Свидетельство о смерти №11

      — Пей до дна! Пей до дна! — на весь пустой ресторан звучал звонкий женский голос.       Тамашикава не донёс до рта свою стопку саке, так как с немым удивлением уставился на то, что происходило прямо напротив него.       — Тамаши-кун, не смотри так! Лучше поддержи Хигуруму!       Похоже, единственным человеком, которому сегодня было весело, являлась Асако. Она сидела во главе накрытого длинного прямоугольного стола, скопив вокруг себя несколько пустых стаканов и гору тарелок, измазанных в оранжевом соусе или жире от супа. К еде на другой стороне стола никто не притрагивался. Стол просто ломился от этой яркой, тяжёлой пищи… Жёлтые обои заведения в углах покрылись пятнами, растёртыми от кетчупа и невыводимыми жирными. С кухни доносился тошнотворный запах готовящейся рыбы, который ни Асако, ни Хигурума не замечали. Эти двое также не замечали метровых слоёв пыли под дальними столиками и покосившейся вывески снаружи. Тамашикава был готов поставить всё на то, что даже грязно-жёлтые обои кажутся этим двоим янтарными.       Время даже и не думало близиться к полуночи, как назло тянувшись особо долго. Впрочем, ради того, чтобы увидеть гения проспорившим, идти сегодня сюда стоило. Хоть что-то весёлое. Асако была странной и шумной. Вечно во что-то ввязывалась, постоянно с кем-то спорила… это её обычное состояние. Но вот вечно холодный Хигурума, которому всегда было на всё наплевать, кроме его треклятых уголовных кодексов, сегодня удивил Тамашикаву, когда слишком легко согласился на спор с Асако. Она, само собой, удержала на лбу салатницу, сделав так три круга вокруг стола, и заставила Хигуруму, как проигравшего, выпить пол-литра пива.       Асако радостно захлопала в ладоши, а Хигурума со своим вечно недовольным лицом прокашлялся, отодвинул пустой стакан и съел кусочек говядины.       — Не морщи лоб, Тамаши, — Асако ткнула пальцем в его голову. — Лучше улыбнись! Когда мы ещё так втроём соберёмся?       — Когда ты в следующий раз решишь устроить встречу выпускников. — Тамашикава взглянул на руку со стопкой, так и продолжавшую быть поднятой. Взгляд сам собой зацепился за наручные часы. Местами поцарапанные, но абсолютно чистые часы, на обороте которых было написано «моему другу, что всегда держал глаза открытыми», показывали только восемь. Мужчина осушил стопку.       — Э, не-ет! В следующий раз у остальных не будет неожиданных ночных смен, больных до смерти родственников, сломанных ног и прочего. Следующий раз не будет таким же, как этот! Когда ещё “Три короля Конституции” соберутся вместе, а?       “Три короля Конституции” — это самое дурацкое прозвище, которое могли дать им троим их однокурсники. Да, они были тремя лучшими студентами на всём курсе. Командные проекты они делали всегда вместе. И когда “Три короля Конституции” работали в тандеме, никто не мог их победить. Так было для всех. Все считали их друзьями.       Тамашикава сдержанно улыбнулся, чтобы не обидеть Асако, и ответил:       — Только если случится Судный день и нам придется стать адвокатами девяти миллиардов людей.       — О Боже, только не это! — взмолилась Асако. — Я вообще-то завязала с этим. Может, вы без меня справитесь?       — Тогда мы провозимся с этим в полтора раза дольше… Неужели ты настолько ненавидишь нас, Асако-чан?       Асако на это наигранно всплакнула, сказала, какие нынче жестокие адвокаты, но согласилась в Судный день разгребать дела трех миллиардов человек в попытке получить льготы к своему собственному делу.       — Да ты расчётливая, — усмехнулся Тамаши.       А Хигурума спросил:       — Почему ты ушла, Асако?       — А это не очевидно? — Она вскинула голову, почесала шею и поправила очки. Она не планировала продолжать, но увидела два заинтересованных взгляда и в конце концов пояснила: — Меня это всё достало. Я лучше буду втюхивать людям ненужные им пылесосы, чем ещё хотя бы раз выслушаю их жалкие оправдания.       Асако, также как и Хигурума и Тамашикава, работала адвокатом над уголовными делами. Потом, по её словам, ей надоела ложь подсудимых и их желание казаться лучше, чем есть, и она сменила сферу юридических дел. Но и там ей не зашло. Она часами слушала одинаковые истории супружеских пар, спорящих о метрах в квартире, слушала типичные истории вандалов и мошенников, и наконец Асако уволилась, уйдя в маркетологи.       — Они из меня высосали буквально все соки! Кстати о них, Хигурума, ты знал, что ты энергетический вампир? Мне на тебя ещё давно Камицу жаловалась! Трудоголик чёртов… Постарайся хотя бы Шимидзу уголовными делами не замучить, ладно? А то от тебя так все ассистенты сбегут. Э-эх… завидую Камицу-чан, она себе кафешку открыла… О! Точно! Тебя же хотели повысить! — она вновь обратилась к Хигуруме. — Ну что, Йошидзава-сан уже сделал тебя судьей? Или это был сюрприз и я зря сболтнула?       — Нет, он уже говорил мне об этом…       — Тогда поздравляю! Ха-ха, если я случайно кого-то убью, ты же не будешь со мной слишком строг?       Мужчина нахмурился. Он бы сказал про то, что в этом случае будет являться заинтересованным лицом, но знал, что Асако сама всё понимает. Тамаши же подумал о том, что такой, как Хигурума, никогда бы не скинул пару лет только за знакомство.       — Я отказался.       — А? Вот как…       Тамашикава не был удивлен. Так было всегда. Хигурума всегда был таким заносчивым.       — Что ж… после того, как ты отказался поработать частным адвокатом в конторе друга Йошидзавы-сана, этого следовало ожидать. И… О! Тамаши, ты же там как раз работаешь! Каково это работать частником с государственным начальством? Тебя там не сильно гоняют?       Тамашикаву туда приняли только потому, что Хигурума отказался работать частником. Хигурума всегда был лучшим. Во всём. Когда Тамашикаве требовались бессонные ночи для подготовки к сессии, Хигурума мог слёту сдать всё. Он был гением. Ему предлагали лучшую работу, но он всегда, такой гордый, отказывался. Тамашикава знал, что Хигурума считал себя выше их всех. Как иначе можно быть таким безучастным. Ещё и всё время делал вид, что держит глаза открытыми, что он весь из себя такой праведный, за справедливость. Тамашикава чуть прямо там не засмеялся. Он знает, знает, знает. Он всегда чувствовал эту ложь в Хигуруме! Он уверен, что продать своё хвалёное правосудие может даже Хигурума. Надо лишь знать цену вопроса…       — Нет, Йошидзава-доно и Мураками-доно — замечательные люди. Прекрасное начальство, — ответил Тамашикава с милой улыбкой.       — Ну и отлично, — Асако хлопнула в ладоши и вновь перевела тему: — Жаль, что ты всё же не согласился. Из тебя вышел бы прекрасный судья.       Она встала, взяла вилку и начала ей размахивать, как молотом, пародируя Хигуруму-судью, с криками: “Order!” “Silence!” “Death sentence!”       Асако — та ещё лицемерка. Всё время выражает свое глупое участие, хотя ей всегда плевать на то, что другие чувствуют на самом деле. Взрослая баба, а ведёт себя как дитё малое. Тамашикава даже не знает, зачем он сегодня согласился прийти. Он смотрит на хохочущую Асако, на Хигуруму, который постоянно корчит из себя саму серьёзность и пафосность, смотрит и думает, как же здесь душно. Жирные жёлтые стены, закрытые окна и пар отвратного варёного мяса. Ему тошно. Он смотрит на блестящую салом еду, смотрит снова и снова на них, и ему противно.       — Смотри только не ступи на тёмную дорожку, как наш дорогой сенсей, — едко замечает Тамашикава и гадко улыбается, но, взяв себя в руки, невинно, с самым тёплым взглядом добавляет, оправдываясь: — Я действительно за тебя волнуюсь. Наш сенсей тоже любил говорить про открытые глаза. Но все мы помним, чем это кончилось. Ты единственный с ним постоянно спорил, но вместе с тем, мне кажется, ты больше всех на него походил. Те же идеалы. Но он их предал. Береги себя, Хигурума-кун.       Пьяный взгляд Асако уставился на Тамашикаву, но быстро переместился на еду, которая явно выглядела привлекательнее тридцатишестилетнего мужчины. Хигурума, вечно носивший это уродское выражение лица, сощурился, задумался, а потом ответил:       — Не беспокойся на этот счёт.       — Себя беречь надо, — с набитым ртом согласилась Асако, запив сакэ. А потом посмотрела на входную дверь и крикнула: — Да ладно! Это ж Мацуда!       Тамашикава обернулся. К ним неуверенно подошёл мужчина с красной подарочной коробкой, перевязанной блестящей золотом лентой.       — Асако-сан, — он поклонился, — поздравляю вас с днём рождения! Живите хорошо, безбедно, и чтобы у вас всё получалось. Простите, что не смогу остаться, у меня дела. Ещё раз с днём рождения!       Асако замерла, не донеся до рта суши. Тамашикава вынужденно переглянулся с Хигурумой. Асако медленно положила палочки и сказала:       — У меня день рождение зимой, Мацуда. Ты идиот. Очень рада видеть тебя на встрече выпускников.       Мацуда раскраснелся и принялся извиняться. Тамашикава прикрыл глаза. Ему определённо не нравилось всё. Абсолютно всё. Как же он устал…       — Тамашикава-сан, тогда вы возьмите подарок. Там косметика всякая, девчачьи крема и гели для душа. Я думаю, вашей дочери это должно понравиться.       Тамаши механически принял коробку, не заметив, как Асако больно стукнула Мацуду под рёбра. Тамаши видел перед собой эту чёртову коробку, с обёртки которой на него презрительно смотрело бесчисленное число плюшевых мишек. Он также заметил, как Хигурума со своим похуистическим злым лицом хотел что-то спросить, но Асако, стукнув и его, подскочила со словами об уже оплаченной еде, которая пропадает. Она припахала этих двоих раскидывать еду по коробкам, чтобы унести собой, а Тамашикава, с минуту посидев, спрятал коробку в пакет и пошёл помогать упаковывать нетронутую еду.       Они шли по пустой улице. Мацуда помогал Асако тащить пакеты. Было жарко, и Тамаши почувствовал себя как у ёкая в духовке.       Вскинув голову, увидел лишь чёрную, беспроглядную бездну. Звёзд не было видно. Как бы он ни всматривался, ни мечтал взглянуть на них вживую, их не было.       — Прости.       Тамаши, оторвав мысли от неба, вернулся на эту асфальтированную улицу. Он посмотрел на Хигуруму, чьё лицо на мгновение показалось ему не таким заносчивым.       — Прости, что не знал… И что не пришёл тогда.       Тамаши махнул рукой.       — Забей.       Он вновь вскинул голову и спустя несколько шагов сказал:       — Знаешь, в городах звёзд нет.       И никогда не будет.       Они разошлись. А через несколько кварталов Тамаши уже был недалеко от своего дома.       — Оплата картой или наличными? — с уставшим, ничего не выражающим лицом спросила студентка-кассирша в ночном продуктовом.       Опомнившись, он перерыл все карманы и наконец нашёл наличку. Кассирша дежурно пожелала всего хорошего, и он вышел.       Тамашикава, не дойдя до подъезда, свернул в переулок. Минуя мусорки, он дошёл до коробок и старых велосипедов. Открыл купленную пачку корма и высыпал в алюминиевую миску.       Прибежал полосатый бурый кот. Он потёрся о ногу Тамашикавы и принялся за угощение. Мужчина присел рядом, и на его лице показалась хрупкая улыбка.       — Ну что ты, Коготок. Я ещё вернусь, — он погладил котика за ушком и встал. — Обещаю, что скоро ты будешь жить в более комфортабельных условиях.       Он слегка посмеялся, но сдался под настойчивым взглядом котика. Тамашикава сидел вместе с ним на земле, прислонившись к зданию, и смотрел в пустоту.       Коготок жалобно мяукнул, не желая отпускать Тамаши. В груди что-то сдавило. Он видел плакаты, которые предупреждали, чтобы люди обращались за помощью, потому что инфаркты стали случаться часто. Вряд ли это сердце. Скорее мышцу пережал. А если бы и был приближающийся инфаркт, он был бы этому…       С характерным щелчком он провернул ключи и выругался на то, что вышло слишком громко. Квартира встретила его мёртвой тишиной. Дверь скрипнула и с хлопком закрылась, отчего он снова тихо сматерился. Уличный свет фонарей пробирался в квартиру. Он сделал шаг и запнулся. Под ногами была детская обувь, а чуть дальше - красная маленькая курточка. Сжав кулаки до побелевших костяшек, он пошёл дальше, но вновь остановился.       — Дорогой… — Этот побитый жизнью голос принадлежал его жене.       