В гости к старой подруге

      Подплыв к берегу, Киллиан попросил Реджину спрятать «Веселого Роджера». Вокруг корабля тут же закружилась легкая вуаль света, и вскоре корабль стал выглядеть как обычная разбитая рыбацкая лодка, беспощадно оставленная временем в тихих водах. «Теперь нас не заметит никто», — с облегчением произнес он, глядя на безмятежный берег, который манил их тайной и приключениями. Киллиан хотел сразу пойти к лагерь и повести за собой остальных, но путь был долог и он не совсем знал в какой именно части Нетландии они сейчас находятся. Было решено сначала попробовать выйти на вершину ближайшего холма. Все последовали за Киллианом. Его плащ цеплялся за неизвестные растения, а взгляд выискивал в чаще огонёк чужого костра. Внезапно он остановился, дав отряду команду спрятаться.              — Слышите?       Его дыхание обожгло шею Эмме, которую Капитан прижал к сухой коре ивы. Откуда-то из мрака доносилось бормотание — то ли человеческий говор, то ли шелест приливных вод, несущих обрывки чужих снов.       — Вроде ушли, — тихо начал Бей, выходя из временного укрытия, — послушайте, здесь все упирается в веру. Без неё даже ваша магия — он кивнул в сторону Королевы, — не будет такой мощной, как у Пэна.       — У кого? — спросила шёпотом у брата Холли, но тот сделал вид, что не услышал вопроса. Это не осталось без внимания Эммы.       — За магию мы ещё посмотрим — Реджина демонстративно разожгла огненный шар, притворно целясь в Бея.       — Ладно, признаю, всё это вполне реально, — сделала Холли шаг в сторону, на этот раз она продолжила громче. — Признайся, Бей, я уже умерла в той аварии? Теперь я могу пойти с тобой?       — Вы ни коем образом не умерли, мисс, — показался в истинном облике Румпельштильцхен.       — Что? — неожиданно Холли почувствовала, что мелкая дрожь пробегает по спине. Она вдруг почувствовала неимоверный страх, расходившийся по всему телу словно электрический ток. Казалось, мурашки пробивали её насквозь. Холли сама не заметила, как по щеке медленно скатилась одинокая слезинка.       Она никогда не плакала. Вкус этой слезы — солоноватый и горький — навевал воспоминания о доме в Бостоне, о сделках и долгах, о новых поставках и старых клиентах. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось, будто тело впервые научилось дышать полной грудью. Холли попыталась отойти от отряда, чтобы прийти в себя, она вытянула новую сигарету из пачки, пытаясь понять, откуда пришло это странное ощущение. Ей впервые не хотелось курить. Девушка закрыла глаза и прислушалась к себе.       Слеза на щеке Холли стала ледяной. Перед ее внутренним взором пролетели обрывки: вовсе не крики брата, не звуки перестрелки в Бостоне, а тишина, разорванная хрустальным звоном, и тот мрак, что был по ту сторону лобового стекла, когда Холли попала в аварию, мрак был вовсе не черный, а густо-фиолетовый, живой и воркующий.       — Истинная вера — прекрасный проводник, — парировал Румпельштильцхен, делая шаг вперед, выбивая Холли из ее маленького мирка.       Его тень на бликах разведенного костра извивалась самостоятельной, костлявой жизнью.       — Магия здесь струится по руслам веры, как кровь по венам. А трещина в душе… — Румпельштильцхен провел пальцем по воздуху в сантиметре от лица Холли, чтобы костер вспыхнул с новой силой. — …такая трещина всасывает силу, как губка. Сквозь неё можно разглядеть много интересного.       Бей, присевший у костра рядом с Холли, тут же бросил на Тёмного оценивающий взгляд. Этот взгляд, острый как бритва, изучал своего отца, точнее то, каким он стал, куда завели его поиски «счастья».       Тишину прервали Эмма и Реджина, которые вновь начали ссориться. Казалось, что эти две женщины никогда не найдут общий язык. Настолько разными они были: как внутри, так и внешне. Однако у них нашлось что-то общее: ими руководила одна и единственная цель — спасти Генри из лап Питера Пэна.       — Если бы не ты, блондинка, мы бы сейчас не оказались на этом чертовом острове, — бурчала Реджина.       — Генри сам меня нашел. И ты это прекрасно знаешь, — не унималась мисс Свон.       — Да завалитесь вы уже! Там кто-то ходит! — Холли отодвинула ветку, чтобы показать им мальчика в лохмотьях, приближающегося к их замаскированному кораблю. Но не найдя ничего интересно, парень по всей видимости убежал прочь.       Мэри Маргарет и Дэвид тем временем решили разузнать побольше о месте, где находятся, поскольку местность была знакома только Бейлфайеру и Капитану Крюку, бывавших здесь давным-давно. И те сразу же предупредили о яде Мор-шиповника, рассказали о лагере и даже попытались нарисовать на песке примерный план острова. Все пытались разобраться в снаряжении и найти факелы.       Холли решила помочь Реджине, которая пыталась убрать признаки разведения костра. Всё вокруг казалось девушке до боли знакомым, голова кружилась от мысли, что здесь так просторно и прохладно, что днем можно будет искупаться, а если ради спасения Генри придется кого-то убить, то трупы можно сплавить по течению. Хотя и убивать подростков не было в ее планах, но такой вероятности она не исключала.       «Да и как вообще можно было поверить на слово в эту историю Генри?» — мысленно спрашивала себя Холли. Девушка до сих пор металась и сомневалась, что попала на страницы детских книг и её окружают сказочные герои, у нее стала складываться довольно логичная версия: всё, что было в Нетландии — это лишь промежуточное испытание на пути к смерти. Кто же знал, что смерть будет такой… волшебной?       Вера порой бывает слишком высокой ценой. Но чтобы не случилось, Холли всегда и безоговорочно верила брату. Это было их внегласным правилом. Холли понимала, что всегда будет маленькой сестрёнкой для Бейлфайера. Да, совместный бизнес сделал дело, объединил их, но и до этого Бей и его сестрёнка в любой ситуации были друг за друга.       — Ты курила сегодня, — тихо сказал Бей, не глядя на нее. Это был не вопрос.       — А ты считаешь мои сигареты, братец? — ее смешок прозвучал хрипло, притворно.       — Чую. Всегда чую. Будто в нашей старой квартире после… — он не договорил.       Старший брат был уверен, что Холли живёт свою лучшую жизнь: живёт в дорогой квартире, завтракает в хорошем ресторане, разъезжает на самых красивых машинах, да ещё и друзья сплошь и рядом уважаемые в обществе люди. В общем, связей у Холли было очень много. Бей восхищался ей, одного не понимая, почему она так часто курит. Бей курил только однажды, когда Эмму выпустили из тюрьмы. Ему было очень плохо в тот день, он хотел убить или умереть, поэтому пришел к Холли на «работу» за первой «тяжкой».       — Принцесса! — крикнул Киллиан, замечая, как Холли и ее брат уже несколько минут вглядываются в невидимый корабль. — Ром в каюте слева! Возьмите на дорожку!!!       — Спасибо, Капитан! — резко обернулась Холли.       — Идиот, — еле слышно ответила Эмма, закатив глаза. — Мы все пришли сюда за Генри! Значит должны держаться вместе!       — Да, и у меня уже намечен план, — сказал Румпель, подходя к группе. — Пора уже поквитаться с моим отцом.       — Не вижу в этом отличий от клада, который мы потом разделим! — не выдержал Крюк, повысив голос.       — Снова стал пиратом? Ром и красивая девушка в другой стороне, — Эмма сама не заметила, как сознательно решила задеть его.       — Я всегда им был, — наигранно-издевательски подмигнув ей, он прошёл вперёд. — Красивая девушка тут только одна…       — Так куда нам идти? — спросила Мэри Маргарет.       Реджина, скрестив руки на груди, презрительно фыркнула. Её обычно безупречная внешность была слегка растрепана, а в глазах горел знакомый огонек нетерпения.       — Так, я долго не выдержу. Я иду к Динь, оставшимся соболезную, — решительно настояла она, её тон не оставлял места для возражений.       Слова Реджины были резкими, как удар кинжала, но в них звучало и беспокойствие за Генри, который был всё ещё там, один на один с Питером Пэном.       — Я и Холли идём с тобой! — резко остановился Бей.       Реджина обернулась к нему и Холли, её губы изогнулись в беззвучном приглашении. Воздух сгустился, заряженный обещанием сохранить жизнь любой ценой, что пахнет не кровью, а солью на коже.       — Хорошо, тогда идём, пока я не передумала.       Реджина обернулась, ее взгляд скользнул по ним, острый и понимающий. Бей не отвел глаз от сестры.       Кивнув в сторону джунглей, все молча двинулись вперед. Джонс и Эмма обнажили мечи. Их ждала долгая прогулка. Отряд стал пробираться сквозь густые джунгли, где каждый шаг давался с трудом. Реджина бросила напоследок быстрый взгляд на Мэри Маргарет, которая с тревогой смотрела на Эмму. Она знала, что материнские чувства внутри Белоснежки сейчас бьют через край, но давить на Эмму — значит только оттолкнуть её.

