Часть 2

К чему мне мечтать о свободе, если она не ведет к любви?

© «Играющая в го»

Если перед тобой стоит цель выжить и у тебя нет власти, чтобы бросить вызов злому року, придется подчиниться. Это может быть унизительного до собачьего скулежа, но выбор невелик. Нет, не так: выбора вовсе нет. Главная проблема, конечно, не в унижении — это можно перетерпеть. Проблема в том, что подчинение не гарантирует безопасность. Джаббер — непредсказуемый человек. Руми не знает, как себя вести, чтобы он остался ею доволен. Недостаточно просто выкидывать каждый раз что-то неожиданное, чтобы ему не наскучить. Сюрпризы на регулярной основе перестают быть сюрпризами. Они приедаются. Жизнь в храме приучила Руми к послушанию и дисциплине. Мало кто поспорит с тем, что это положительные качества. Тем не менее, Руми обнаружила и недостатки: она совершенно не умела приказывать самой себе, что делать — она ждала приказаний от других. Чтобы шокировать Джаббера, нужна креативность и самостоятельность мышления. Руми была в пролете по всем пунктам и досадовала на это. И все же с вандалами было лучше, чем с мусорщиками. Отличие первых от вторых заключалось в том, что их цель была реальной — никто, конечно, не посвящал Руми в свои планы, но было очевидно: эфемерному богу они не поклонялись. Да и вообще вели себя как хозяева жизни — они не спрашивали разрешение кого-то свыше. Они не верили в кого-то свыше. Впервые Руми попала в общество, в котором жизнь ценилась превыше смерти. Руми вжимала голову в плечи, трапезничая с Джаббером за одним столом. Робость была даже в ее молчании. Осязающая, ощупывающая сила его зрения заставляла ее чувствовать себя добычей, с которой вот-вот заживо сдерут кожу. Эти мысли имели под собой основание: он раздевал ее — как будто чистил апельсин. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он однажды, облизнув ложку с кусочками лапши. — Это вопрос с подвохом? — сощурилась девушка, буравя Джаббера напряжёнными выжидательным взглядом. — Это вопрос с интересом, Руми. Если ты начнёшь во всем видеть подвох, то сойдешь с ума. — Прямо как ты? — Криво как я, — усмехнулся он и, зачерпнув из котла поварешку густого супа с лапшой, подлил Руми добавки. — Ты такая худая. Тебе нужно больше есть. — Но я не хочу. — А тебя кто-нибудь спрашивал? — он оскалился ласково-злой улыбкой. Руми пьянеет от страха: низ ее живота болезненно покалывает, будто она в самом деле проголодалась. Она покорно склоняется над глубокой тарелкой и искоса поглядывает на своего мучителя. Ее бывшему супругу было на нее все равно, а Джаббер при всей своей легкомысленности стремился контролировать каждый ее шаг. Когда ты в плену, ты теряешь необходимое условие для здоровой личности — свободу. Но рядом с Джаббером она вообще не чувствовала себя хоть сколько-нибудь автономным существом. — Знаешь, даже крысы в подвале умеют бунтовать, а ты — нет, — констатировал факт Джаббер, накручивая на палец дреду. — Ты хуже крыс, сечешь? — Мне нужно почувствовать себя оскорбленной? — По-хорошему, тебе нужно врезать мне, а не что-то там чувствовать. — Я не умею драться. — Оно и видно. — Зато я искусно умею размахивать метлой. Существует ли боевой стиль, при котором нужно орудовать метлой? Если да, то я с лёгкостью его освою. Джаббер несдержанно усмехнулся. Он вообще был таким восторженно-откровенным во всем: он смеялся над несмешными шутками, наигранно хныкал над печальными историями и, постоянно повторяя, что презирает мусорщиков за