Она показалась в проёме, ведущем на кухню. В темноте она выглядела как умалишённая из хоррора. Её серая кожа не даёт Тамашикаве спать по ночам, а эти глаза… глаза, полные ничего. Пустые глаза. Пустые глаза трупа. Осунувшееся лицо создавало впечатление ходячего скелета. Перед ним стоял живой труп.       — Дорогой, — протянула она, — наша девочка плачет. Я купила ей куклу. Смотри, какая хорошенькая. Она плачет. Почему её отец пропадает ночами? Почему он алкоголик? Она так обрадовалась кукле. Смотри, какие красивые волосы… Почему её отец любит других детей больше своего собственного? Почему отец постоянно отдаёт деньги чужим детям? Дорогой, почему ты забыл про нашу дочь?       — Ты выжила из ума, — сухо отвечает Тамашикава и убегает из квартиры под вопли сумасшедшей жены. Надо было давно позвонить в скорую и упечь её в психушку. Надо было, но он…       — Мы должны быть хорошей семьёй ! У дочери должен быть отец! Ты козёл! Дочь! Дочь! Дочь!       Куда-нибудь. Лишь бы не слышать. Завтра. Да, завтра. Всё будет завтра.       Он проснулся от того, что ему в лицо кто-то тыкал лапкой. Это был Коготок. Тамашикава поднялся с привокзальной лавочки и размял затёкшую шею. Было совсем раннее утро. Вернувшись в квартиру, он заметил, что жена спала. Переодевшись, он пошёл к машине, где в последние месяцы хранил все документы. Сегодняшний суд он обязан был выиграть.       В конторе его все встретили с такой же, как у него, лживой улыбкой, за которой у всех скрывалось пожелание каждому сдохнуть под забором. Мураками-доно кричал на всех сотрудников, кроме секретарши с большими сиськами. Как всегда, начальник сказал ему, что Йошидзава-доно прислал не того. Все хотели Хигуруму. Все. Но никто к себе его так и не получил.       — Только попробуй проиграть! Мы не можем допустить, чтобы его посадили! — кричал Мураками-доно.       Тамаши же просто ответил:       — У них на нашего нанимателя ничего нет. — Тамашикава лично воспользовался всеми лазейками, чтобы избавиться от некоторых улик, указывающих на вину.       — Я разговаривал с адвокатом того второго, — не унимался начальник. — Он не сказал прямо, но явно намекал на то, что всё знает.       — Бросьте, Мураками-доно, даже если Хигурума восстановил всю картину преступления, он ничего не сможет сделать. Максимум его возможностей — заставить нас паниковать, чтобы сделать ошибку.       Дело было очевидным с самого начала. Но его сложность заключалась в том, чтобы сына крупного бизнесмена не посадили. Матерью данного индивида была женщина, работающая в прокуратуре. Почти на верхушке. Тамашикава должен был признаться, что это было удобно. Однако, несмотря на маму-прокурора и папу-олигарха (как они могли вообще сойтись?), обвинения всё равно были выдвинуты.       Сегодняшний суд состоялся над двумя молодыми людьми, почему-то называвшимися друзьями.       Окадзаки-младший, золотой мальчик, и откровенно бедный Минами, который в этой разношёрстной компании был кем-то вроде слуги. Они в нетрезвом виде сбили семилетнюю девочку. Тамашикаве самому еле удалось разобраться, кто всё-таки сидел за рулём и кто виновен…       У него есть работа. И он оправдает этого мелкого мажора. Вопрос в другом: сможет ли Хигурума защитить Минами.       — Фу-у-ух, — сказал начальник, когда они вышли из зала суда, — это было близко. Я почти поверил, что того парня оправдают. А его адвокат, конечно, смышлёный. Он бы многого достиг. И нам бы пригодился. Думаешь, сможешь уболтать присоединиться к нашей конторе?       Тамашикава незаметно закатил глаза и сказал:       — Хигурума — отчаянный идеалист, которого не интересуют ни деньги, ни карьера. Он только всё портит.       — Не скажи. Тут всего лишь цена вопроса. Купить можно каждого.       Тамаши знал, что с Хигурумой такое не прокатит. Уж слишком он был равнодушным и эгоистичным. Но спорить на этой почве с Мураками-доно было нельзя. Не пройдёт и дня, как Тамашикаву просто заменят. Мураками-доно строго придерживается своего мнения, и кто такой Тамашикава, чтобы его переубеждать?       Или Хигуруму купить можно? Каждый час Тамашикава меняет своё мнение на его счёт. Но если цена всё же существует...       — Тогда мне интересно будет узнать, за сколько продастся Хигурума-сан.       — Непременно скажу.       Ничего не скажет. Ни-че-го. Потому что, если так звёзды сойдутся и Хигуруму купят, Тамашикаву понизят в должности. И то, если не уволят.       — Тамашикава! — знакомый голос окликнул его сквозь толпу. Тамаши не думал останавливаться, однако за него это сделал Мураками-доно.       — Ты гляди-ка! Лёгок на помине.       Сжав зубы, Тамашикава повернулся, чтобы увидеть пробиравшегося сквозь толпу Хигуруму. Когда тот со своим идиотским выражением лица подошёл к ним, Мураками сразу запел хвалебную оду с почти нескрываемыми намёками поработать на “правильных” людей. Хигурума же, не изменяя своей привычки, с таким же как и всегда похуистическим лицом вежливо отклонял все предложения. Однако Мураками-доно был не лыком шит, что заставило Хигуруму в разговоре с ним использовать не привычное “нет”, а “это сложный вопрос, я обязательно подумаю над вашим предложением”. Однако, хоть слова и разные, на языке Хигурумы это значило одно и то же “нет”.       Хоть бы раз этот любимец правосудия проявил нормальные человеческие эмоции, хоть бы раз! И, может быть, тогда Тамаши не считал бы его бездушным эгоистом.       Однако Хигуруме плевать на всех, кроме своей конституции.       Иногда Тамашикава признаётся себе, что мечтал бы видеть Хигуруму мёртвым. Жестоко? Да. Но такова жизнь. Поэтому сразу после такой мысли к нему пришла следующая: даже если Хигурума будет мёртв, никто не перестанет им восхищаться. Все будут восхвалять мертвеца. Поэтому Тамашикава не хотел видеть его мёртвым.       Лучшим вариантом выбраться из вечной тени Хигурумы было безвозвратное уничтожение репутации. Полное и безапелляционное. Желательно тот вариант, где результатом будет повешение.       