Часть 1

Семья Руми поклонялась мусору, как божеству. Руми с детства не поддавалась влиянию секты, в которой росла, из-за врождённой чистоплотности. Ее семья молилась и погибала на коленях. Руми втайне окрестила их самоубийцами. Логично предположить, что люди, выбравшие религию, которая буквально могла их убить, стремились к смерти. В этом заключалось необъяснимое противоречие: как жизнерадостная, но осторожная девочка родилась у подобных родителей? Отец Руми отговаривал беременную жену от посещения обрядов, обосновав свое беспокойство тем, что, родив ребенка и позаботившись о нем, она внесёт неоценимый вклад в их общее дело. А для этого ей нужно было жить. Здравомыслие отца продлило маме жизнь, но ненадолго: взаперти ей было просто… скучно. Она реализовала себя в самоотверженном поклонении смерти. Умерла она недостойно и жалко, придавленная внедорожником с небес. Похоронена в братской могиле. С раздробленными костями. С банановой кожурой в волосах. После смерти жены отец сбежал с пятилетней дочкой из общины. Они блуждали по бездне в поисках еды и ночлега. Престарелый настоятель монастыря проникся их историей и приютил у себя, сделав отца Руми своим преемником. Отрочество Руми прошло в неукоснительном соблюдении религиозных обрядов. По природе она не бунтарка: ей было несложно и зачастую приятно прибраться на территории храма и ухаживать за немощными стариками, но подлинное счастье ей приносило хоровое пение по воскресеньям. Она нередко напевала себе под нос услышанное. Музыка возносила её над обыденностью, помогала забыть о том, что их мир существует благодаря отходам из верхнего мира. Руми нередко задумывалась о том, что существование бездны либо случайность, либо чей-то эксперимент. Отец, которого страшило всякое сомнение в устоявшемся порядке вещей, строго отчитывал дочь, стоило ей поделиться своими опасениями. И она замолчала, ведь умела приспосабливаться. Она не жаждала найти понимания своих идей не потому, что возвышала себя над остальными, а потому что превыше всего ценила покой — и покой других в том числе. Оплот ее существования — уважение. Руми была довольно консервативна для своего возраста: юношеская пылкость проявлялась только в усердии, с которым она убиралась, и удовольствии, которое она получала при пении. В остальном Руми было сложно назвать хоть сколько-нибудь интересной. Сверстники поддерживали с ней нейтральные отношения из-за поста ее отца, но не приглашали присоединиться к играм. Они наблюдали за её прилежным следованием правилам и боялись, что она на них настучит. Руми было и не было одиноко одновременно. Она не жаловалась, но провожала ребят теплым взглядом с толикой грусти. А когда отец рассказал Руми историю ее рождения, она впервые возненавидела человека, и не кого-то там, а собственную мать. Руми пошла на риск: она без задней мысли собрала провиант на несколько дней и сбежала из безопасной зоны. Никто не был виновен в том, что мать Руми оказалась сумасшедшей сукой; она никого и не винила. Руми злилась, если кто-то топтался по только что подметенному полу и даже могла накричать, но она никогда не ненавидела, и не знала, как справляться с этим незнакомым чувством. Врезать кому-то? Себе? Её научили улыбаться, смиряться с неизбежным, но не выражать ненависть. Сверстники, жившие на территории храма, узнав о побеге, восхитились ее смелостью, но Руми, когда закончилась еда, поняла, что ее поступок был безрассудством высшей пробы. Мусорный шторм она решила переждать, обосновавшись в лачуге, чудом уцелевшей посреди хаоса. Руми постучала по еле горящему фонарику и спустилась в подвал. От стен разило сыростью и заплесневелой вонью, но в подвале, по крайней мере, было больше шансов не умереть. Руми расстелила сухой картон на полу и села, поджав под себя ноги. За три дня непривычных, а потому тяжёлых скитаний она порядком утомилась, но изо всех сил