самоотреченность, экспериментировал с ядами, которые могли убить не только врагов, но и его самого. — Иногда, открывая рот, ты напоминаешь мне, почему ты мне понравилась. Джаббер не ненавидел жизнь, но не представлял её без боли. По его телу змеились глубокие шрамы, оставленные им самим. Его невозможно было отравить, потому что его душа была отравлена мощными ядами, от которых не было противоядия, да он их и не искал. Как-то раз, готовясь ко сну, Руми не нашла расчёску и использовала вместо неё пятерню. Она спросила у Джаббера, глядя в пол: — Почему я не беременна? Джаббер хохотнул. Как обычно в его смехе подобно стеклу разбивались отзвуки истерики. — Так не терпится стать молодой мамочкой? Как мило. — Не в этом дело. Ты столько накончал в меня. — А. Я бездетный. Из-за ядов. — Так вот оно что, — ухмыльнулась Руми, посмотрев на Джаббера. Он стоял в одних штанах перед зеркалом. Она заворожённо наблюдала за его гибким, смуглым телом, умеренной мускулатурой и в то же время выпирающими ребрами, которые без труда пересчитывались и даже не досчитывались. — Ты просто хотел без последствий кончать внутрь. — Дети — это не то, что я хочу, но и не то, что меня остановит. Ты очень наивна, если думаешь, что ребенок смягчил бы мое сердце. О чем Руми не думала, так это о том, что дети способны вправить родителям мозги своим рождением. Руми родилась, такая чистая и румяная, почти святая. Разве это остановило мать от самоубийства? Как назло по прошествии недели с того разговора Руми заметила у себя задержку месячных, утомляемость, чувствительность груди… Она поделилась опасениями с Джаббером. Как бы унизительно это не было, но ей больше не к кому обратиться. И она считала, что он имеет право это знать. Она ему доверяла ровно настолько, насколько позволяли обстоятельства. Джаббер хохотнул, щёлкнул её по лбу и пообещал разрешить эту проблему в пользу матери, а не ребёнка. У девушки сердце разбухло в груди: она ведь теперь мать нерождённого дитя. Покровитель поделился с ней настойкой неизвестного происхождения. — Что это? — недоверчиво принюхалась Руми, но стакан приняла. — Не доверяешь мне? — Джаббер облокотился о край лабораторного стола. — И правильно делаешь. Это средство избавит тебя от ребёнка и… Не дослушав, Руми зажмурилась и залпом опрокинула в себя вязкую травяную жидкость. Восхитившись её отчаянной смелостью, Джаббер пропел елейным голоском: —… причинит невыносимую боль. Поскольку доверять Джабберу — последнее дело, Руми сначала не прислушалась к его словам. Она продолжила рутину. Сейчас, например, ей нужно было прополоскать постиранные вещи. Она отправилась в жалкого вида сарай, но согнулась пополам от спазм в животе. Прилегла на кушетку, тупо уставившись в потолок. Руки у неё задрожали. Захоти она поднять перышко, оно показалось бы тяжелее могильного камня. Лицо Джаббера побагровело от возбуждения, он пребывал в каком-то воображаемом мире: не только своя, но и чужая боль доводила его до экстаза. Он лёг рядом, ловя каждый ее измученный, хриплый стон. Обычно тихая Руми расщедрилась на звуки, иной раз преувеличивая: гримасы, которые она строила, были не до конца честны, но оставляли Джаббера в восторге. Когда тремор прошёл, она спросила — и голос её был бесцветным, скорее принадлежащем трупу: — Это яд, не так ли? Джаббер оценил её догадливость почти ласковым поглаживанием по шее: её знобило, а от его прикосновений покалывало, как током. Ощущение губительной болезни было неразрывно связано с присутствием Джаббера: его