***

      Давным-давно Нетландия теряла свою былую мощь. Этот морской воздух, всегда звонкий от смеха и звона клинков, теперь носил кисловатый запах тления и страха. Нетландия умирала, а Хоуп хоронила её, пританцовывая на могиле. Бею неприятно было наблюдать за тем, как его сестра медленно идет по наклонной. Лианы в северной долине Нетландии впивались в скалы, как кровеносные сосуды гнева, пульсируя в такт ярости Хоуп. Она не просто кричала — девушка исторгала ту боль, что копилась годами, превращаясь в холодное оружие, которым грабила чужие надежды.       Бей помнил не эту жестокую пиратку с глазами, полными колотого льда, а девочку, собиравшую светлячков в ладоши и мечтающую о доме.       — Я потерял тебя…       — Я никогда не была твоей, Бэй…       Хоуп убежала прочь, сейчас только долина зловещих лиан могла утолить ее гнев и слезы. Она кричала настолько сильно, что даже земля сотрясалась в лагере «Потеряшек».       Питер Пэн заметил это.                   Телепортировавшись к Хоуп, он тут же попытался ее успокоить. Но ее гнев был слишком силён. Он взял ее за руку и перенес подальше от лагеря и острова.       Так они впервые оказались в пещере Эхо. Воздух в пещере был густым и влажным, пахнущим сырым камнем и далеким морем. Стены, усыпанные светящимся мхом, пульсировали в такт яростному сердцебиению Хоуп. Питер все еще держал ее запястье — не хваткой, а скорее прикосновением, якоря в шторме ее эмоций.       — Отпусти! — ее голос, сорванный криком, ударился о своды и вернулся шепотом-призраком: «отпусти… отпусти… отпусти…»       — Стены всё слышат, — тихо сказал Питер, не отпуская. Его глаза, обычно сияющие озорством, теперь были серьезны, как глубины лагуны. — Эхо вынесет твой гнев. Только здесь можно говорить и слышать правду. Хочешь, чтобы Бей слышал, как ты разбиваешься?       — Нет… Он сказал, что…       — Я слышал, что он сказал. Тебе нужно двигаться дальше.       — Это невозможно! — Хоуп выдохнула, и ее дыхание, теплое и влажное, коснулось его губ. — Он везде. В каждой трещине этого проклятого острова.       Питер Пэн не отвечал. Вместо этого его свободная рука поднялась, и большой палец грубо стер слезу, скатившуюся по ее щеке. Жест был не нежным, а требовательным, будто он стирал не влагу, а чужое заклятье. Его взгляд опустился на ее губы, приоткрытые для следующего протеста. Тишина между ними набухла, как грозовая туча, готовая разрядиться гулом пещеры. Он наклонился так близко, что слова стали почти касанием.       — Тогда пусть Эхо запомнит не твои рыдания, а нечто иное.       Его губы почти коснулись уголка ее рта — обещание, вопрос, вызов. Он ждал. Ждал ее движения, звука, малейшего кивка, который превратит эту невыносимую близость в нечто большее. Пар от горячих труб окутывал их, как дымное ложе.       — А как вообще люди понимают, что пришло время двигаться дальше? — неожиданно для себя спросил Питер Пэн. — Ну, в вашем мире...?       — Я не знаю, Малькольм… Думаю, что однажды ты встретишь кого-то ещё и полюбишь его всем сердцем. И это будет означать, что ты пошёл дальше. Даже не осознавая этого.       — Меня зовут…       — Да, я понимаю, что тебя зовут Питер Пэн. Но после того, что ты мне рассказал. После всего того, что мы пережили… Послушай, ты можешь быть холодным, эгоистичным, неприятным человеком, но я все равно буду любить тебя. Я буду с тобой в самые темные времена. Я буду с тобой во времена, когда ты умираешь внутри, когда у тебя пропадет желание жить. Я буду любить тебя в то время, когда ты будешь забывать любить себя. Ты мой друг, наставник, и я верю тебе. Я верю в тебя, Питер Пэн. Я верю в твои силы, и я знаю, что это не конец…       — Ты не сможешь всегда в меня верить. Ты должна расти дальше… Без меня. Прости, Хоуп, но вечен тут только я. В Нетландии нет места взрослым, так говорила Тень.       — Это лишь означает, что второго шанса не будет, — ее голос, обычно звонкий, как колокольчик фей, хрипел от надрыва. — У нас есть эта жизнь, которую мы сможем прожить вместе. Неужели это так сложно — отпускать? Я не понимаю!       Она шагнула к нему, и теплоту ее тела он почувствовал даже сквозь морской воздух пещеры Эхо. Запах диких ягод и необузданной ярости — запах девочки, становящейся женщиной.       — Я только что сказала, что люблю тебя! Ради тебя я отказалась от поисков отца! Ради тебя я не общаюсь с братом! Я хожу на эти тупые ночные вылазки, но ты… Ты эгоист!       Ее удар в грудь был слабым, но от него содрогнулось все его бессмертное естество. Питер Пэн поймал ее дрожащую руку, и кожа обожгла ладонь, как раскаленный металл. Взросление было заразной лихорадкой.       — Ты всё потеряешь! Дело не в Сердце Истинно Верующего, дело в тебе! Оно всегда было в тебе!       — Нет! Мой остров — мои правила! Ты моя марионетка, я лишь позволял тебе управлять собой, подыгрывал, но пришло время открыть глаза — я никогда не смогу полюбить тебя настолько, насколько ты любишь меня. Усекла, куколка?       Он приблизился, и его пальцы, обычно легкие и быстрые, грубо впились в её подбородок, заставив встретиться взглядом. В его прикосновении не было нежности, только обладание. Дымка забытья, что всегда витала вокруг Питера Пэна, рассеялась. Хоуп увидела мужчину из плоти и крови, пропитанного горькой амброзией вечности и жаждой тотального контроля. Его дыхание обожгло её щёку.       — Сегодня на закате вы с братом вернётесь в Англию, — прошипел он, и в его голосе зазвучала тёмная, соблазнительная нота. — Но до этого… разве ты не хочешь узнать, каковы настоящие правила моей игры?       Его рука скользнула с её подбородка на шею, пауза длиною в удар сердца. Питер Пэн провёл своими грубыми пальцами по её ключице, медленно, оценивающе, будто намечая будущий маршрут для своих побед. Хоуп замерла, пойманная в ловушку между ужасом и предательским любопытством, что начало теплиться глубоко внутри. Он уловил эту дрожь — и уголок рта дрогнул в подобии улыбки.       — Боишься? Или… ждёшь? — губы Питера Пэна почти коснулись её уха, а свободная рука опустилась ниже, его ладонь неоспоримым намёком легла на её талию, притягивая Хоуп к себе.       Между ними не осталось ничего, кроме тяжёлой ткани и тысяч невысказанных обетов, которые он сейчас растоптал.       — Покажи мне, на что способна моя кукла, когда я дергаю за другие ниточки.       — Больной ублюдок!       Звериный оскал Питера Пэна упал на холщовую рубашку, препятствующую его планам. В следующую секунду разорвав ее, перед Питером возникла женская обнаденная грудь, и в нём заплясали те самые холодные отсветы — теперь смешанные с чем-то животным и голодным.       — Вот так-то лучше, — проворчал он, сгибаясь, чтобы принять в рот один из набухших, розовых сосков девушки.       Хоуп вскрикнула — не от боли, а от шока. Горячая волна ударила от соска до нижней части живота, заставив её бедра непроизвольно дёрнуться навстречу его ноге. Он засмеялся, звук вибрировал у неё на груди.       — Ниточки найдены, — прошипел Питер, обвивая языком набухший сосок.       Его рука наконец сдвинулась с её талии, скользнула под тёмную ткань, ладонь, изучая складки одежды, наконец, врезалась в голую кожу бедра. Его тёплые пальцы впились в прохладную плоть, безжалостные и требовательные. Они стремительно стали изучать территорию.              — Давай же, куколка. Покажи, как ты к себе прикасаешься, — опрокидывая голову девушки на холодные камни, он резко вошёл в неё.       — Питер… — выдохнула Хоуп, и имя на губах стало первым поражением.       — Тсс, — он прикрыл её полуоткрытый рот ладонью, лесной запах кожи заполнил её лёгкие. — Куклы не говорят. Они показывают и… чувствуют.       Его указательный палец провёл упруго по самому центру её напряжения, где всё пульсировало и горело, Хоуп выгнулась, как тетива лука. Внутри всё сжалось, а потом распалось на мелкие, острые осколки желания. Девушка потянулась к лицу Питера, но он всё еще держал ее волосы.       — Позволь мне запомнить тебя такой, — лишь сказал Питер, нависая над ней.       Вся Вселенная Хоуп Лии Джонс сузилась сейчас до единственной точки — туда, где кончики пальцев Питера Пэна все глубже и настойчивее вдавливали раскаленную кожу влагалища. Это была пытка, лишённая боли — одно чистое, выжигающее душу напряжение. В груди что-то рвалось и стучало, моля о пощаде, которую девушка не хотела получать.       — «Я не кукла», — яростно кричала мысль где-то внутри, но тело предавало её с дикой, постыдной откровенностью.       Бёдра сами собой двигались в такт его круговым, дразнящим движениям, а в горле стоял немой стон. Хоуп видела свой взгляд в его тёмных глазах — растерянный, мокрый, абсолютно раздетый. В нём не было насмешки, только сосредоточенная, хищная нежность, от которой становилось ещё страшнее и ещё слаще.       — Вот так… Чувствуешь, как всё внутри тебя замирает и ждёт? — прошептал он, и его губы коснулись её виска, вдоль которого струился пот. Его дыхание обжигало. — Ждёт разрешения. Ждёт, чтобы его сломали.       Его свободная рука скользнула вдоль ее вздымающейся груди, ладонь, шершавая от стрельбы из лука и бесконечной игры по вечерам, легла плашмя на плоский живот девушки.       Хоуп чувствовала, как внутри неё нарастает жар, пульсирующая волна, готовая вырваться наружу.       — Смотри на меня, — прорычал Питер Пэн, и Хоуп повиновалась.       В его глазах плясали искры, отражение её собственного желания и страха. Вечный Мальчик был диким, неукротимым, опасным, и Хоуп знала, что сейчас он может сделать с ней всё, что угодно. И она позволила бы ему.       Её тело содрогнулось в первой судороге оргазма, и Пэн вздрогнул вместе с ней, углубляя толчки.       Каждое прикосновение было и обещанием, и угрозой, смывающей последние опоры. Хоуп тонула в этом запахе хвои, морском бризе, запахе пота и чего-то дикого, что исходило от него. Питер Пэн не просто дотрагивался. Он читал её, как раскрытую книгу, где каждая дрожь, каждый прерывистый выдох были криком веры в их счастливый конец.

