психиатру.       (Он кидает взгляд за кулисы, с легкой иронией): Но, должен признать — звучит красиво. Порой достаточно просто быть грустным — и тебе поверят. Но, боюсь, у него нет главного: мозгов.       (Кивает): А без них, знаете ли, даже любовь звучит как шизофрения. Хорошая пара, правда? Один не умеет быть собой. Вторая — не хочет быть никем.       (Он склоняет голову вбок, мягко): Ну что ж. Давайте не будем торопиться. Нам ещё столько предстоит. Потому что, если всё пойдёт как надо — дальше станет… куда интереснее.       (Он отступает назад, делает театральный реверанс): Но поделюсь с Вами тайной, которую знаю только я: страшнее всего не стать куклой. А — сыграть её гениально.       (Отступает в тень. Едва слышно, уже в темноте, он снова напевает): Паутиной кружева…Паук плетёт свои сети…Красивая его жертва… В восторге все взрослые…       (Темнота. Звук шарманки. Щелчок. Тишина.)