Ха. Смертную казнь нужно ещё заслужить. Вот только Тамаши сложно представить, что такой человек, как Хигурума, действительно совершит массовое убийство. Однако это не мешает ему представлять, как на шею этого заносчивого ублюдка надевают петлю, как его лишают опоры и как он в судорогах и хрипах умирает на плахе. Все, кто когда-то считал его ярым сторонником правосудия, разочаруются в нём, как в коллеге и как в друге…       И Хигурума повторит судьбу их сенсея…       Только Тамаши надеется, что Хигурума не оставит ему проклятых подарков, как это сделал их покойный сенсей. Он оставил Тамаши часы, на обороте которых было выгравировано: «Моему другу, что держал глаза открытыми». На вопрос Тамашикавы, почему часы достались именно ему, сенсей ответил:       — Они тебе нужны больше, чем кому-либо из них.       Тамаши тогда толком не понимал, что происходит. Он тогда (да и сейчас) считает, что часы должны были достаться Хигуруме, но тот факт, что выбрали именно его, грел самолюбие. Но грел не долго: ровно до того момента, когда сенсея не объявили во взяточничестве и хищении государственных средств. Счета изъяли, а вскоре в кровавых лужицах потерпевшего крушение автомобиля опознали сенсея и его супругу.       Может быть, сенсей уже тогда знал, как Тамашикава будет вертеть уголовным кодексом? И может быть, именно поэтому отдал часы, как наследие своего проклятия?       В любом случае, ответы на вопросы в ближайшем будущем не предвидятся.       — Тамаши, — начал Хигурума, когда Мураками-доно удалился.       — Хигурума, — также сухо сказал Тамашикава.       Тамаши хотел поскорее уйти. Он не может стоять рядом с Хигурумой! Не может! Но своё напряжение Тамашикава никак не показл. Хигурума же долго молчал и испытующе глядел на адвоката. Если бы мысли Тамаши не были заняты всеми возможными планами побега от разговора, то до него бы дошло, что Хигурума тоже не уверен, как и что говорить.       Не выдержав молчания, Тамашикава ядовито произнёс:       — Ты что-то хотел? Уж прости, но у меня не так много времени, чтобы вместе с тобой наслаждаться этими прекрасными в своей серости стенами.       Он уже хотел было развернуться и уйти, но Хигурума остановил его одним своим вопросом:       — Был ли факт преступления?       Тамаши прикрыл глаза. Так Хигурума разнюхал не всё? Его терзают сомнения? Тамашикава хмыкнул.       — Мне тебе нечего сказать.       Мысленно Тамаши треснул себя по голове. Почему он не соврал? Почему не сказал, что Окадзаки-младший совершенно невиновен?       Хотя нет смысла терзать себя сомнениями. Даже если и подадут апелляцию, её не рассмотрят в любом случае.       В конце концов, собирать доказательства — дело полиции и следственного комитета, а дело Тамашикавы — защищать нанимателя в суде.       Как же всё просто.       Разобравшись с другими делами и сдав все документы, он шёл по холлу, когда на улице, через стеклянную стену, увидел разворачивающуюся картину.       Там была Шимидзу. Тамаши никогда не общался с ней, но достаточно слышал. От Асако, например. Они были кем-то вроде подруг. Или от всяких сплетников, которые за один обеденный перерыв могли достаточно громкими голосами обсудить личную жизнь половины юристов Японии. Но в основном Тамаши знал только то, что она работает помощницей Хигурумы.       Окадзаки-младший на самом деле — малолетний тупица, которому в голову не пришло ничего умнее, чем подкатывать к помощнице адвоката его соперника прямо напротив здания суда. Тамашикава молча смотрел сквозь стекло, как Шимидзу пытается отвертеться от малолетнего придурка, болтающего о том, что ей не место в адвокатах.       Тамаши поймал себя на мысли, что согласен в этом с ним. Шимидзу не место здесь. Лучше бы она пошла бухгалтером. Там грязи меньше.       И вот, тот самый Хигурума, как истинный чёртов джентльмен объявился и также начал вежливо говорить, что малолетнему богатею здесь не место.       Тамаши видиел, как Хигурума использовал всё своё непрокаченное красноречие, чтобы уйти от придурка, который уже в открытую начал оскорблять Хигуруму. Через открытое окно, оказывается, хорошо слышны споры.       Удивительно, насколько обнаглевший мажорчик приставуч, что не даёт Хигуруме и Шимидзу просто сбежать, поджав хвосты.       Тамашикава снова мысленно согласился с Окадзаки: Хигурума олух. Согласен он также и с тем, что Хигурума защищает какое-то говно. Да. Тамашикава читал досье на Минами. Типичная клубная гопота. Удивительно, как всю их компашку ещё за наркотики не повязали. Многочисленные нарушения ПДД на арендованных машинах, дебоширство в нетрезвом виде, проститутки… Одна компания — один образ мышления, одни грехи… Единственное различие — деньги. Как этим двоим, настолько различным по состоянию людям, удалось оказаться в одной компании — история, заслуживающая отдельного фильма. Однако деньги всегда решали, решают и будут решать всё.       Потому что продаётся в с ё.       Абсолютно.       — Окадзаки-сан, на вашем месте я подумала бы над своевременностью и уместностью ваших действий. Если вы не забыли, вы до сих пор около здания суда, — ядовито бросила Шимидзу.       — И что? — какой же он тупой. — Думаешь, это что-то изменит? Папа…       Хигурума сказал:       — Ваш папа не вечен. Как думаете, сколько этих людей поддержат вас, если ваш отец неожиданно потеряет всё своё состояние и/или умрёт?       Тамаши не заметил, как улыбнулся. Даже Хигурума порой может выдать что-то умное, однако… такая вероятность слишком мала. Поэтому тупо. Окадзаки удалился, обещая проблем.       А Хигурума повернул голову в его сторону. И их взгляды встретились.       Тамашикава стиснул зубы. Как Хигурума смел на него так осуждающе смотреть? Разве он как-то виноват?       «Стоило ли это того?» — прочёл Тамаши в его взгляде. Хигурума… как же! Этот придурок всегда умел задавать вопросы, от которых потом не знаешь, что чувствовать.       Тамаши постарался ничем не показать своё участие и просто ушёл.       Он ушёл. Как и уходил до. Ушёл.       Господин Окадзаки оказался таким, каким его представлял себе Тамашикава: совершенно типичный представитель той категории богатых людей, которые искренне считают, что за деньги можно купить всё и что своими деньгами приобретают значимость, как они думают, в глазах человечества, хотя на самом деле только в своих.       