***

             Пока остальные переводили дух, Крюк сосредоточенно изучал горизонт. Нетландия казалась обманчиво спокойной, но пират знал, что это лишь затишье перед бурей. Генри был где-то там, в самом сердце этого зловещего острова, и каждая секунда, проведённая в бездействии, уменьшала их шансы на успех. Дэвид, однако, не слишком доверял указаниям пирата, он разрубил пару лиан мечом и, увидев небольшие просветы, углубился в заросли. Капитан Крюк последовал за ним, бормоча проклятия и ругая упрямство Принца. С каждым шагом листва становилась все гуще, а воздух — плотнее, наполняясь ароматами диких цветов и влажной земли. Перед командой внезапно открываются бескрайние просторы Нетландии, окутанные таинственным светом.       Пират настаивает обойти джунгли, предлагая перед этим отдохнуть и дождаться встречи с Генри, чьё присутствие кажется единственной надеждой в этом странном мире. Между тем деревья то и дело мелькали перед глазами, создавая головокружение.       — Ты тоже заметил, что рассвет так и не наступил? — проговорила Эмма Румпелю.       — Да, это странно. В прошлый раз день сменял ночь. Видимо, с островом что-то не так, — влез в разговор Киллиан и тут же замолчал, прокладывая им курс.              Джонс срубил несколько лиан, но, через пару шагов, естественный полог скрыл его из виду.       Проследовав за ним, все оказались среди деревьев, еще выше тех, что они видели в начале. Когда они поравнялись с пиратом, он наклонил рукой высокую траву и все выглянули за нее. В двух шагах от них начинался обрыв. В низине простирались такие же густые джунгли, застилая собой весь остров.       — Логово Пэна где-то среди них?       — Да. Среди Черных джунглей. Вот же разрослись с тех пор, как я был здесь последний раз — достав небольшую увеличительную трубу, Бей открыл ее зубами и оглядел ближайшие скалы.       — А что, здесь были зеленые полянки, по которым мило скакали пони? — съязвил Джонс скорее от усталости, чем от ненависти к их гиду.       — Соваться туда себе дороже. Лучше будет обойти их с юго-востока!       Маленькая группа шла сквозь густые джунгли, огибая остров по южной стороне. Вокруг было тихо, только изредка, вдалеке, удавалось услышать как переговариваются птицы. Темнота не пугала ни одного из них, глаза давно привыкли различать плохо протоптанную дорожку под ногами, но обманутый организм полностью потерял ориентацию во времени. Путь, который они проделывали чуть меньше часа, казался вечностью. Пока вдалеке не показался силуэт Генри. Все поспешили за ним, до конца не осознавая, что это очередная игра Питера Пэна.       — Ну приветик, герои, что вас привело в Нетландию?       — Где Генри? Что ты с ним сделал? — спросил первым Прекрасный Принц, обнажая свой меч.       Питер Пэн лишь взмахнул рукой, и лиана с шипами неожиданно соскользнула с дерева, едва не касаясь шеи Принца. Тот вздрогнул, но не отпрянул, чувствуя, как холодная зелень чуть касается его кожи, обещая не только угрозу, но и странную, колючую ласку.       — Я сделал из Генри героя. Такого же как и вы. Спасители, — усмехнулся Питер своим звериным оскалом. — Не беспокойтесь за него, у нас в Нетландии нет никакого зла. Только я, только веселье. А веселье требует… зрителей.       — Отдай нам обратно Генри или… — настаивала Мэри Маргарет, выпуская стрелу прямо в сердце Питера Пэна.       Стрела не коснулась его плоти — Питер поймал острый наконечник голыми пальцами, и сталь запела тонким, ледяным звоном. Его звериная усмешка стала шире.       — Или что, герои? Это мой остров! Здесь нет «или». Здесь есть только «да», — проговорил Питер Пэн, опираясь на ближайшее дерево.       Он был одновременно Вечно-юным мальчиком и монстром, сказкой и кошмаром. Вокруг героев шелестели листья, и из тени гремучих зарослей показались «Потеряшки» — их глаза, словно угольки, светились в темноте. Они словно были отражением власти Питера Пэна, его смертоносной армией.       Эмма стояла, сжимая рукоять ножа, её глаза, как два угля, сверкали в темноте. Сердце её колотилось, но не от страха, а от ярости. Она знала, что Генри где-то здесь, в этом лабиринте из теней и шепота. Взгляд Питера Пэна скользнул по ее фигуре с любопытством хищника, открывающего новую игру.       — Все взрослые здесь… такие напряжённые, — томно произнёс он, отстраняясь от дерева. — Хотите или нет, но у нас в Нетландии все любят играть по моим правилам. Чтобы вы тоже прониклись духом детства, предлагаю игру, — невольно натянул зловещую улыбку Вечный, приближаясь к Эмме, а та, не дождавшись конца разговора, быстро приставила меч к горлу Питера Пэна.       — Скажи, где Генри!       Эмма вздрогнула, но не отступила. Её дух был сильнее, чем страх. Она знала, что Генри где-то здесь, в этой беспросветной тьме, и она не уйдет, пока не найдет своего сына.       — Горяча как ваша дочь, Капитан, — усмехнулся Питер Пэн.       — Что ты знаешь о моей дочери? — проговорил Киллиан.       — Гораздо важнее что знаете о ней вы? — исподлобья взглянул на героев Питер Пэн. Он хотел было исчезнуть в дымке, но проговорил сквозь зубы. — Держите, горе-защитники. Это карта острова. Но чтобы прочитать, нужно ответить на вопрос, кто ты в душе, Эмма Свон.       Питер Пэн протянул сверток пергамента и растворился в дымке, «Потеряшки» также покинули героев, убегая, вероятно, опять в свой лагерь.       Эмма Свон, чувствуя дрожь в пальцах, развернула пергамент. Карта острова была перед ней — загадочная, как ее собственная душа. Но вопрос Питера Пэна висел в воздухе, тяжелый и пронзительный: «Кто ты в душе, Эмма Свон?»       Она закрыла глаза, пытаясь найти ответ в глубинах своего сердца. Эмма Свон была женщиной, выросшей в одиночестве, привыкшей полагаться только на себя. Но где-то внутри, в самой глубине, теплился огонек, который звал ее к чему-то большему.       «Я — Спасительница», — шепнула она, но слова звучали неубедительно. — «Я мать Генри», «Дитя чистой любви».       Но это было не все. Эмма чувствовала, что в ее душе скрыто что-то большее. Она была тем, кто мог сломать проклятье и изменить судьбы. Но кто она сама, когда все маски сняты? Эмма взглянула на карту и тихо вздохнула:       — Сирота.

***

      Тихая поляна, скрытая от глаз туманными ветвями, хранила холодок, которого не знала остальная часть Нетландии. Здесь, под сенью старого плакучего дерева, сидел сейчас Питер Пэн. Тишина в нем была не резвой, а тяжелой, словно металлические оковы.       Питер Пэн не заметил, как стал не один в этой удушающей темноте. Он пытался вырезать на дереве Дум еще одну метку, и Феликс увидел, как дрожит его рука — не от страха, а от яростного, невыплаканного отчаяния. В этих рваных и резких движениях была вся боль Вечно-Юного Мальчишки, наконец осознавшего, что некоторые раны не затягиваются волшебной пыльцой.       Фел невольно присел рядом, и старая кора дерева скрипнула под ним. Он хотел дотронуться до плеча своего единственного друга, но остановился, чувствуя исходящий от Питера холод — леденеющую ауру тоски.       — Я не нашел ее. Ни ее, ни ее мерзкого склизкого брата. Должно быть они пошли другой дорогой.       — Куда они пошли? — осторожно поинтересовался Феликс.       — Не знаю, — беспомощно ответил Питер. — Если бы я только знал, когда видел её в последний раз, что это наш последний раз, я бы постарался запомнить её лицо, её походку, всё… И, если бы я знал, когда в последний раз её держал за руки, что это — последний раз, я бы никогда не отпустил. А теперь…       Феликс молчал, давая Питеру Пэну время. Он знал, что слова утешения сейчас будут пустыми. Феликс видел, как боль искажает черты лица Вечного, как она выжигает в нем все, кроме отчаяния.       Наконец, когда ветер немного стих, Феликс продолжил разговор, его голос был полон сочувствия, но и горькой правды:       — Питер, она выросла. Возможно, она даже не помнит…       — Мне плевать, будь она даже седой старухой, я верю в неё, понимаешь? Я верю!       — Но что нам делать?       — Если она взрослая… Если она больше не верит… Идите к Динь с Девином, пока я навещу своего отца.       — Пэн, только пожалуйста…       — Феликс, ты очень мне дорог, но не смей никогда в жизни меня останавливать!       В словах Питера Пэна не было упрека, лишь твердая уверенность. Вечный был рожден для полета, для исследования, для того, чтобы бросать вызов неизвестному. И Феликс, несмотря на всю свою тревогу, знал, что это правда. Остановить Питера означало бы сломать его сущность.