присутствие наполняло комнату вонью токсинов и безумия. — Наверное, правду говорил Зодил: я становлюсь предсказуемым, если ко мне привыкнуть. Если бы у Руми были силы, она бы поспорила. Предсказуемо только желание Джаббера извлечь из всего наибольшее удовольствие, но каким способом — никому неизвестно, даже ему самому. Джаббер раздвинул ее ноги и вошёл так резко, что сначала она не почувствовала боль. — Боль — это всего лишь замаскированное удовольствие, — прошептал он ей на ухо. По виску стекла капля пота. — Ты научишься любить это. Невыносимая боль опоясывает низ живота, спускается к бедрам и внезапно стихает. О, растреклятые небеса! Может, Джаббер прав, и боль привносит в мир не хаос, а порядок? Руми в бреду: она не знает, где заканчивается сон и начинается реальность. Она помнит только несвойственную Джабберу нежность, но у неё нет ответа, было ли это в самом деле. Веки вяло приподнимаются. Руми не может пошевелить и кончиком пальца, потому что низ ее тела онемел. Ее постель в крови. Ребёнка больше нет. Прощальная слезинка скатывается в ушную раковину и там же теряется. Руми не злится на отца ребёнка, потому что он давно мёртв. Какое удовольствие жить, проклиная мертвеца? Руми хотела бы родить, но она здраво оценивает свое положение: ей нечего дать, у неё самой ничего нет. А ребёнку нужно давать все, что имеешь и даже больше… Покончив с домашними обязанностями, Руми, нетерпеливо елозя на полу, дожидается Джаббера. Засыпает, укрывшись рваной простынью и заболевая, так и не дождавшись его возвращения. А холодным ранним утром он будит её с раздражительной требовательностью: быстрее, мы опаздываем. На вопрос куда он уклончиво отвечает: узнаешь. Джаббер приводит её близко к опасной зоне — одной из таких, в которой охотятся мусорные звери. Руми думала про себя: испугается, присядет на корточки, чтобы выровнять стеснённое в груди дыхание, но ничего такого не происходит. Держится она молодцом. Видимо, после потери ребёнка какое-то время уже ничего не страшно, потому что кажется, что худшее прошло, но оно всегда впереди — таков закон всех истин. Джаббер предлагает ей свободу. Руми, скептически хмыкнув, уточняет, в чем подвох. Джаббер с фальшивой обидой пожимает плечами, но в речи его чувства прячутся в панцирь грубости: — Какие, на хрен, подвохи между нами? Между прочим, мы торговались на твоих условиях, когда ты присоединилась к нам. — Мы не торговались. Ты взял меня к себе в качестве раба и сделал большую несправедливость. Даже если я тебя об этом попросила. — Это была самая настоящая сделка. Спасенная жизнь в обмен на мои прихоти. Так что поздно, птичка, верещать о справедливости, тебе так не кажется? Руми не отвечает. Она просто разворачивается и уходит, чтобы вернуться в тюрьму. Добровольно. Там ей дадут продукты, чтобы она себя накормила. Там ей дадут воду, которой она промочит горло. Там, в конце концов, она выживет и будет раздвигать колени перед мужчиной, которого совсем не знает, точно так же, как и своего первого супруга. Не всегда мы спим с любимыми. Джаббер притворился удивленным ее унизительной покорностью, но в душе злорадствовал.

***

Руми не без удовольствия открыла в своём мучителе незаконнорожденного ребенка музыки. Он бил по барабанам рукам, вырывая из них бойкие, мучительно-гармоничные звуки. Иногда, садясь поодаль от него, она тихо подпевала — хотя вернее будет сказать подвывала, ведь его энергичная музыка рождала в ней не желание танцевать, а желание распороть вены на запястьях.