Тамаши выслушал хвалебные речи в адрес конторы и адвокатуры Японии в целом.       — Тамашикава-сан, с вами было приятно иметь дело. Признаться честно, я почти поверил, что моего сына могут привлечь.       Тамаши сдержанно улыбнулся. Он хотел промолчать, безумно хотел, но какая-то неведанная сила открыла ему рот.       — Если быть совсем честным, я тоже. Поэтому я боюсь, как бы в следующий раз он не перегнул палку.       — О, вам не стоит беспокоиться, — в глазах влиятельного человека блеснуло что-то опасное. — Думаю, нам пора рассчитаться, — с этими словами он протянул толстый конверт. Как только Тамашикава потянул руку, чтобы забрать, пальцы Окадзаки-сана разжались, и деньги в конверте упали вниз. — Упс, он упал.       Но Окадзаки не спешил поднимать, не соизволил даже притвориться раздосадованным.       Тамаши сглотнул, подавляя ту ярость, что сейчас могла бы обрушиться на этого человека. Он наклонился, и, как только его пальцы ухватили конверт, на бумагу наступила нога в чёрных, дорогих, безусловно красивых и ухоженных туфлях.       — Ваша работа выше всяких похвал.       Он отступил, тем самым позволив Тамаши поднять свой заработок.       — Я всего лишь на стороне справедливости.       — Похвально. Может быть, вы ещё скажете, что у вас завязаны глаза, как у Фемиды?       Тамаши знает общепринятую легенду о завязанных глазах богини правосудия. Но также он знает и еретика, который трактует это по-другому.       — Да, — сказал Тамашикава, широко улыбаясь. — Я слеп, как наша Фемида.       — Тамашикава-сан! — его окликнула медсестра, когда он выходил из кабинета главного врача. — Рада вас видеть. Я по поводу вашей просьбы. Мне удалось всё уладить, так что вскоре мы сможем поселить здесь нового жителя.       — Это хорошо.       Он, конечно, был рад новостям, но больше он хотел уже расправиться со всеми делами.       — Это кот или кошка?       — Что?       — Питомец, которого вы хотели поселить у неё. Это кот или кошка?       — А, — теперь он понял, о чём его спрашивают. — Кот.       — Здорово!       — Не то слово.       Он шёл по коридору, но медсестра от него не отставала.       — Знаете, я редко встречаю таких людей, как вы. Спасибо вам, Тамашикава-сан.       — Какой смысл, если результата нет? — ядовито бросил он, оборачиваясь.       Его бесила эта девушка, бесила ситуация, бесила жизнь.       Она в шоке раскрыла глаза, явно не веря услышанному.       — Что вы… Это же помогает…       — Да неужели?       Девушка возмущённо вскинула свой острый носик и ровно произнесла:       — Я не знаю, какая муха вас укусила, но кое-что я знаю точно: если бы не вы, Мидзуки была бы в гораздо худшем состоянии. И поэтому я говорю вам спасибо. Она добрая девочка, а вы хороший человек.       Тамаши стиснул зубы.       Когда он вошёл в её палату, из планшета доносилась весёлая музыка.

Давай! А ну поднялись дружно!

Вперед, дня лучшего не нужно!

Лети смелее, не обернись!

Заложник судьбы, к нам ты вернись!

      Она обернулась, и на её лице расплылась радостная улыбка. Пятнадцатилетняя девочка без волос на голове выключила мультик.       — Тамаши-сан!       — Привет, Мидзуки.       Он подошёл к окну и открыл его. Коробку, отданную ему Мацудой, он поставил на тумбочку, говоря, что это может пригодиться.       — Как брат? Навещал?       — Не, сказал, что опять занят. Но ты не думай на него ничего плохого. Ему тоже сложно.       — Ясно.       Тамаши заметил журнал, открытый на странице с красивыми причёсками. Заметив его взгляд, Мидзуки пояснила:       — Я выбирала, какую причёску сделаю, когда выздоровею. Знаешь, я думаю покраситься в красный.       Тамаши фыркнул.       — Тогда ты будешь похожа на помидор, и тебя никто не узнает.       — Тогда в розовый. Это мило и красиво.       — Тогда розовый…       — Эй, — эта девочка, которая всего на семь лет была старше его дочери, которая очень сдружилась с его дочерью, которая была единственным другом его дочери в этой больнице, да чего уж там, на всём свете, заметила его настроение и спросила, — что-то случилось?       — Ничего того, о чём следовало бы волноваться, — быстро ответил Тамашикава. — Просто устал.       Мидзуки хмыкнула.       — Тогда больше отдыхай.       — Это кто мне ещё говорит. — Он поднял учебник по информатике. — В АйТи тянет? Как ты так ещё не устала учиться?       — Ну-у… Я учиться хочу. И сейчас же все в школе учатся. А если я не буду учиться, то, когда вернусь, буду полной незнайкой. Это было бы немного неловко, если все были бы умнее меня. И я также не забываю про отдых. Я аниме смотрю!       — И то верно…       — А это так, хобби. Мне просто интересно. Я про программирование.       — Тогда учись хорошо. Хороших специалистов, увы, сейчас мало.       — Обязательно!       Он собирался уйти, но остановился у прикроватной тумбочки.       — Это же твои часы!       Он их снял и оставил там.       — Нет. Они всегда были твоими.       Лучше бы он не гулял пешком. Меньше бы видел.       — Ты, мразь, ты должен признаться! — орал охрипший женский голос.       — Ещё чего.       Окадзаки-младший и его подпевала поочерёдно пинали женщину.       — Ну пожалуйста! — надрывалась она в слезах. — У меня остался только он!       Женщина с опухшим лицом.       Тамаши крикнул парням успокоиться. Вот и допрыгались. И дня ни прошло, как этот придурок уже заработал себе ещё на сатью. Молодые люди недовольно цокнули, но отошли, правда недалеко.       — Слышь, старик, не лезь не в своё дело.       — У вас что-то болит? — Тамашикава помог женщине с красным, заплаканным лицом подняться. От неё разило алкоголем.       — Так это ж тот адвокат!       — Эй, слушай, эта баба первая начала. Давай разойдёмся.       — Окадзаки-сан, вы уже перегнули палку.       — Как ты смеешь такое говорить? Я ничего не делал! Ты хоть знаешь, кто я такой? Ах, да, знаешь. Ну так вот, какого ляда ты мне тут что-то высказываешь и пытаешься защитить эту ненормальную бабу? Играешь в героя? Так вот, незнакомка-сан, знаете ли вы, что именно этот человек и приложил руку к тому, чтобы посадить вашего ненаглядного сынка. Если бы он меня не защитил, боюсь, правосудие бы никогда не восторжествовало.       