Акт первый. Действие второе.

      Юнги сидит напротив большого зеркала, подсвеченного жёлтым искусственным светом. Лампы по периметру потрескивают. Он полулежит в кресле, с подогнутой ногой и книжкой на коленях. Старенькое, затёртое издание «Как важно быть серьёзным» держится на честном слове. Юнги щёлкает пальцем по углу обложки, ищет нужную сцену. Нашёл.       — Потерять одного родителя — досадно, — проговаривает он, глядя в своё отражение. — Но двоих... уже небрежность.       Он поднимает бровь. Вполне убедительно. Мин доволен. Переходит на голос леди Брэкнелл — карикатурно-английский, злобно-манерный, с оттенком глубокой классовой ненависти.       — Воспитана в Чешире?.. Простите, мистер Уординг, но происхождение — вещь принципиальная. Даже если оно и не существует вовсе.       Он прикрывает рот пальцами, как будто держит чашку с ядом. В зеркале — злобная старая мразь лет шестидесяти, у которой в подвале, возможно, лежат тела. И, чёрт, он ей идёт.       Это почти ритуал. После затянутых репетиций, неудачных прогонов и особенно — после общения с Кимом, когда хочется кому-то конретному сломать нос, но Мин же приличный. Тогда он достаёт эту пьесу. Старую, замызганную, до дыр. И единственную, где женская роль не жрёт его изнутри. Где он — не “ошибка в чужом теле”.       А наоборот — завораживает. Наверное, потому что всё в ней — игра. Циничная, блестящая, пустая. Настолько бездушная, что именно в этом Юнги находит свободу. И плевать, что именно с неё началась его “карьера в женских ролях”. Сначала из-за внешности, потом — “потому что получается”. Он это ненавидел. Много раз. Орал. Срывался.       Но только не с этой пьесой. Тут его тело всего лишь инструмент в руках роли. Банальная, узнаваемая тема для настоящего театра. Мужчина играет женщину — у Шекспира так было. Это не просто переодевание, это попытка понять того, кем ты никогда не станешь. Всё честно.       Юнги снова смотрит в зеркало. Линия плеч. Угол шеи. Мимика — точная до бесовщины. И, чёрт побери… это же ему к лицу. Отстранённо. С презрением. В этом — стиль. Манера. Даже власть. Он может быть кем угодно, но в этой роли — он лучше самого себя.       — Алджернон, дорогой мой, я никогда не путешествую без собственного дневника. Всегда надо иметь что-нибудь сенсационное для чтения в поезде.       Мин забывает обо всем. Продолжая проигрывать перед зеркалом любимые реплики. Это настоящее удовольствие для профессионала верить тому, что ты видишь в отражении. А главное обманываться настолько убедительно, что даже чувства персонажа перемешиваются со своими собственными.       — Развлекаешься? — Тэхен прислоняется к косяку и разумеется не упускает шанса поиздеваться над Юнги.       А Мин даже не вздрагивает. Он продолжает смотреть на себя в зеркало, затем поворачивается и плавно, с грацией, достойной светской леди подходит вплотную. Аккуратно касается лацкана его выдуманного пиджака, будто что-то поправляет. Смотрит на пальцы. Потом на него.        — Если бы вы, молодой человек, действительно хотели быть восхитительным... вы бы так и поступили.       Тэхён прищуривается, сдерживает улыбку. Он привык к язвам Юнги. Но к таким — нет. Это что-то новенькое. Это новая версия. Злая. Казалось застукай актера во время отыгрыша, он смутится и уйдет. А тут вот нет, дерзят, прикрываясь другим именем.       — Вжился, смотрю.       — Я репетирую. Не все, как ты, могут блистать, сразу после того как вылезли из кровати.       — Правда?       Юнги делает паузу. Как бы мог сейчас съязвить. Сорваться. Но — нет. Он делает реверанс. Глубокий, карикатурный. В нём вся ирония, вся издёвка и всё превосходство.:       — Я — актёр, Ким. Мне платят за то, чтобы я был кем-то другим. А вот тебе... тебе, боюсь, платят просто за лицо. Печально, — Он поджимает губы. Разворачивается. Возвращается к зеркалу.       