***

Для вандалов, как и для Руми, будни протекают рутинно за исключением операций. Реже всего Руми видит Зодила — дело не только в том, что их жилища располагаются на приличном расстоянии, но и в том, что она его сознательно избегает. Каждый человек — нераскрытая тайна, но лидер любой секты или организации имеет власть над чужими секретами. Он решает, чей тайне суждено шириться и размножаться, а чей — оборваться. Эта-то власть, заключенная в руках одного человека, ее пугала. Такая власть — всегда искушение воспользоваться ей. Однако, услышав из кабинета Зодила знакомый энергичный голос, она замирает и невольно вслушивается. — Послушайте, единственное, что мне пока не удалось — это сдохнуть, но и это, я вас уверяю, не за горами! Руми не может не сравнивать. Царапающая догадка: очередная самоубийственная миссия. Все как обычно, за исключением того, что Джаббер решил взять ее с собой. Чем обусловлено это решение — она знать не знала. Вопросы задавать бесполезно и даже небезопасно для здоровья. Зато Джаббер вопрос задает — и он режет слух ощутимо, как свист урагана в ушах: — Руми, ради чего ты живёшь? — Ты всерьез меня спрашиваешь? — она перекрикивает ветер, даже сквозь плотную тканевую маску пробирается пыль и щекочет ноздри, раздражает глазницы. — Ну, всерьез или нет — не знаю! Просто спрашиваю. Значит отвечай. А уж как — решать тебе. Я приму любой ответ. У Руми уже в горле пересохло, и она молчит. Джаббер, заметив, что ей тяжело идти, как будто она ногами месит тонны глины, легко подхватывает ее под колоть. Когда они минуют зону, в которой разыгралась непогода, Руми откашливается, упав на четвереньки, и выхаркивает с лёгкими: — Разве у меня может быть свое мнение? — Ну и дура! — на той же капризной ноте продолжает Джаббер. — У всех есть свое мнение. Даже у предметов. — Но я не свободна в выборе мнений. Среди вандалов я на положении рабыни. — Э! Это ты так считаешь. Я никогда тебя за рабыню не держал. Да и что вообще значит не свободна? Ты-то? Не смеши. У тебя есть свобода выбора. Что надеть, чем набить желудок, что сделать со своими волосами или ногтями. У кого-то нет и этого. Как у Джаббера, оказывается, подвешен язык. С какой поразительной наглостью он жонглировал словами и подменял понятия. А ведь некоторые считали Джаббера не более, чем сумасбродным идиотом… Был ли он сумасбродом? Да. Но идиотом? Ни разу. — Но я не свободна идти туда, куда захочу. Не свобода вернуться домой. Не свободна выбирать: спать с тобой или нет. — Попрошу! Ты можешь отказать мне. У тебя есть такое право. — Но ведь ты все равно возьмёшь свое. — И чё? Это уже мое дело! Территория моей свободы. А твоя свобода — отказать или нет. Или даже сопротивляться. Только ты этого никогда не делаешь, — по хмурым прорезям на лбу можно было подумать, что он действительно огорчён. — Потому что я понимаю, что это бесполезно. — Но ты даже не пробовала. У Руми от Джаббера мурашки. Кажется, его невинная жестокость даже не проходит через фильтр саморефлексии: он весь подчинен своим желаниям, и они сжигают его в адском огне отсутствия смысла. Он зависим от удовольствий, но они не приносят ему ничего, кроме пустоты. — Ты сумасшедший, — томный, изнасилованный ужас вперемешку с восхищением. Восхищения была достойна целеустремленность Джаббера. Он упорствовал в своих дурных наклонностях. Как ни странно, из таких людей получаются неплохие верующие, которые всегда остаются на субботники, помогают священникам и строят детям веселые рожицы, развлекающие их. Агрессия Джаббера — лишь темная сторона монеты, на другой же, светлой стороне — бескорыстная преданность общему делу, грамотное целеполагание и воодушевление. Поняв все это, Руми стала относиться к вынужденному любовнику, как мать к сиротке. Она его жалела, а жалость, как-никак, форма любви. За эту-то привязанность к себе он ее обожал и презирал в равной степени. — Это