Парни чуть отошли, а женщина, которая как-то странно затихла после слов Окадзаки, яростно глянула на Тамашикаву и врезала ему в челюсть. Он отошёл на пару шагов, держась за больное место, и расширившимися глазами уставился на женщину с опухшим лицом.       — Ты, — шипела она. — ЭТО ВСЁ ТЫ!       Она хотела вцепиться в него, но Тамаши быстро ушёл прочь, услышав напоследок только:       — Слышь, пап. Помнишь того адвоката? Он, кажись, берега попутал. Короче… ***       На востоке горела предрассветная заря. Тамашикава и Вера сидели на крыше высокого здания, скинув ноги в пропасть. Шум проезжавших машин, железнодорожных звонков, прохладный ветер, ласково гладивший лицо — всё казалось органичным и было на своём месте. В руке Веры неначатый бутеброд из закусочной фастфуда на углу улицы, когда как у Тамаши - уже наполовину съеденный. Мимо пролетела чайка.       — Знаешь, я никогда не думал, что смерть может быть такой…       Она ничего не ответила, продолжив сидеть с прежним каменным лицом и смотреть на восток. — Я всегда хотел увидеть метеоры…       В лавандовом небе, где-то невообразимо высоко и далеко, нёсся рой огненных точек, оставляя золотой след рассыпанных блёсток.       — Я всегда хотел поесть именно этих бутербродов… Я жил отвратительную жизнь. Скажешь нет, жнец?       Вера прикрыла глаза. Коробку под пресс кинуть проще, чем то, что в ней находится.       — Жнец смерти? Звучит смешно, но если тебе будет от этого легче, считай так.       — А что насчёт меня? Мне уже готовят место в аду?       Она перевела на него свой усталый взгляд.       — Ты хочешь пожить ещё немного?       — Я не знаю… нет, наверное. Там меня ждут только проблемы. Там мне плохо. Я слишком труслив, не находишь? Боялся сам взять всё и кончить. А тут всё уже сделано, хоть и не мной, почти не мной… К тому же здесь спокойно. И хорошо. Даже очень.       Здесь было и вправду очень умиротворённо. Спокойно.       — А может быть, я перерожусь? У меня будет новая жизнь, новая история. И там не будет этих проблем!       — Так в этом уверен?       — Если я не буду верить, то сойду с ума.       — Ты жалок, — фыркнула Вера.       — Я тебе свою историю для этого рассказывал?       — Ты просто сказал, что очень завидуешь одному человеку, а другая девушка слишком шумная. Всё! Мне им передать что-то типа «я вас проклинаю» или «как же вы меня достали» или что сделать? Только имена скажи, и я подумаю над твоим предложением.       — Не надо.       Вера выразительно посмотрела на него.       — В этом нет необходимости. Я ничего не хочу. Хотя… там есть кот. Я хотел его отнести своему другу… Если он останется, умрёт.       — Это больше, чем просто передать привет с того света.       — Делай, что хочешь. Я своё отжил.       Она хмыкнула и повертела в руке целый бутерброд.       — Почему ты не ешь?       Вся еда была как бумага. Безвкусная. Противная. Мёртвая.       Вера нехотя откусила. В горле застрял ком горечи. На секунду ей показалось, что она почувствовала лаваш, морковку, кетчуп, огурец, ломтик помидорки и сочность куры. Но проглотила она газетную бумагу.       Тамашикава мёртво замер. Вера проследила за метеорами, почти скрывшимися за горизонтом. Из бутерброда посыпались кусочки овощей и капли соуса. Она сжала руку и злобно швырнула еду на пол.       Они никогда не сидели на крыше и никогда не ели вместе бутербродов. Единственное, что было правдой, — это заря, которую не видно отсюда. Она стояла в чёрном переулке, а под ногами красовалась рваная коробка из-под пиццы.       [Вам начислен 1 балл за задание].       Труп какого-то азиата валялся на асфальте с травмами, характерными для падения с высоты. Видимо, высоты не хватило, чтобы его убить. Он харкал кровью и из него выливалось всё больше крови. Признаться честно, она льётся из него до сих пор. Точнее из того, что раньше было им.       Она его добила.       Махито равнодушно вытерла руку с кровью о его пиджак и отошла.       — Тц… — Она заметила, что заляпала обувь в его крови. Под ним образовалась приличная такая лужа.       Посмотрев по сторонам, взвесив все за и против, она снова подошла, кривясь, когда пришлось наступить в багровую лужу, и начала рыться во внутренних карманах пиджака. Бумажник нашёлся быстро, но нельзя сказать, что было очень приятно трогать сломанную грудную клетку.       Кажется, она порезалась об осколок его ребра…       Кататравма, чтоб её.       На бумажнике ещё не засохла кровь. Руки снова были в “кетчупе”, как модно родители говорят детям при просмотре фильмов.       Махито прошла во двор, мимо контейнеров, газелей, жирных вентиляторов кондиционеров. Из одной двери вышел человек с чёрным капюшоном и маской. Он её не видел. Они шли навстречу друг другу, и, когда должны были разойтись, она его коснулась.       [Вам начислен 1 балл за задание].       Рука сжала “органический камень”, и Махито на мгновение замерла. Она пусто смотрела вперёд и не видела ничего. У какого-то граффити на стене перед ней даже не удалось определить цвет. Точнее она его не узнала. Она не обратила даже на это внимание.       Что-то было не так, но она не могла понять что.       Она закинула уменьшенного человека себе в карман и зашла в ту дверь, из которой он только что вышел. На лестнице воняло куревом, алкоголем, тухлой рыбой. Из подвального помещения уже не доносились отголоски музыки. Все уже спали. Махито поставила бы на подпольное казино. О чём-то другом не хотелось думать. Лестница же была побита жизнью, с неё разве что песок не сыпался. Много обломков и бетонной пыли. Перила выломаны с мясом. Грязные месива засохших жвачек. Разбитые зелёные стёкла.       На секунду она остановилась, решая, куда пойти: вверх или вниз. Внизу можно было насобирать ещё душ, которые даже не заметят, что их…       Она пошла наверх. В конце концов, у неё было дело.       