***

      Давным-давно свист рассекаемого воздуха слился с хриплым дыханием Хоуп. Каждый её выпад — не просто атака, это воплощённая боль, выкованная в стали. Её клинок, продолжение гибкого тела, лился серебристой рекой, стремясь обогнуть защиту Питера Пэна, найти хоть какую-то трещину в его беспросветной душе. Только сталь против стали, клинок против клинка, тело против тела, чтобы боль от слов Питера была осязаемой.       Глаза блеснули знакомым ей наглым огоньком. Вокруг, тесным, дышащим кругом, стояли Потерянные Мальчишки. Их глаза, широко раскрытые, жадно ловили каждое движение, каждый стон бедной девушки, загнанной Питером Пэном в клетку. Они не болели за своего Короля, они не подбадривали Хоуп. Наоборот. Они пожирали зрелище. Их крики были не поддержкой, а солью на её раны, липкой и едкой «Бей её, Питер!»; «Смотри, как она дрожит!». Их азарт был острым ножом, вспарывающим последние иллюзии о братстве, о доме. Эти восторженные крики, горящие глаза Потерянных Мальчишек — они уже не видели в ней сестру, защитницу, живую душу. Они видели спектакль, кровавое представление для их вечной скуки.       «Хоуп! Хватит!» — голос брата, хриплый от отчаяния, прорезал воздух словно клинок. Она увидела его на мгновение — Бей, пытавшийся пробиться через стену азартных тел, его лицо было искажено не злобой, а животным страхом за нее. Этот страх был единственной искренней вещью во всем этом проклятом месте. Но ее брат одновременно стал и острым ножом в ее сердце — ведь Хоуп дралась не за победу, а за право вырвать их обоих из этой ловушки вечного детства, пахнущей теперь потом и жестокостью, дралась за дом, за их счастье, в частности за своё счастье с Питером Пэном, в котором Хоуп хоть на малюсенькую долю рассчитывала увидеть человеческую душу.       — Знаешь, почему на острове нет девчонок? — голос Питера Пэна, низкий и хриплый от сдерживаемой ярости, донесся до девушки.       — Почему? — прозвучал ее звонкий голос в ответ.       Питер Пэн метнул первым. Но не свой клинок. Его тело, словно тень, метнулось вперёд, обходя клинок пиратки. Его губы, пахнущие дымом и ложью, грубо прижались к её губам.       — Потому что вас легко отвлечь.       Питер коснулся своими губами девушку, совсем невесомо, будто спрашивая разрешение на вход в чужую обитель. Он слегка приоткрыл глаза и увидел в глазах Хоуп не ненависть, а глубокое, ледяное разочарование, которое резало больнее любого клинка. В её груди что-то рванулось — не желание, а яростная, обжигающая волна предательства. И в тот же миг, пока, ледяным огнём разливаясь по венам, теневой клинок впивался ей в плечо, левая рука Хоуп уже совершала ответное движение.       Лезвие, смазанное тёмным соком Моршиповника, скользнуло под его кожу как поцелуй смерти. Она увидела, как его глаза, секунду назад торжествующие, расширились от шока — не от боли, а от осознания. Осознания её непреклонной воли. Её дыхание стало прерывистым, в горле стоял ком от горечи и боли, а в глазах читалось: «Ты отнял у меня всё. Теперь я забираю твой следующий вздох».       — Что ты сделала?       — Доказала, что ты человек, — её шёпот коснулся его губ, смешавшись с горьким вкусом его лжи.       Он почувствовал, как крепость его одиночества рушится, камень за камнем, обнажая сырую, израненную плоть тоски. Его рука, всё ещё сжимающая её запястье, дрогнула, и он потянул её ближе — не для поцелуя, а для того, чтобы она ощутила дикий, неровный стук его сердца, тот самый ритм, который он годами пытался задавить.       — Питер Пэн никому не проигрывает, — заулыбалась Хоуп, отталкивая его от себя. — Никому, кроме меня! Знаешь, Питер, в чем твоя проблема? Ты считаешь, что если навести порядок жёсткой рукой, то всем станет жить лучше, а ты будешь и дальше неприступным королём, но эта дымка быстро пройдет, потому что рука начнет душить. А игнорировать это будет невозможно. Поэтому ты жалок. Поэтому ты проиграл.       — Думаешь, ты лучше меня?       — Да, я умею прощать. И я даю тебе это прощение, — сказала Хоуп, протягивая флакон с противоядием. — Не все люди хотят причинить тебе зло.       — Какая цена у твоего прощения? — откупорив маленькую бутылочку, произнёс Питер Пэн. — Хочешь стать Королевой? Станешь.       Его смех, обычно звонкий и беспечный, застрял в горле — горьким комом недоверия. Питер Пэн пристально смотрел на Хоуп, ища в её лице хоть намёк на ложь, на скрытый расчёт. Но находил лишь открытость, ранимую и бесстрашную. Его рука с флаконом дрогнула. Это прощение было страшнее любой битвы с Капитаном Крюком, потому что оно требовало сдаться. Сдаться и позволить кому-то другому увидеть все его чувства, которые так старательно Питер Пэн скрывал ото всех.       — Какой же ты идиот! Мне не нужен твой трон! Я хочу, чтобы ты перестал быть своим собственным затворником!

Пауза. Признание победы Хоуп.

Проигравший платит.

      — Мне… страшно, — выдавил он, и эти два слова стоили ему больше, чем все сокровища Нетландии и Семи морей. Питер Пэн наклонил голову, лбом коснувшись её плеча. Дрожь пробежала по его спине. — Что если я перестану быть злодеем? От меня ничего не останется…       Пальцы Хоуп вплелись в его спутанные волосы, твёрдо и нежно. Она чувствовала, как пульсируют его виски у неё под щекой — бешеным, потерянным ритмом.       — Я останусь.