ты сумасшедшая! Ничего не делаешь, чтобы стать счастливой, и только ноешь. — Я ни разу тебе не жаловалась. — А твоя кислая мина красноречивее слов. Ты так и не ответила на мой вопрос. Только попробуй уклониться от темы — и я тебя отравлю, — он гаденько хихикнул, но Руми понимала: он не всерьез ее запугивал. Он травил ее неоднократно, но она выжила. Умер только ребенок. — Тебе не понравится мой ответ. — А это неважно. И ты не можешь это предсказать. — Я думаю, что формулировка вопроса сомнительная. Для чего я живу? У меня нет личного смысла. Я верю в смысл общий для всего человечества. Даже небесников. Долг каждого — оставаться человеком вне зависимости от обстоятельств. Да, у каждого свое представление о том, что значит быть человеком. Но ведь с этого начинается индивидуальность и личный выбор каждого. Следование своему пути. И в то же время этот путь не оторван от остальных. — Мда, на твоём заурядном ответе отпечаток религиозного воспитания. Что нужно сделать, чтобы выветрить из тебя эту дурь? А, может, ответ в вопросе? — вслух размышлял он. — Выбить? Вытрахать? Выколоть? Выдернуть с корнем? А ты что думаешь? Видишь. Я даю тебе выбор. — Иллюзию выбора, — Руми считала эту поправку важной. При таких угрозах реальную свободу никто не предлагает. — Там, где свобода, никто о ней не говорит, потому что она так же естественна, как воздух. Там, где свободы нет, ею кичатся. — Ой, ну и что? — Джаббер легкомысленно пожал плечами и кивнул в сторону полуразрушенного города, который разграбил ураган. — Нам пора. Хватит тут валяться. С тобой говорить — насмехаться над временем. — Как ты можешь быть таким жестоким? — нехотя обняв рюкзак, Руми встала на ноги. Одежда ее уже вся была грязной, а лицо измазано. — А как ты можешь быть такой примитивной? — Если я примитивная, почему ты со мной? — Сам бы хотел знать, — вкрадчиво ответил Джаббер, но у Руми не было проблем со слухом. — Сейчас я с тобой, чтобы узнать. — Поэтому ты продолжаешь задавать странные вопросы и провоцировать на откровенность? — Откровенность? Да я видел тебя всю. Во всех позах. Ты уже передо мной нагая. — Но ты не видел мою душу. У тебя вообще нет такой возможности. Ни у кого нет. — А где душа живёт? В теле. Я видел твое тело даже изнутри. Следовательно, я видел твою душу. — Циничная логика, — не впечатлилась Руми и фыркнула. Она готова была зацепиться за бессмысленный разговор с мучителем, только бы не ощущать тяжесть рюкзака за плечами. — Это лучше, чем твоя одухотворенная припизднутость. — Я попрошу без оскорблений. — Где ты тут усмотрела оскорбления? Я вот вижу только факты. Вы, верующие, только ищите повод оскорбиться. — Много ли верующих ты знал? — Мне тебя по горло хватает. У Руми поспорить дыхалки бы не хватило. По крайней мере, сейчас. Если раньше Руми шла наравне с компаньоном, стараясь не отставать, то при входе в город она замедлила шаг, плетясь чуть позади. Это первый раз, когда она находилась в заброшенном городе. Надо признать, он выглядел заунывно-жутковато. Ветер, петляя по улицам и проходя сквозь щели между домов, напоминал песню печального барда. Темнело, холод опускался на плечи, одежда леденела. Руми поёжилась. Джаббер распахнул дверь наиболее уцелевшего двухэтажного здания. Судя по ободранным объявлениям, гардеробной и офису это здание раньше было чем-то вроде бюро расследований. — Переночуем тут, — бескомпромиссно заявил Джаббер. Руми, в общем-то, не возражала. Одно ей было неясно: почему в голосе Джаббера, когда он раздавал указания, по-прежнему слышалась уязвимость, замаскированная резкостью? Джаббер боялся, что она, кроткая Руми, бросит ему вызов? Это просто смешно. А, может, он подсознательно чувствовал ее жалость, и это бесило его, вызывало желание утвердить свою независимость? Руми организовала скромный ночлег на диване. Джаббера не видно. Она нашла его на втором этаже. Он задумчиво