Ему не до разборок с Тэхёном. Пусть смотрит, сколько влезет. Надоело? Отлично. А Юнги — работать надо. Потому что роль, конечно, не сложная. Просто не его. Не та, о которой он мечтал. А значит, придётся въебывать.       И первый шаг на пути великого вживания — волосы. Нет ничего более жалкого, но одновременно действенного, чем решить: а давай-ка я изменю себя, начну с внешности и внезапно обрету просветление. Классика. Как побритые в ноль после расставания.             Мысль, конечно, приходит внезапно. Но очень в духе происходящего: если уж и быть синеволосой фарфоровой куклой, то до конца. Поэтому по дороге домой он зашёл в аптеку, взял обесцвечивающую пудру, оксид, голубую краску с идиотским названием вроде “Небо над Версалем”. И пошёл домой. К матери. Где, собственно, и должен был случиться ритуал трансформации. Никаких "переходных форм" он не терпит. Если страдать — то с блеском. Если играть бабу — то чтоб каждая сучка на сцене выкусила. Вот и всё искусство.       Дальше — мама. Женщина с руками, которые могли бы задушить быка, и взглядом, от которого у соседей сохли орхидеи. Красить волосы не то, что не любит — терпеть не может. Считала это прелюдией к моральному разложению и признаком психической расшатанности. Типа, если ты полез в обесцвечивание, значит где-то рядом — татухи, клиника и дурка.       С её слов, после обесцвечивания мозг течёт из ушей. Но Юнги каждый раз прощает ей идиотизм, навязанный жестоким воспитанием. Потому что, ну пусть каждый, кто — само совершенство — поднимет руку. Кроме Ким Тэхёна, конечно.       Но он всё равно вваливается в прихожую, с пудрой в одной руке и кисточками в другой:       — Маааать, мне срочно надо стать Мальвиной.       Она, не моргнув глазом, отвечает:       — А ты уверен, что не хочешь сначала поговорить с психиатром?       — Женщина, какой психиатр? Это вообще-то.. искусство.       — Чушь это все, Юнги,— выдыхает она, уже доставая перчатки. — Опять все полотенца погадишь.       Леди, которая родила его лет двадцать пять назад и до сих пор называет себя его матерью, уже минут десять методично мажет Юнги затылок. Сосредоточенно, стараясь не пропустить ни одной пряди. Это будет меньшая из ее проблем, если сын будет ходить плешивый. А вот то, что он перфекционист до мозга костей — это уже действительно хреново. Сожжёт ей все нервы своим нытьём.       Юнги сидит на табуретке, боком опирается на стиралку, одна нога в раковине, вторая свисает — комфорт важнее эстетики. На коленях у него распечатка сценария, в зубах — булочка. Из тех, что с липкой корицей и крошками по всей ванной. Рядом на втором табурете лежит упаковка фольги и две шапочки для душа, потому что одна точно порвется.       Он перечитывает лист, чавкает и с болью во взгляде выдает:       — Не, ну серьёзно. Понапишут всякой хуйни, а потом это читать надо. Со сцены. При людях. С выражением, — Юнги мычит, когда мама тянет слишком сильно, а потом тычет жирными пальцами прямо в сценарий:       — Вот-вот, послушай “Он всматривается в неё, будто видит её впервые.”, — поворачивается, — Серьезно? Вот скажи мне, это театр? Или встреча одноклассников после пластики?       — Башкой не крути, — отзывается она. — Юнги, я серьезно, а то выколю глаз случайно.              Юнги закатывает глаза. Проглатывает кусок булочки и продолжает, уже переворачивая страницу:       — “Голос её — серебро.” Серебро, мать, не золото даже. Экономят, видимо.       — Господи… Тебе роль дали или аннотацию писать?       — Роль. Роль, — тянется за стаканом воды. — Не отвлекайся, пожалуйста. Ещё пара реплик, мам. Надо же прочувствовать персонажа. Я, между прочим, играю глубоко страдающую женщину.       — Юнги.       — Что?       — У тебя булка в зубах, ты в халате и с фольгой на голове. Страдай молча.       Волосы Мин Юнги мучают ещё четыре часа. Трижды его осветляют. Трижды. Он клянется всем богам, которые приходят на ум (а это странный микс Будды, Бритни Спирс и греческих богов), чтобы волосы не отпали к чёртовой матери к концу этой пытки. Или хотя бы остались на голове хоть где-то.       Первый заход — жёлтое. Второй — чуть лучше. Уже не позор, но всё ещё не “сын маминой подруги”. На третий раз Юнги уже сидит в ванной с лицом человека, который внутренне похоронил себя и всё своё ебаное “искусство”.       — Всё, мам, если я облысею — ты будешь обязана меня содержать до конца дней, — бурчит он, закутываясь в старое полотенце.       — Плевать, — отзывается мать, — зато ты станешь первым в мире лысым Мальвином. Это, между прочим, очень даже концептуально.       Но вот наконец приходит время голубой краски. И это не просто красиво.. Это Подозрительно красиво. Пигмент ложится ровно. В итоге получается именно тот, ледяной, небесный, холодно-призрачный оттенок, который он хотел.       Юнги смотрит на себя в зеркало и молчит. Просто молчит, обводя взглядом свое отражение, фоном отслеживая, как одна капля краски скользит по виску.       Он — кукла, буквально. Настоящая. Даже без грима. Прямо сейчас.       — Я же говорила, — отзывается мама, — лысеть не обязательно. Достаточно чуть-чуть пострадать.             А Юнги не отвечает. Потому не знает: это его пугает. Или может ему нравится? Что-то такое, от чего не хочется, а нужно отвести взгляд. Но он не отводит.

***

На авансцену снова выходит он. Арлекин. В кулисах шаркают, гаснет свет, и только он один в пятне прожектора. В руках — чёрный цилиндр, с которого он снимает невидимую пыль. Улыбка — широкая, пустая.       (Голос — всё тот же, игриво-мерзкий): Ну что, дорогие зрители? Как вам преображение? Удалось?       (Поворачивается в сторону закулисья, будто подмигивает кому-то за сценой): Наш главный герой номер один сегодня был особенно вдохновлен. Синие волосы, зеркало, булочка с корицей... Всё по классике великих актёрских страданий. Вы не находите?       (Наклоняет голову вбок) А Оскар Уайльд… Хороший был мужик. Написал столько умного, что мир до сих пор чувствует себя оскорбленным. И ведь даже в тюрьме успел посидеть. Воистину, талантливый человек — талантлив во всём. Особенно в бедах. Как же он там говорил?..       (Поднимает палец вверх, будто вспоминает, потом — с напыщенной важностью, почти шёпотом): «Правда редко бывает чистой и никогда простой».       (Пауза. Он кивает — мол, «вот же чётко сказано»): Золотые слова. Правда вообще становится опасной, когда звучит чётко. Особенно — на сцене.       (Смотрит в зал, щурится с прищуром будто бы заговорщика): А вы видели, как Он смотрится в роли Леди Брэкнелл? Прямо вышел из старого лондонского кабинета: ледяная манера, голос с ядом, и эта поза, будто он уже знает, кто здесь нищеброд. Великолепно. Слишком великолепно, если уж по-честному. Такой образ должен пугать. Потому что роль, которая льнёт к тебе как перчатка — всегда опасна. Особенно если она тебе идёт.       (Улыбается чуть шире) Думаете, Мальвина тоже сядет ему как влитая?       (Наклоняется ближе к первому ряду, почти шепчет): Я вот думаю… он даже не заметил, как начал её играть.       (Выпрямляется, чуть вздрагивает — будто снова в театральной позе) Ну, не будем спешить с выводами.       (Разворачивается на каблуке, уходит в тень, напевая себе под нос всё ту же мелодию…)       Щелчок. Свет выключается. Темнота и тишина.