***

      Домик давно забытой Феи когда-то стоял на одной из окраин Нетландии, но теперь он был немного заброшен. Он стоял на небольшой поляне, окружённой густыми зарослями цветущих кустов и высокими деревьями, которые, казалось, охраняли его от посторонних глаз. С первого взгляда домик выглядел как просто старый деревянный дом с шарообразной крышей, скрытой под мхом и плющом.       Ночью он выглядел ещё более таинственно и пугающе. Стена домика была действительно увита плющом, который теперь выглядел как зловещие зелёные щупальца, скрывающие все детали от посторонних глаз. Крыша, покрытая мхом, казалась частью окружающего пейзажа, словно сама природа слилась с этим местом.       — Запомни — никому не доверяй, — сказала Реджина, открывая магией деревянную дверь.       Ее голос звучал отстраненно, словно эхо из другого мира. В словах Реджины крылась горькая правда, закаленная годами выживания в этом проклятом мире Магии.       — Отлично, пока остальные в эпицентре шторма, ты решила прочитать лекцию о доверии! — ответила ей Холли, выбивая дверь ногой. — Я и так никому и ничему не доверяю на этом чертовом острове, кроме брата, естественно.       Холли сжала кулаки. Доверие — роскошь, которую она не могла себе позволить. Только брат, только его поддержка и вера были для нее якорем в этом бушующем море лжи и обмана. Шторм крепчал, и им предстояло выжить, полагаясь лишь на собственные силы и инстинкты. Остров ждал их, готовый поглотить в своей тьме.       — Холли, подожди, постой здесь, — остановил ее Бей. — Когда кто-то появится…       — Да ну нафиг, серьёзно? Ну пиздец, опять я нихрена не делаю! Может тебе лучше постоять на пороге, а?       — Холли…       — Да что? Эти заигравшиеся детишки тебе ничего не сделают! — девушка начала активно размахивать руками, убеждаясь, что им ничего не угрожает.       — Пожалуйста! — настаивал ее брат.       — Бей, я тебя очень люблю и уважаю, но, пожалуйста, не смей никогда в жизни говорить что мне делать, — настойчиво проговорила девушка, но тут же смиренно согласилась с просьбами брата, выхватив из его рук запасной клинок. — Иди уже! Догоняй твою Злую Королеву! — толкнув дружески брата в плечо, лицо Холли озарилось детской улыбкой.       Вскоре Бей исчез в домике и девушка осталась одна караулить вход.       Внутри дом выглядел ещё более заброшенным и холодным. В каждой комнате стояли пыльные горшки с ещё, к удивлению, не увядшими цветами. Стены были украшены выцветшими узорами, созданными с помощью древней пыльцы фей, но теперь они выглядели как призрачные тени прошлого.       В гостиной стоял старый камин, в котором недавно горел огонь. На полках вдоль стен теперь пылились книги с заклинаниями и магические артефакты, покрытые слоями пыли. Лишь мягкий ковёр по пути на кухню был чистым и уютным.       На кухне Фея хранила свои самые ценные ингредиенты для зелий. Здесь же стоял старый стол, за которым когда-то Фея творила волшебство, но теперь это место казалось пустым и безжизненным.       Все почувствовали себя не как дома, а скорее как в заброшенном склепе, наполненном магией и холодом. Они поняли, что здесь больше нет ни уюта, ни тепла.              Бей смотрел на безжизненные стены и видел другую картину: солнечную поляну, смех маленькой Хоуп и Динь-Динь, чьи пальцы заставляли цветы расцветать по взмаху руки. Он помнил запах мяты и тёплый ветерок её магии, который теперь казался сном.       В конце коридора стояла Фея, от неожиданности она быстро повернула голову. В её глазах мелькнуло что-то живое — острая, почти болезненная вспышка.       — Что вы здесь делаете? — Динь-Динь скользнула взглядом по двум темным фигурам, стоящим в проходе.              Крылья Динь-Динь, обычно переливающиеся всеми цветами радуги, теперь их не было и в помине. Без заклинаний и пыльцы они были не больше, чем красивые украшения, не способные поднять ее в воздух. Фея кралась, стараясь не скрипеть половицами старого дома, но каждая доска предательски выдавала ее местоположение.              — Ну здравствуй, Зеленая. Сколько лет, сколько зим? — прозвучал бархатный голос, раскатываясь в ночной тишине. Фигура склонилась над ней, отбрасывая длинную тень. — Я знаю, ты до сих пор злишься на меня…       — Реджина… — прошептала Динь-динь, узнавая в темной фигуре свою давнюю подругу.       — Здесь не только Реджина, Динь. Мы с Хоуп, то есть Холли, тоже здесь, — подоспел Бей.       — Хоуп здесь? Зачем ты её сюда привел? Почему ты заодно с ней? — вооружившись небольшим клинком, проговорила Фея.              Реджина была настроена решительно. Она понимала, что сейчас судьба ее сына зависит от помощи Феи.       — Динь, послушай, Питер Пэн забрал моего сына — Генри, — начал Бей.       — Моего сына, — поправила Реджина, закатив глаза. — Почему ты тут одна, Динь? Где твоя вера в свет? Нам очень нужна твоя помощь! Пожалуйста! — проговаривала Реджина, вырывая себе сердце, вручая Фее. — Если так меня ненавидишь, держи! Хочешь убить — убей, но спаси моего сына!       — Как бы я не ненавидела, Реджина, — сквозь зубы цедила Динь. — Твоя выходка испортила всю мою жизнь! Ты… Это всё из-за тебя! Если бы ты тогда не сбежала, ты хоть знаешь, какой бы стала?       — Слабой!       — Счастливой.       — Счастливой? — Реджина фыркнула, но в смехе прозвучала трещина. — Счастье — это ткань, Динь. Её ткут из компромиссов. Я выбрала парчу власти вместо простого льна семейного очага.       — Значит ты не любила его, иначе бы великая сила безрассудства охватила тебя… Ни одна Фея не смеет рассуждать или предсказывать, когда высокие чувства овладевают человеком! Простые люди, добрые горожане сбрасывают королей с престола из-за своей любви к ближнему. Из-за любви к Стране Чудес карточные колоды попирают смерть ногами и та бежит без оглядки. Ведьмы поднимаются в небо и бросаются в самый ад из-за любви к темной магии. А что сделала ты из-за любви к мужчине?       — Я отказалась…       — Ты побоялась, что отдашь ему всё. Каждый твой жест, каждую мысль. Даже ту ярость, что кормит твою магию сейчас, — закончила Динь, обращаясь к Реджине, протягивая ей сердце. — Я помогу, но не ради тебя и твоего сына, а ради Хоуп.       Со стороны лестницы послышался грохот шагов. Кто-то приближался к ним. Это была Холли, потому что где-то в темных зарослях послышался разговор двух мальчишек. Девушка хотела сначала притаиться и встретить в полной боеготовности их, но, вспомнив слова брата, решила не геройствовать и зайти в домик, чтобы предупредить Реджину и Бея о приближающейся угрозе.       — Бей! — шепотом звала Холли. — Реджина!       — Холли! — со слезами на глазах Фея подбежала к девушке, тепло обнимая ее.              Показалось на минуту, что весь мир остановился. Холли смотрела на Фею, и в ее глазах отражалась глубокая пустота, словно кто-то выжег все воспоминания, оставив лишь пепел.       — Простите, а вы кто? — голос Холли был спокойным, но в нём звучал отголосок растерянности.       Динь-Динь отступила на шаг, её глаза наполнились болью и нежностью одновременно. Холли молчала, её взгляд скользил по лицу Феи, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Внутри девушки будто что-то шевельнулось, словно старая рана начала кровоточить воспоминаниями.       — Ты плачешь? — взял её за руку Бей.       — Я… Неважно, — смахнула быстро слезу Холли, разворачиваясь к брату. — Там кто-то идёт.       Из угла, где висели связки сухих трав, донёсся первый приглушённый скрежет — кто-то пробовал на прочность оконную ставню.       — Они говорили, что нужно узнать у Динь местоположение какой-то Хоуп, — говорила Холли, всё еще ничего не понимая.       — Хоуп? Это плохо, — Динь, еле сдерживая слёзы, подошла к Бею. — Нужно бежать отсюда!       А Реджине оставалось лишь безмолвно смотреть на них, не понимая, почему нужно так срочно уходить. Только она хотела спросить, как увидела краем глаза фотографию на стене, обвязанную палочками со жгутом. Там была Динь, Бей, Питер Пэн, по-видимому маленькая Холли и много остальных «Потеряшек». Они радовались и смеялись. Похоже, им было очень весело.       Пазл в голове Реджины начал складываться постепенно.       — Тут есть запасной выход? — сообразил Бей, рассматривая стены.              — Да, да. Он там, за книжным шкафом, — быстро ринулась Динь к дальней стене.       — Боже, как банально! — закатила глаза Холли, подбегая к книжному шкафу и пытаясь его сдвинуть. — А сколько лет им не пользовались?       — Лучше этого не знать, — неловко улыбнулась Фея.       — Я не уверена, что эту громадину можно беззвучно сдвинуть…       — Да Боже, Реджина, ты серьёзно? Толку тогда от твоей тупой магии? Герои, блин, меча и магии! Всё время говорите, как вам плохо, что в вас не верят. Но вот Нетландия, мир, построенный на вере, посмотрите на себя. Да вы сами в себя не верите, а просите помощи! — говорила Холли, сдерживая своё недовольство.       — Холли! — окликнул её Бей.       — Как же ты меня раздражаешь! — крикнула в ответ Реджина.       — Раздражайся сколько хочешь, но сдвинь этот блятский шкаф!       — Холли! — снова попросил Бей быть тише.       — Сама не попробуешь? — воскликнула Реджина, пытаясь беззвучно сдвинуть шкаф.       — Я не верю в эти ваши фокусы! Я не верю ни в магию, ни в суперспособности, ни во что, только сила имеет значение, оружие и книги. Но если мы с Беем шибанём с разбега этот шкаф, это сто процентов услышат все! — резко стукнула по шкафу она.       — Холли! — громче произнес Бей.              Слезы непроизвольно начали течь из глаз девушки. Бессилие сковывало движения, тело не слушалось. Перед глазами всё поплыло, и последним, что она увидела, было его лицо, искаженное то ли улыбкой, то ли гримасой. Холли упала в обморок.       В этот момент дверь предательски открылась, впуская в дом двоих Потерянных Мальчишек. Отвлекая их внимание небольшой иллюзией, наши герои выиграли еще пару минут.       За это мгновение удалось сдвинуть книжный шкаф. Дерево скрипнуло, глухо поползло по полу, открыв чёрный провал потайного хода. Прах веков пахнул сыростью и страхом. Бей подхватил на руки Холли и они вместе покинули домик, две тени следом скользнули в пасть темноты. Как только они вышли из тоннеля Реджина поравнялась с Беем и Динь, чтобы узнать, почему они так позорно сбежали из домика, а не взяли в плен Мальчишек и даже не узнали про лагерь.       — Это слишком опасно. Если Пэн узнает, что Холли здесь, если она всё вспомнит, то защищать надо будет нас, — тихо проговорила Динь-Динь, её взгляд стал еще более мрачным.       Реджина промолчала, понимая, что в этих словах есть доля правды. Воспоминания — страшная сила, особенно в руках обиженного ребёнка. И последствия могут быть непредсказуемы. Ей оставалось лишь надеяться, что они смогут пережить то, что их ждёт.