смотрел в окно. О чем он думал, смотря в темноту мертвого города? Она положила ладонь ему на плечо — от неожиданности он дернулся и замахнулся на нее кулаком. У Руми замерло дыхание, но она не уклонилась и не зажмурилась — привыкла к насилию. Джаббер закатил глаза, шумно выдохнул и отвернулся от нее. Знакомая горечь уколола сердце. Колени Руми, изможденные многочасовой ходьбой, стукнулись об пол перед Джаббером, обещая новые синяки. Сухие ладони развязали пояс на шароварах и стянули их до щиколоток вместе с трусами. Регулярное принятие ядов сказалось на эрекции Джаббера. Его приходилось долго подготавливать. Сначала смочить своей слюной, тщательно провести по всей длине и гладить так, чуть пощипывая отросшими ногтями, несколько минут; и только потом заглатывать. Таков был ритуал их оральных ласк. У Руми от жалости оттаяло сердце, призывно зазудело между ног — появилось желание. Она старалась — Джаббер даже загнулся от удовольствия — и укусила член Джаббера, хотя раньше не решалась — и он взорвался внутри нее. Сперма, конечно, не была вкусной, но и не противной; тем не менее, Руми проглотила, чтобы польстить Джабберу. — Блядство, — Джаббер откинул голову и не мог отдышаться. Со злым торжеством Руми смотрела на его часто вздымающуюся грудь, со злым. Он схватил ее волосы у затылка и оттащил прямо к стене. — Ах ты долбаная шлюха. Почему ты скрывала, как ты хороша? Джаббер — подумать странно! — почти плакал, нос сопел. Руми поняла причину лишь когда он вновь взял ее в привычной для него позе — сзади, как животное. Джабберу наслаждение добровольно доставил другой человек. Ему не пришлось прибегать к насилию, угрозам, манипуляциям. Даже несмотря на нечистую природу их взаимоотношений Руми отнеслась к нему по-доброму. Он не привык к искреннему проявлению привязанности, к самопожертвованию — для него это были лишь пустые слова, выдумки романтиков. Впервые за долгое время или за всю свою жизнь Джаббер лицом к лицу столкнулся с бескорыстием. Руми за добро получила зло — он бился об нее мстительно, накручивал ее волосы на свой кулак с такой силой, словно хотел выдрать. Она страдала, но не обижалась. Ее сопричастность с его болью помогала ей быть везде. Она не замыкалась в себе и в оплакивании своей незавидной доли, а плакала вместе с ним: ее сердце болело не столько за себя, сколько за него; все Джабберу показалось чужим, незнакомым, мир размылся из-за пелены недоверчивых слёз. Джаббер вынул член прежде, чем кончил. Раньше он всегда кончал внутрь — метафора к заполненности. Он заполнял ее своим семенем, которое не могло прижиться в ней. Он считал, что так унижает ее, ведь если каким-то чудом плод зародится, он долго не протянет, и Руми дважды станет убийцей. Но сейчас… сейчас все было по-другому. Никто из них не мог заснуть. У Руми предсказуемо ныли колени, низ живота, поясница, да и шея затекла. Руми прошла к Джабберу, подпирающему собой стену, и села рядом. Их плечи соприкасались. Он не вздрогнул и не отстранился. «Могу ли я считать это прогрессом?» — хмыкнула Руми. — Расскажи о своем отце, — на удивление он первым подал голос. Руми ожидала, что он отстраниться, испугавшись подлинной близости между ними. — А что, если я не хочу? — Захочешь. Джаббер соврал. Зачем было так цинично говорить про душу? Он ведь сейчас пытался узнать ее душу через разговоры. Она озвучила это. Он впервые ответил ей серьезно: — Ты чуть умнее, чем следует быть в твоём положении, и все же ты достаточно глупа, чтобы вслух спросить об этом. Я разочарован. — Я понимаю, что было бы разумнее промолчать. Но ведь ты ждал от меня проявления инициативы. Мое любопытство — моя инициатива. Удовлетвори его. Должен же и ты что-то сделать для тебя. — Я и так делаю для тебя больше, чем ты видишь. Ну да ладно. Понятия не имею, чего ты ждёшь. Очевидно, что ты меня раскусила. Я хочу узнать тебя, чтобы понять себя. — А зачем