старалась держать глаза открытыми. Мало ли какая живность тут притаилась. Так и вышло! На свет фонаря выполз неряшливого вида мужчина. Несмотря на козлиную бородку и вид мученика, старивший его, ему едва ли перевалило за двадцать два. В этом кажущемся хрупким теле скрывалась сила. Он как-то робко и вместе с тем похабно улыбнулся. Голос был простуженным: — Женщина? Сто лет не видел женщин… Или ты галлюцинация? Руми нервно улыбнулась. Не ему — себе. Напряжённо сглотнула слюну. Выключила фонарь. Ее сверстники творили куда больше глупостей и выходили сухими из воды. Ну почему впервые, когда она поступила своевольно, ее настигла такая беспощадная расплата?! У Руми неоспоримое преимущество — темнота. И интуитивное понимание: договориться не получится. Она замирает. Незнакомец громко дышит. Руми позабыла, что он находится здесь дольше и уже привык к темноте. Быстрее, чем она успела что-то предпринять, он нащупал ее мешковатую футболку, надетую поверх топа и штанов. Руми вскрикнула, когда мужское тело навалилось на нее — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Густые волосы, собранные в пучок, смягчили удар о бетонную поверхность пола, как подушка безопасности в машине: ребенком Руми даже довелось посидеть у руля. Но это все было неважно. Руми пытается оттолкнуть мужчину не всерьез, а на пробу. Мускулы у него крепкие. Ощущение такое, будто пытаешься сдвинуть гору. Из глаз сыпятся искры — это горячие слезы дорожками струятся по щекам. Руми отворачивается: изо рта мужчины пахнет тухлятиной. Если она будет сопротивляться, он может ее ударить. Поэтому Руми выбирает ждать, когда он ослабит бдительность, а лучше — когда заснёт. Он нетерпеливо стаскивает ее штаны до колен, задирает футболку и одним резким толчком вгоняет член в сухое влагалище. Он замирает внутри девушки, давая ей привыкнуть к ощущениям, но разве к такой боли возможно привыкнуть? Руми шокировано хватает ртом воздух, но все равно чувствует, что задыхается. Незнакомец приподнимает ее за бедра, растягивая лоно, и входит ещё глубже, до предела. Время, кажется, деформируется, пока Руми подвергается насилию. По внутренней стороне ее бедра стекает кровь. Она знала, что такое секс, потому что, живя в бездне, невозможно об этом не знать. Но она понятия не имела, что это настолько больно. В скудной библиотеке, в которой Руми читала книжки в перерывах между работой в храме, писали, что секс — это слияние душ. Религия не запрещала секс до брака. Открытая для экспериментов, Руми когда-нибудь надеялась найти человека, с которым хотела бы заняться «любовью». В холодном подвале ее лишили этой возможности. Человек старше ее. Человек, которого она не знала даже по имени. До чего обидно. И все же лучше, чем попасть в мусорный шторм. Если это жертва во имя жизни, то она на нее согласна. Это меньшее зло. Все заканчивается семяизвержением внутрь. Руми опустошена. У нее нет сил натянуть штаны обратно. Слезы на щеках высохли, но комок из переживаний, застрявший в горле, все ещё горчит, напоминая о пережитом. Мужчина, наконец, отстраняется, но только за тем, чтобы прикорнуть. Руми зябло передёргивает плечами. Ей так противно, что его грязная голова покоится на ее животе — аж скручивает кишки, но и сделать она ничего не может, и это-то бессилие перед превратностями судьбы доводит до исступления. Незнакомец на ощупь находит фонарик, включает его и подсвечивает лицо Руми: — А ты ниче такая, симпатичная, хоть и простушка. Сколько тебе? Руми равнодушным взглядом сверлит потолок. Какая разница, сколько ей лет? Что это изменит? — Молчишь, значит, — продолжает упорствовать он, — может, мне продолжить? Мозолистой ладонью он огладил изгиб ее бедра и присвистнул: — Какая удача! Девчонка, ты хоть знаешь, кто ты? — Руми слабо пожимает плечами. — Твой шрам говорит о том, что ты — «благословенное дитя». Мы, поклоняющиеся небесам, редко заводим