***

      Лишь утром Хоуп решила навестить брата и рассказать, что Питер Пэн сможет их вернуть обратно в Англию.       Бей смотрел на неё, и его лицо, такое твёрдое и замкнутое, вдруг дрогнуло. В его глазах вспыхнула искра — не детской радости, а мучительной, болезненной надежды, что обжигает сильнее любого отчаяния. Он прижал лоб к ладоням Хоуп, его тело содрогнулось от беззвучных рыданий, которые копились годами. Питер Пэн уже предупредил, что они с Хоуп покидают остров на закате, но Бей хотел узнать об этом со слов сестры.       — Я знаю, Хоуп, — прошептал он, голос сорвался в надтреснутый шёпот. — Но я боюсь, что это ещё один его розыгрыш. Хоуп обняла его, чувствуя, как каждое её слово сейчас — это якорь, клятва, высеченная в камне.       — На этот раз нет. Это не игра. Мы возвращаемся домой.       Как оказалось, Питер Пэн уже предупредил всех, что Хоуп сегодня же покидает Нетландию. В своей, конечно, манере, но предупредил.       «Потеряшки, ваша мама больше не придёт! Она больше не вернется к вам!» — лишь смог провозгласить он на весь лагерь.       Глаза Хоуп тут же наполнились слезами, но она не дала им вырваться наружу. Она смотрела на Тень, которая становилась всё ближе, словно огромная тёмная рука, протянутая, чтобы забрать её. Она чувствовала, как боль внутри неё растёт, как будто кто-то вырывает её сердце из груди и бросает в бездну.       «Мама», — прошептала она в последний раз, и её голос был настолько тихим, что его мог услышать только ветер.       Тень накрыла её, и Хоуп почувствовала, как мир вокруг неё исчезает, оставляя только пустоту и боль. Но в этой пустоте она всё ещё чувствовала слабый отголосок любви, который терзал её душу ещё сильнее.              — Тень, оставь нас на минутку, — на горизонте возникла Динь, вырывая Хоуп из темных объятий Тени.       — Динь! Динь, прости пожалуйста, мы с братом улетаем в Англию, к своей семье!       — Я знаю, Хоуп. Послушай, я должна кое-что сделать… И перед тем, как это сделать, мы должны попрощаться.       Хоуп почувствовала, как тепло магии Феи обволакивает её мысли — не грубо, а с бесконечной, пронзительной нежностью. Это было похоже на то, как кто-то бережно стирает надпись с любимой страницы, оставляя лишь смутное впечатление о чернилах. Воспоминания вспыхивали и гасли: смех среди лиан, полёты над лагуной, шёпот Питера Пэна о том, что время здесь не властно.       — Зачем? — выдохнула Хоуп, цепляясь взглядом за сияющий силуэт.       — Потому что помнить о нас — значит вечно горевать по дому, которого больше не будет, — в глазах Динь стояла вселенская тоска. — А я не вынесу мысли, что ты страдаешь. Пусть остатки моей магии заберут твою боль.       Магия текла, как река, унося Нетландию. Но в самый последний миг Динь сделала нечто запретное. То, что они не обговаривали с Беем. Она не стёрла все воспоминания о Нетландии. Она оставила семечко — не образ, не имя, а чистое, ничем не окрашенное чувство. Чувство дикой, безудержной радости. Одинокий бриллиант в пепле воспоминаний.       — Когда в твоей жизни будет по-настоящему счастливо, — прошептала Динь, касаясь её лба в последний раз, — ты почувствуешь эхо. И, возможно, подумаешь, что это просто ветер.       — Бей, начинай читать! — скомандовала она, не вызывая подозрений.       

