Глава 1. Время верить

Ожиданием своим ты спасла меня.

К. Симонов

Саманта всю свою сознательную жизнь была уверена, что ее мама – самый сильный человек на земле. В ее присутствии любые страхи и ужасы, начиная с темных углов на чердаке и заканчивая сложной контрольной, растворялись, словно дым на ветру. Ободранные коленки мгновенно заживали, слезы высыхали, а жгучая обида исчезала, стоило ей сказать несколько ласковых слов, погладить расстроенное чадо по голове или накормить его чем-то вкусным. Мама спокойно терпела долгое отсутствие мужа, каждую зиму выходившего в открытое море, скромный семейный доход и припадки Саймона. А крушение самолёта миссис Кемборн перенести не смогла. Сэм была уверена, что первой сойдёт с ума. Но почему-то спустя несколько бесконечно длинных и бесконечно тяжелых дней она встала. А мама ‒ нет.  Поднявшись, Сэм почувствовала голод. Так как данная базовая потребность организма требует  удовлетворения, она, чуть пошатываясь от слабости, спустилась с чердака, открыла банку сардин, положила их на почерствевший хлеб и съела бутерброд. Съела так спокойно и с таким аппетитом, словно ничего не произошло. Несколько минут после совершенного подвига Саманта сидела и не двигалась, потому что не понимала, как у нее хватило наглости сделать что-то для поддержания собственной жизни, когда Саймон, Джек, Роджер и остальные товарищи своих жизней лишились. Ноги, не советуясь с разумом, понесли ее по привычной, выученной дороге. В церкви было холодно и непривычно, до ужаса тихо. Несколько минут она таращилась на пустующие хоры. Скоро вечерня, и Меридью стоило бы начать готовить ноты и распеваться. Он обычно приходил раньше регента, деловито раскладывал листы, и, тщательно сохраняя серьезное, возвышенное выражение лица, брал ноты. Чистые, высокие и протяжные, словно пение ангелов, они поднимались к потемневшим сводам и уходили куда-то сквозь незримые щели в камне. Наверное, в небо, прямиком к небесным коллегам земных певцов. Но Джека больше не было на этом свете, поэтому в храме царила вязкая, хрупкая тишина, в любой момент готовая разбиться вдребезги сдерживаемых от рыданий. ‒ Сэм? Отец Гэбриэл за эти несколько дней состарился на несколько лет. И без того сутулый, он совершенно сгорбился, поник, как придорожный репейник. Сэм вздрогнула и поежилась от могильного холодка. Священник потерял в море не только свой хор, но и приемного сына Перси. От этого у нее наконец получилось заплакать. Гэбриэл бессмысленных утешительных слов не любил. Как всякий человек, проживший долго и сделавший из жизни мало-мальские выводы, он понимал, что сказать «не плачь» ‒ значит нанести рану еще страшнее. Поэтому он осторожно прижал голову девочки к себе и стал поглаживать. Сэм разрыдалась еще сильнее. Так ее гладил папа, когда возвращался из плавания. ‒ Тяжко тебе, вороненок, очень тяжко. То ли спросил, то ли посетовал. Сэм хотела было возразить, что тяжко не ей, а им, но слезы шли горлом и топили слова. Сутана становилась мокрой, вечерня задерживалась, а пожилые прихожанки-завсегдатаи бросали на падре взгляды, в которых ясно читалось, что у него есть более насущные дела, чем служить носовым платком. Сэм плакала, плакала и никак не могла остановиться. Если успокоится, то треснет, как лед, брошенный в кипяток. За рыданиями она могла не услышать, что сказал ей отец Гэбриэл, но услышала, потому что в том, что он сказал, была надежда, которой не было места на газетных заголовках. ‒ Что? ‒ переспросила она, перестав дышать. И падре рассказал ей об архипелаге. О крошечных островах, которые рассыпаны посреди океанских просторов, разделенные многими милями воды. О том, что, насколько известно военным и ему, самолет сбили случайно, и поэтому ‒ в очень удачном месте, в квадрате, где этих островов как грибов по осени. О том, что Бог не просто милостив, а многомилостив. И о том, что погибнуть могли не все. Сэм опустилась на лавку с кружащейся головой, с комком в горле и с надеждой, вспыхнувшей так внезапно, что казалась невозможной. ‒ Я не хочу врать тебе, вороненок Сэм. Ты умная девочка, я не смогу тебя обмануть, ‒ падре присел рядом и тихо, тяжело вздохнул. ‒ Я не буду тебя обманывать. Но я хочу, чтобы ты знала, что шанс есть. Очень маленький, может, один к миллиону. Но и у Давида был один шанс к миллиону победить Голиафа, и он победил. У евреев был один шанс к миллиону, чтобы стать свободными, и они стали. Если Бог сделал возможным один шанс для них, то почему бы нам с тобой не верить в то, что Он осуществит этот шанс и для нас? Сэм утерлась рукавом и посмотрела на священника горящими глазами. ‒ Значит, они не все умерли? ‒ Шанс есть. Вероятность, понимаешь, дочь? И я для себя решил в эту данную Богом вероятность верить. С сегодняшнего дня я не буду молиться об их упокоении, я буду молиться о здравии. В словах падре было столько решимости, что Сэм выпрямила спину и нахмурила брови. ‒ Я… Тоже буду. Только о здравии. Гэбриэл потрепал ее по голове. ‒ Ты помнишь о том, как Моисей верой раздвинул море, Сэм? Может, мы с тобой не станем так же сильны как он, не раздвинем море, чтобы вернуть мальчиков, но, думаю, наша вера может что-то да изменить. Приблизить этот единственный шанс, понимаешь? Сэм кивнула и снова утерла набежавшие слезы. Они вдруг изменились, стали совсем другими. Эти слезы больше не обжигали глаза и не разъедали душу. Они были далеки от слез облегчения, но слезы горя наконец иссякли. Она вздохнула. ‒ Я смогу им помочь, если буду верить? ‒ Я могу ошибаться, ‒ Гэбриэл попытался улыбнуться, ‒ но я думаю, что да. Знаешь, этот стих часто любят высмеивать, так как звучит он абсурдно, но Иисус сказал, что верующему возможно все. У меня за всю жизнь не нашлось причин, чтобы сомневаться в Его словах. Как-никак, Он все знает. Значит, лгать не может. И я думаю, что Он тоже хотел бы, чтобы ты верила. Сэм закрыла глаза и увидела, как тяжелые темные волны расступаются, а гора двигается. Как застывает на небосклоне солнце, как краснеет вода, как горят сырые дрова. Как рассыпаются оковы, как могильный камень скользит в сторону, и первые лучи солнца падают в пустую гробницу. ‒ Тогда я буду верить.