тебе понимать себя? — Отвратительный вопрос, который может поставить в тупик только тупицу. Зацени каламбур. — Ага, — вяло кивнула Руми. Джаббер стоял на своем: — Понять себя — значит понять свои желания. Я живу по по принципу: извлекай из всего удовольствие. Понимание себя — условие получения наивысшего наслаждения. — Но знающий себя человек никогда не будет счастлив. — Зато он будет удовлетворен. — Ты согласен, что счастье и удовольствие — это противоположные понятия? — Бляха, как ты меня заебала. Ты собираешься рассказывать или нет? — Неужели ты думаешь, что ответ на вопрос, почему я тебе нравлюсь, кроется в моем прошлом? — Это дважды два, куколка. — Опыт, через который я прошла. Мои травмы. Это то, что тебя интересует. — Да-да, — нетерпеливо гаркнул он. — Мой отец был хорошим человеком. Он меня спас во всех смыслах. Благодаря нему я родилась на свет. Руми все выложила без утайки. Она бы и не прочь соврать, но у Джаббера был нюх на ложь. За враньё она бы поплатилась. Но невозможно после того, что между ними произошло, врать. Это было бы осквернением искренности. — Джаббер? — Чё? — А кем был твой отец? — А это важно? — Для меня — да. — Не пизди. У тебя не получится, узнав меня, от меня сбежать. Ты уйдешь тогда, когда наскучишь мне. На тот свет. Так сильно Руми никогда не хотелось поиздеваться над другим человеком. Припомнить Джабберу блеск в его глазах — и посмотреть, как он смутится, будет оправдываться или просто врежет по челюсти. Но она держится за тонкую нить связи между ними и не предает ее минутным удовольствием от ироничной шпильки. — Ты не хочешь меня убивать. — А почему, если ты умрёшь, тебя должен буду прикончить именно я? — Я не умру раньше тебя. — Звучит как вызов, знаешь ли. Тут нечем гордиться. Я умру раньше всех. Это не для кого не секрет. — Все твои удовольствия за исключением меня грозят тебе смертью. Я твое единственное не экстремальное удовольствие. — И снова ты проговариваешь вслух вещи, о которых следовало бы умолчать. Даже если ты дохера умная, не надо это демонстрировать. — Ты так сильно хочешь умереть, если все твои удовольствия в итоге приводят к смерти? Получается, смерть — высшее удовольствие? Я — то, что удерживает тебя при жизни, и тебя это злит? Джаббер зябло повел плечами, хотя температура в помещении не понизилась. Что-то внутри него начинало шевелиться, и это что-то — не ультранасилие. В каждом человеке есть кусочек Бога. — Адреналин — сильнейший наркотик. А я наркотики люблю. Играя со смертью, учишься ценить жизнь. — Но это так банально. Это не твой случай. — Да что ты знаешь о зле? Зло банально. Не нужно наделять мои мотивы глубиной, которой в них нет. Я употребляю, потому что мне это нравится. Рискую, потому что кайфую. Обижаю слабых, потому что могу. Трахаю тебя, потому что хочу. Не потому что люблю. Или ненавижу за то, что люблю. А потому что хочу. Вот и все. — А если я влюбилась в тебя? — Значит ты умрёшь. Если смерть для меня, как ты решила, — наивысшая форма наслаждения, представляешь, какой оргазм я словлю, если ты сдохнешь? Да я обкончаюсь, наверное. С летальным исходом. — Ты просто омерзителен, — ласково, словно комплимент, поцелуй в щёку. Либо Руми привиделось в полумраке, либо Джаббер зарделся. — Ты всегда так делаешь. Задаешь вопрос, заранее зная ответ, а потом называешь меня мерзким. Ты гребаная лицемерка. — У жертвы и похитителя не может быть конструктивного диалога. — А ты считаешь себя жертвой? — Конечно. — Почему? — Ты берешь меня против воли. Джаббер закатил глаза. Сколько бы времени не прошло — ее аргумент оставался неизменным. — Ну, знаешь, в этом мире многое происходит против нашей воли. Не хочешь же ты сказать, что все это — акт насилия? Например, рождение. Ни ты, ни я не выбирали рождаться. Быть может, если бы был выбор, я бы вообще предпочел не рождаться. Рождение — насилие? Смерть, если человек к ней не