Когда по воле странника чужого,

Проклятье вознесли уста греха,

Тогда часы в пещере древней

Пошли считать время конца.

      Сознание Хоуп рвалось на части, пытаясь удержать хоть что-то — запах волшебной пыли, шепот ветра в кронах Древа Дум, тепло рук Питера Пэна… Но тень пожирала всё, оставляя лишь смутное чувство потери, которое разрывало грудь.       — Почему?! — её крик растворился в пустоте.       Динь отвернулась, а Бей еще крепче сжал плечо Хоуп.              — Это всё ради тебя, Хоуп.              Бей снова продолжил читать заклинание.

Но эта ночь не будет длиться вечно,

Когда сердце станет человечно,

Истинно Верующим станет тот,

Кто и без магии уверует легко.

И будет день в Нетландии как прежде,

Но Вечный позабудет о надежде.

             — Никто не говорил, что будет легко, — голос Бея был твёрд, но в глазах читалась боль. — Поверь, я потерял отца из-за магии, я не хочу потерять и тебя.       Хоуп чувствовала, как её сердце разрывается на части. Как она может быть счастлива без них? Без Питера, который учил её летать, без Динь, которая всегда была рядом, без «Потеряшек» и без этого мятежного духа приключений?       — Я никогда не смогу… — её голос сорвался, и она почувствовала, как горячие слезы катятся по её щекам.       Динь обняла её, её руки были мягкими, но цепкими, как лозы, которые не отпускают свою добычу.       — Ты сильная, Хоуп. Ты переживёшь это.       Но Хоуп уже не чувствовала себя сильной. Она чувствовала, как Тень охватывает её всё сильнее, как паутина, которая медленно душит. Она знала, что скоро всё закончится. Но что останется?       И тогда она почувствовала его. Питера. Его присутствие было таким же реальным, как воздух, который она вдыхала. Хоуп сопротивлялась как могла, ее вены становились чёрными. Она верила до самого конца, что ей помогут. Но Нетландия уже не та, что раньше. Питер Пэн не позволил бы ей остаться.

В Нетландии никогда не было места взрослым

      — Прости, моя маленькая, мне так жаль, но тебе здесь не место. Отныне я нарекаю тебя Холли в память о том вечнозелёном дереве, у которого мы с тобой учились магии, — со слезами на глазах воскликнула Динь, подзывая Тень.

Жить без надежды Нетландия будет,

И увядать день ото дня.

Покуда сердце,

Что истинно поверит,

Забыто будет на века.

             — Поверь, Динь, в нашем мире мы будем счастливой семьей, — проговорил Бей, обнимая свою старую подругу на прощание.       — Надеюсь, она будет счастлива! — грустно улыбнулась Фея, целуя в лоб девушку без сознания. — Она заслужила свой счастливый конец…       Последним уходило чувство любви — то самое, щемящее и тёплое, что она связывала с Питером. Наверное, это была не любовь, а потребность в ком-то рядом. Оно отслоилось, как старая кора, обнажив под собой холодную, гладкую пустоту. Холли закрыла глаза. Когда она снова их откроет, она будет смотреть на мир чужими, взрослыми глазами.       Так и исчезла Хоуп Лиа Джонс. Но её тело продолжало всё помнить. Мускулы на руках напрягались, будто привыкли сжимать рукоять меча, а не кружку с какао. На запястье проступали слабые, извилистве следы, похожие на корень ядовитого плюща — остаток Чёрной Тени.

***

      Ветер выл, обвивая столь юные тела странников. Питер и Генри стояли над бездной. Запах сосны и влажного камня смешивался с чувством адреналина.       — Мы пришли — вытянув руку назад, Питер остановил мальчика у края. — Дальше пока нельзя!       Генри, наконец, увидел, что оба оказались на самом краю обрыва, откуда открывался бы дивный вид на просторы Нетландии, если бы не всепоглощающая темнота, заполонившая остров.       — Зачем мы здесь? — поинтересовался Генри. Пэн лишь молча снял с шеи небольшой кулон, заполненный песчаной крошкой.       — Это пыльца феи?       — А ты осведомлён лучше, чем я думал.       — В моем мире ты — сказочный герой. Все, кто смотрел мультфильм знают: чтобы взлететь нужна пальца и вера в волшебство.       Было видно, что Питер смутился. При всех его чертах, глаза, будто существовавшие отдельно, выражали непонимание.       — В моём мире не было место для сказок… Только суровая реальность. Я не стану трудиться над объяснениями, раз ты всё и так знаешь.       С этими словами он протянул мальцу открытую склянку. Как только она оказалась в его руке, Пэн, без промедлений, толкнул его с обрыва и тут же последовал за ним. От страха Генри чуть не потерял сознание. Холодный воздух бил по щекам, а желудок сжался, боясь разорваться от удара.       Питер проследил за мальчиком, который полетел вниз. Казалось, что именно сейчас Генри взлетит, но…       Чудо не произошло.       Питер Пэн схватил Генри за рубашку, остановив падение в нескольких метрах от острых скал. Мельчайшие золотые искры хоть и окутали Генри, но ничего не произошло. Питер Пэн взмыл снова в воздух, чтобы поставить Генри обратно на край обрыва. Мальчишка упал на землю, тяжело дыша. Он смотрел на Питера, пытаясь понять, в чем именно заключалась вера. В его глазах больше не было прежнего восхищения, только настороженность и страх. Но вера сильнее любого страха, вера — это не просто слова. Это то, что живёт внутри. Даже когда всё вокруг рушится.       В памяти Генри всплыли все те истории, что он слышал о Нетландии — о летающих детях, о феях, о вечном празднике. Но здесь не было ничего похожего. Только тьма, холод и Питер Пэн, который выглядел вовсе не героем.       — Пророчество говорило об Истинно Верующем Мальчишке! — Питер Пэн стоял перед ним, его тень, отбрасываемая слабым светом звёзд, казалась неестественно длинной. — Я не мог ошибиться, это невозможно!       — Я же говорил. Я не верю, я просто знаю. Может быть Нетландия умирает потому, что такие, как ты, забыли, как чувствовать. Все живут здесь по твоим законам, смотрят на ночное небо, играют каждый день, следят за пиратами. Но никто не верит. Ты тоже не веришь. Поэтому и я не полетел. Потому что это бессмысленно!       Пэн присел на холодную траву, его взгляд был холоден и расчетлив.       — Это конец. Ты не веришь, — шепотом констатировал он, скорее утверждая, чем спрашивая. — Ты знаешь сказку, но не чувствуешь её. Пыльца феи лишь катализатор, искра, разжигающая пламя веры. Без веры магия остаётся… мертвой.       Генри подошёл к Питеру Пэну, протягивая ему ладонь. Тот с горечью поднялся, осознавая всю беспомощность своего положения. Генри продолжил:       — Верить во что? В тебя? В Нетландию? В магию?       Питер покачал головой в ответ.       — Я не знаю. Просто верить. Здесь, в Нетландии, вера — это воздух, которым дышат. Без неё ты лишь тень, обреченная на падение…       — Значит моя вера — это не та вера, которая нужна Нетландии.