Замок на крышу был уже выломан, и тот тип даже не потрудился сделать вид, что замок хотя бы должен был быть. Ветер скинул капюшон с её головы, и она поморщилась от слепившего глаза солнца, которое только-только вставало из-за горизонта. Она натянула его обратно и прошагала до конца крыши. Внизу всё ещё валялся труп, рядом с доской, которую кое-кто использовал, чтобы перебраться на крышу другого дома. Она поздно подумала, что стоило бы допросить того человека и принять сайд-квест по ликвидации. Не долго думая, она перемахнула на другую, более цивилизованную крышу, с которой и упал труп, валявшийся внизу. На которой они сидели и ели бутерброы в том странном видении.       Она вздохнула с сожалением о том, что сайд-квест всё-таки сгорел. Ей хотелось немного отвлечься от магической мишуры, сюжета, Системы и погрузиться в зачистку карты.       Именно в этот момент на неё зашипели и вцепились в ногу. Рявкнув на бешеного полосатого кота, она схватила его за шкирку и подняла на уровень глаз. На зубах этого чёрта была кровь, поэтому Махито решила без лишних мыслей просто починить себе ногу. Она держала кота достаточно далеко, чтобы тот не выцарапал ей глаза. Он шипел и размахивал лапами, с острыми когтями. В один момент он извился и вцепился в её руку, больно кусая.       — Ну и нахера? — проворчала она, заранее обрезая там чувствительные нейроны. Кот всё ещё рыча висел у неё на руке.       — Ты больной или как? Какого ты вообще меня видишь?       В один момент ей хотелось пнуть этот недоваленок, скинуть с крыши и выломать к чёрту все зубы и когти. Потом она вспомнила, как умоляла родителей завести кота. Ещё она также вспомнила, как зачем-то гоняла соседских кошек с детским желанием погладить ровно до того момента, как её жестоко не поцарапали. Позже она все равно просила завести кота. Её никто не слушал.       Она тяжело вздохнула и по-турецки села на крыше, кладя злобного кота себе на колени. Тот, видимо, понял, что его пока не собираются кастрировать нетрадиционными методами, чуть поутих, но хватку зубов на руке не сбавил. Под его угрюмое рычание она почесала его за ушком.       Сначала она сопротивлялась.       Потом она сдалась.       — Ты ж мой хороший, ты ж моя булочка…       Животные всегда обладали свойством, заставляющим людей терять половину своего ай-кью.       — А кто это злой такой, а?       Ахуевающий кот, ахуевше открыв пасть, выпустил её руку в полном ахуевании.       Кот вскоре продался и начал мурчать.       — Будешь Ежевикой! — весело сказала она.       Кот странно мявкнул, но это ничего не значило, ведь коты не понимают людскую речь.       Она хотела было сказать ещё что-то весёлое, но потом вспомнила, что у неё так-то было дело. Закинув ворчащего кота в старый, чуть рваный рюкзак, она спрыгнула по балконам вниз и, слившись с толпой, ушла прочь. ***       Хировато был тем, о ком отзывались, как о посредственности. Махито видела это. Он был достаточно груб с теми, кто ему не нравится, и из-за этого ему давали грязную работу и относились как к скоту. Сколько она видела коллектив этого морга, столько она и плевалась. Впрочем, это везде и всегда было одинаково. Ты либо поощряешь их эго, улыбаешься в их жирные морды и чуть ли ни ботинки языком лижешь, либо же тебя выгоняют, не забыв оставить профилактический пинок под зад. Это было, есть и будет. И ты либо приспосабливаешься по законам товарища Дарвина и выигрываешь естественный отбор и борьбу за существования, либо нет. Всё безумно просто. И Махито, как могла видеть с высоты своего достаточно небольшого жизненного опыта, знала, что Хировато не из тех, кто преуспеет. Точнее… так она думала.       Он склонял голову. Ему кидали мусор, чтобы он донёс до мусорки, которая находится буквально в метре. Она часто проводила здесь время, выжидая, когда люди отвлекутся, чтобы препарировать свои образцы. Ей нужна была консультация профессиональных патологоанатомов. На самом деле, она из-за своей смерти так и не доучилась. Чуть-чуть не хватило до корочки о том, что шестилетняя программа на лечебном деле с успехом окончена. Хировато же до сих пор учился, проходил практику. Но очевидно, что он зашел дальше, чем она когда-то. В переводе на русский, он был бы ординатором. Она завидовала.       А ещё у Хировато на телефоне была скачана музыка. Она не знала этих исполнителей, но ей понравилось. Ещё он любил рисовать. Махито могла судить это по странным персонажам на полях тетрадей и на салфетках. Это было даже мило в какой-то степени.       Хировато был бедно одет. И, как можно было заметить, он пытался заработать денег. Она не знала, зачем они ему. Хотя почему не знала? Деньги нужны людям на жизнь. Очевидно, что он хотел заработать на жизнь.       Она отошла от кабинета, за которым слышался крик главврача. Хировато больше не будет проходить практику и он уходит из университета.       Дурак? Да.       Может ли она винить его? Нет.       Иногда такое случается, что человек передумывает. Понимает, что это не его. Виновата ли она в этом? Без понятия.       Она подошла к окну, у которого стоял вымученный фикус. Кажется, его периодически забывали поливать. Из окна валил закатный оранжевый свет. Ежевика в рюкзаке мяукнул, и она сыпанула ему корма, который прятала в кармане штанов. Кот захрустел, а Махито стряхнула крошки с пальцев на пол. Она снова почесала бурого котика и перевела взгляд в окно. Там, чуть дальше, промчалась электричка метрополитена. Мальчики играли в футбол.       Дверь на другом конце коридора с грохотом открылась.       — Ну и проваливай, дрянной мальчишка! Ты больше никогда не будешь ни в одной больнице работать. Будь уверен! Я устрою!       — Больно надо было, — нахальный голос Хировато впервые был таким стойким и дерзким. Она могла бы поклясться, что Хировато только что показал начальнику фак. Парень пошёл в совершенно противоположную от Махито сторону, так и не заметив её.       Она спрыгнула с подоконника и пошла вслед за нужным ей человеком. Он, к слову, нашёлся быстро. В кабинете, который он делил ещё с каким-то неписем, Хировато собирал свои вещи. Он был один, и Махито вошла.       — Да, не переживай. Да, на неделе заскочу к тебе. Да, всё в порядке. У меня дела хорошо, да. Всё успешно сдал, не переживай. — Хировато заметил её, стоящую в дверях. — Я перезвоню. Нет, я не избегаю вопросов. Всё, да. Давай, пока. — Он сбросил вызов, спрятал мобильник в карман и, злобно подняв голову, спросил Махито: — Зачем ты пришёл?       — Мне нельзя зайти к старому другу? — протянула она издевательски.       — Нельзя.       — Какая жалость. А я только хотел обсудить с тобой новое дельце…       — Больше не получится.       — М-м-м… и что же мне теперь делать?       Не надо было быть гением эмпатии, чтобы понять, насколько Хировато сейчас напуган, хоть внешне старается быть уверенным. Просто котик, котрый шипит и пушит хвост в жалкой попытке казаться сильнее. Что делают со свидетелями? Правильно. Не оставляют.       — Мне-то откуда знать? — Хировато поправил очки, чуть дёргано, и отвернулся к окну.       — Действительно? Может, ты врёшь? Скажи мне, дорогой, что делают проклятия с людьми? Что от них остаётся? Сколько ты видишь пропавших людей каждый день?       Хировато поджал губы и скрестил на груди руки. Он молчал.       Ей было глубоко всё равно на деревенского жителя, моба в майнкрафтерной кузнице. Что он мог из себя представлять? Просто хамоватый NPC, выдающий стандартные диалоги.       Махито вздохнула и подошла к парню. Тот явно напрягся. Она сняла рюкзак с плеча и протянула Хировато. Тот неуверенно, с опаской принял его.       — Делай, что хочешь. Теперь он твой.       Она развернулась и собиралась уйти, но остановилась, нащупав в кармане кофты тетрадь, которую успела забрать с собой до отключки. Она возвращалась в коллектор сегодня, но там уже ничего не было. Все записи экспериментов пропали. Осталась только эта.       Она вытащила её, с разводами и неровностями из-за попавшей воды, и протянула Хировато.       — Сожги.       Он с привычным отвращением на лице принял тетрадь и кивнул.       Она уже была у двери, когда снова обернулась и сказала:       — Скажешь кому-то, чем мы тут промышляли — убью. Встретишься с кем-то из магов — убью. Станешь жертвой проклятия — убью.       Хировато никак на это не ответил.       — Ты понял? — спросила она.       — Да. Понял. Просто сделай одолжение, сдохни уже.       Сдохни.       Сдохни уже.       Она ничего не ответила и вышла. Возможно сейчас она посчитала, что деньги, вытащенные из бумажника того типа с бутербродами, не стоило класть в кармашек рюкзака. Возможно, стоило заставить Хировато прокармливать Ежевику своими средствами.       Настроение упало. Хотя нет, оно не падало. Падать ему было некуда уже довольно давно. ***       Дверь в квартиру была открыта. Она скрипнула, медленно открываясь.       Когда Махито пришла в себя, она оказалась не в канаве среди мусорных баков, а на диване. Женщина с опухшим лицом сказала, что она проспала два дня. На вопрос Махито о разумности призрения бессознательных личностей с улицы женщина сказала, что у неё были сыновья, у которых были проблемы с полицией. Самый младший ещё не закончил школу, но уже встал на учёт в местном отделении и получал приличное количество дисциплинарных бесед с администрацией школы за курение, алкоголь, азартные игры, драки, вымогательство. Когда они были младше, она их била за вызовы к директору или когда получала выговоры от учителей. Они стали старше и больше не позволяли себя бить. Она плакала, рассказывая это, и запивала дешёвой водкой. Она кричала, что любила их, что знает, что если придут легавые, проблем не оберёшься. Поэтому она помогла Махито и попросила, если будет не сложно, принести ещё водки. Махито тогда сжала зубы и промолчала. Женщина приняла это за положительный ответ.       В этой грязной, почти разваливающейся квартире было лишь одно фото: два ребёнка в чистой форме и красивая женщина в своём старом, но таком красивом летнем платье на фоте школы под цветущими сакурами и сливами. Рамка стояла около кровати женщины, на полке. Если бы Махито попросили сравнить женщину в квартире и на фото, она бы не сразу признала сходство: слишком счастливой казалась женщина на фотографии. Однако, чем больше она смотрела, тем всё сильнее женщины становились одним целым. На фотографии была лишь красивая кукла, которой удалось скрыть синяки за тоннами косметики. Женщина перед ней больше косметики не имела в принципе.       Женщина с опухшим лицом и пьяным голосом говорила, что её младший сын был на самом деле хорошим. Просто он хотел внимания старшего, который, неблагодарный такой, отказывался ходить за сигаретами и вообще дома бывал всё реже. Младший говорил, что старший его обижает, что это он дал ему сигареты, пиво. Женщина била старшего.       Махито знала, что в этом всём очень много оценочных суждений. Она не знала, правда ли сын был таким плохим или ему просто не повезло. И знать не хотела. Она лишь услышала то, каким был этот мир для этой женщины.       У каждого человека в голове есть свой собственный мир. Люди воспринимают реальный мир по-разному и поэтому он отражается в их внутреннем мире тоже по-разному. Человеческое отношение к вещам — лишь призма. Она трансформирует одно и то же в совершенно разные вещи для каждого.       Махито хотела уже проскипать диалог.       Женщина показала фото в телефоне, где на общем школьном фото было одно знакомое для Махито лицо.       Метро. Первое выполненное задание.       Как тесен мир.       Когда женщина с опухшим лицом уже хотела поныть о том, что её старшего сына посадили за убийство, которое он не совершал, Махито поняла, что больше не может здесь находиться. Она проверила тетрадь под кофтой и вышла вон, оставляя пьяную женщину рыдать над фотографиями дальше.       Она не думала возвращаться. Но вернулась. И, видимо, не зря.       — У-у-у- Гето-о-о… Мог бы оставить мне чутка. Мои запасы немного истратились.       — Рад, что ты цел, Махито.       — Ну не скажи. Итадори оказался моим естественным врагом. С ним могут возникнуть проблемы.       На когда-то сером диване раскинулась красная куча фарша.       — Как ты смотришь на то, чтобы отдохнуть на горячих источниках?       Махито ухмыльнулась и весело прощебетала:       — Всегда за!