детей, потому что отдаем свои жизни во имя человечества. На детях, рождённых от двух представителей общины, выжигают клеймо. Когда шторм закончится, ты пойдешь со мной. — Я хочу домой, — жалобно проскулила Руми побитой псиной: из уголка ее глаза выкатилась слеза. Но незнакомец был непреклонен: — Теперь твой дом с нами. Что наша встреча, если не судьба? Глядишь, и у нас с тобой будут детишки. Считай, начало уже положено. Он ущипнул ее за нежную кожу. Руми взмолилась, чтобы шторм никогда не заканчивался. Вздремнув, она почувствовала себя отдохнувшей. Все, что произошло за час до сна, показалось ей иллюзией. Но сокрушительная правда обрушилась на нее вместе с рюкзаком и властным голосом незнакомца: — Вставай и надевай противогаз. Путь предстоит нелегкий. Руми приободрилась: ей наверняка удастся выждать подходящий момент для побега. Зря она надеялась: мужчина не спускал с нее пристальных впалых глаз, даже когда она отлучалась справить нужду. Четыре дня пути сопровождались тремя одинаковыми ночами: безымянный сжимал ее колено почти до боли, оттягивал резинку на штанах, запускал длинные худощавые пальцы в ее трусики и поглаживал предательски намокшие складки половых губ. Он всегда брал ее в одинаково скучной позе: опрокидывал на бревно, капот заброшенного автомобиля или землю, придавливал весом своего тела и толкался внутрь резко, но как-то бездушно, машинально, даже скучающе, словно и впрямь вознамерился выполнить долг по пополнению человечества. Насилие над ней превратилось в рутину. На четвертую ночь, когда они прибыли в лагерь общины мусорщиков и их заселили в одну палатку, как супругов, Руми, свежая после купания в тазе, нерешительно возразила: «Вам ведь не нравится спать со мной. Мы только прибыли и оба устали с дороги. Может, сегодня не будем?..» Вместо ответа он гнусно усмехнулся в козлиную рыжеватую бородку, заломил ей руки за спину и без предварительных ласк трахнул сзади. Как животное. Выказав этим презрение к ее неповиновению. В очередной раз она убедилась, что сопротивление бесполезно. Только самоуважение не позволило Руми упасть в собственных глазах: она, как и при жизни в монастыре, умывалась, чистила зубы, вставала из-за стола с лёгким чувством голода, заправляла кровать, меняла постельное белье каждую неделю… Она старалась не думать о своем новом положении. Рано или поздно она отсюда уйдет. Ее личные вещи теперь были в распоряжении не мужа — сожителя. Не только она, но и никто в лагере не знал его настоящего имени. Его окликали «здоровяк», несмотря на худосочное телосложение, или «эй, ты!», за что получали подзатыльники. Ко всем этим людям он был добрее, чем к ней. Женщины дали Руми новое белое платье из плотной, но жёсткой ткани. Ей сказали распускать волосы, а не собирать в пучок, поскольку у них так принято. Она не послушалась, и они это проглотили. Ее единственный и, возможно, последний акт неповиновения. Через неделю лагерь свернули: шаманы предсказывали мусорный дождь на Юго-Востоке — туда и двинулись. Путь был ещё более утомительный, чем прежние путешествия Руми: знойный воздух забирался даже в лёгкие, кожа лоснилась от пота, смешанного с грязью и песчинками, ноги едва передвигались по вязкой земле. Руми все дальше отдалялась от дома. Отец, наверное, уже ее похоронил. Оставалось лишь надеяться, что она успеет увидеться с ним до… Если раньше голову Руми переполняли идеи о загадках вселенной, то, став супругой человека, с которым почти не разговаривала, она позабыла, что значит мыслить самостоятельно, в отрыве от него: «Нужно приготовить суп, хоть самый простой, иначе он меня накажет» или «Если он увидит, что я прохлаждаюсь, то изнасилует — он недоволен тем, что я все ещё не зачала». Зрелище мусорного дождя застигло ее врасплох: оно оказалось величественным настолько же, насколько и устрашающим. Люди гибли, считая, что приносят себя в жертву. Руми задалась