стремится, тоже насилие. — Есть насилие сознательное и бессознательное. Ты сознательно насилуешь меня разговорами. — Эй, а общение со мной пошло тебе на пользу. Ты стала довольно откровенной, — Руми промолчала, но ее молчание было вопросительным: «Ты считаешь себя откровенным, но разве похоже, что я что-то знаю о тебе, когда ты обо мне — все и даже больше?» — Кажется, я понял, что мне в тебе нравится. — Надо же, — оживилась Руми, вцепившись в лицо Джаббера дотошным взглядом. — И что? — Ты настолько обычная, что это… необычно. А ещё ты везучая. — И что? — С тобой так скучно, что это бывает интересно! — Рада, что ты нашел свой приоритет в жизни. — Ты счастлива? — С чего бы тебе задавать мне такой странный вопрос? — Странный? По-моему, самый обычный вопрос для самой обычной девушки. Вот я всегда доволен! Но с некоторых пор мысль о том, что тебе больно, делает больно и мне. Это мне не нравится. Поэтому, думаю, нам нужно завязать. — Бедняжка, — Руми все-все-все, слушая Джаббера, про него поняла, — ты влюбился. В любой прихоти, если она благо, есть симпатия. Симпатия ко греху разрушает, но симпатия к добру исцеляет. Даже если на своих условиях — Джаббер спас Руми. Это был акт неосознанной, еще не пришедшей в его сердце любви. — Думаешь, я в тебя втрескался? — он все ещё сомневался. Он не понял себя так, как она — его, ведь человек — тайна не для себя, а для другого, следовательно, только другой эту тайну способен раскрыть. — Думаю. А ты считаешь иначе? Любовь — и правда сильная штука, раз даже у кого-то вроде тебя способна вызвать сострадание. — Ну и хуета, — присвистнул Джаббер. — Не без этого, — согласилась Руми. — Но зачем ты ставишь меня в известность, что решил… порвать со мной? Мы даже с тобой не были в отношениях. Нормальных, человеческих отношениях, в которых присутствует уважение и… — … и бла-бла-бла. Снова ты врубила зануду. Отвечая на твой тупой вопрос… я не знаю. Просто я подумал, что так будет правильно. Не весело, да. Но правильно. — Я ценю это, Джаббер. — Ой, заткнись. Твое мнение вообще никто не спрашивал. — А я не знаю, зачем мы здесь, — пьяно хихикнула Руми. — Зачем Зодил отправил нас сюда, Джаббер? — Не нужно тебе в наши дела вникать, — огрызнулся Джаббер. — Вникнешь — утонешь, потом ныть будешь. Кое-что найти нужно. Я искать буду завтра. Один. Ты оставайся здесь. Провианта хватит на два дня. Как найду или не найду то, что ищу — мы отправимся в город с тупым названием… мне туда не попасть, там барьер, но ты войти сможешь. Люди там сердобольные, приютят. Как-нибудь до дома доберешься. Остальным скажу, что ты мертва. Или сбежала. Это все равно не важно. — Джаббер… — Что? — Спасибо. — Если ещё раз скажешь такую мерзость — я тебя задушу. — Я к этому всегда готова. Этим ты меня даже не удивишь. Только теперь я знаю, что если ты меня задушишь, то удавишься сам. — Не льсти себе. — Это не лесть, а факт. Констатировать факты — это уже моя страсть. Убей за нее, умри за нее. Если Джаббер способен любить, то только в таких категориях. Руми поняла это, а потому выжила. И не просто выжила, а была спасена. Но не столько усилием ума, сколько усилием сердцем. Отец бы ею гордился. В момент прощения в нее вошел не сатана, как сказано в священном писании, а сам Бог. Руми поняла про себя две вещи: первая — она Бог. Вторая — дом не где-то там, а в ее сердце, поэтому она не хочет возвращаться в общину. В новом месте, где она обоснуется, все начнется с чистого листа. И все это стало возможно благодаря Джабберу. Добродетели нужен порок. Нужно на ком-то закаляться, отрабатывать свою святость. Утром, совершенно невыспавшаяся, Руми проводила взглядом Джаббера, отправившегося вглубь полуразрушенного города и поняла, что не нуждается в его опеке. Она чиркнула записку на клочке ткани своего оторванного рукава, оставила на заметном месте и, взяв рюкзак, ушла с чувством тяжелым, но светлым.