вопросами: «Все ли верующие высокомерны?» и «Не существует веры без идеалов?» Мусорщики умирали ни за что, но думали, что умирают за человечество. Типа их смерть искупит грехи. Ага. Поразительная самонадеянность. И всё-таки было невозможно не восхититься их глупостью, возведённой в абсолют. Мать Руми умерла так же. Руми боится стать на нее похожей, ведь ее сознание уже одурманено: «Что, если эти люди не такие уж и плохие?» После того, как мусорный дождь прошел, хоронили погибших — небрежно, в братской могиле, швыряли мертвые тела, как мешки с камнями — и лечили раненых. Эти люди воевали с собой. После каждого коленопреклонения перед их божеством они выглядели в лучшем случае потрёпанными, в худшем — мертвыми. На этой точке обосновались до нового предсказания шаманов. Вот такой они жизнью жили — жизнью кочевников, преследующих в лице бога смерть. Среди мусорщиков в основном были люди отчаявшиеся и осиротевшие духовно. Руми среди них не место, но они так не считали: клеймо на бедре делало её их собственностью. За день до отбытия мимо них на бешеной скорости пронесся внедорожник, взметнув в воздух пыль. Руми вышла из палатки и закашлялась, спрятав нос в сгибе локтя. Некоторые мусорщики выползли из жилищ, привлеченные звуком мотора. И видать не зря: вскоре внедорожник дал заднюю и вернулся прямо к ним. — Эй, вы, отбросы общества! — С крыши спрыгнул бойкий парень: его дреды вторили его неровным покачиваниям: потряхивало его так ощутимо, словно он наглотался сильнодействующих веществ. Руми сощурилась, чтобы рассмотреть его, но отблески закатного солнца слепили глаза. — Любите ролевые игры? Ну так знайте: отныне я — ваш мусорный босс. Какая разница, когда умирать, если итог один? Я круче, чем небеса, которые глухи к вашим молитвам, ведь вы ещё живы. Я подарю вам достойную смерть. Смерть, которую вы примите не на коленях. Те, кто поумнее, попятились. Руми была в их числе. Мясорубка началась быстрее, чем можно было представить: парень был обладателем джинки, его накладные когти вспарывали воздух и людей, как те самые мешки: внутренности, как камни, вываливались наружу. Руми зажала рот рукой: спазма тошноты скрутила ей живот, и она упала на колени, зажмурившись. Почему судьба к ней так несправедлива? Ее жизнь была такой тихой и мирной. Не нужно было сбегать из храма! Она попала прямиком в ад! Не потому ли, что их мир и есть ад? Единственное пристанище было рядом с отцом, но Руми, сбежав, доказала родство со своей сумасшедшей матерью. Руми грубо приподняли за подбородок. Острие когтя больно оцарапало кожу. Завораживающие, гипнотические красные глаза маньяка впились в нее, как злой колющий поцелуй. — А ты все же упорствуешь? Всю жизнь провела на коленях и не осмеливаешься подняться даже перед смертью? Бедняжка. Руми хваталась за соломинку надежды — лепет оправдания разомкнул ей губы: — Я здесь совсем недавно и не по своей воле. Пожалуйста, я не хочу умирать. Пожалуйста. Парень громогласно расхохотался — сердце Руми заколотилось в такт его смеху. — У тебя ведь нет джинки, — сказал он серьезно, перестав смеяться: в его глазах блеснула сталь расчётливого голода. — Да, но я могу быть полезной! — Каким образом? — У меня есть руки-ноги, голова и уши. Тело может все, — Руми не понимала, насколько двусмысленно звучала последняя фраза: у нее просто вырвалось; она хотела выжить любой ценой. — А ты мне нравишься, — он, наконец, убрал руку, и она смогла глотнуть воздух без страха быть порезанной на ломтики. — Находчивая. Как тебя зовут? — Р-Руми… — А я Джаббер, — Руми лихорадочно заозиралась по сторонам, но не обнаружила ничего, кроме кровавого месива. — Ищешь своих дружков? — с наигранным сочувствием спросил Джаббер. — Зря. Кроме тебя выживших здесь не осталось. Руми и сама видела все. Удивительно, но она освободилась от своего супруга и его племени мусорщиков, лишь попав в плен к вандалам.