Пролог

      Мир Грёз. Как много в этих двух словах. Как мало в этих двух словах. Чтобы ни представляли при упоминании этого места, реальность, или скорее не-реальность, всегда, всегда, будет отличаться от самых смелых и диких фантазий, приправленных несметным количеством лжи и фальши.       Ты можешь быть кем захочешь, чем захочешь. Маски, надеваемые посетителями Пенаконии, здесь меняются быстрее, чем перчатки у модницы. Ловелас, брокер, пьяница, примерный семьянин, детектив, повар, охотник за головами… Он примерял их множество раз. Надевал, как костюм, перед выходом на улицу, в зависимости от погоды.       Сегодня, сейчас, он — скромный стажёр-грёзотворец. Не самый популярный, забитый и зажатый, притесняемый начальством и более успешными старшими коллегами. Он ничего не смыслит в грёзотворчестве, однако парнишка напротив него смотрит слишком понимающе.       Он думает, они похожи. Он думает, он нашёл родственную душу. Ведь их обоих не замечают, их обоих нагружают работой по принципу: «принеси-подай-иди-на-хуй-не-мешай». Он думает, что они смогут подружиться. Что им стоит держаться вместе.       Он тоже думает, но о другом. Что бы этот парнишка ни воображал себе, они не похожи. Разница начинается уже с того, что он — художник, а парнишка — всего лишь полотно. Одно из. Ему так много надо сказать этому миру, не только Пенаконии, но и другим мирам. Донести своё искусство. Свою мысль. Своё послание.       Ведь так это делается в современных реалиях?       Всё, любое действие, должно нести какое-то послание. Какой-то смысл. Если он сделает что-то просто так, другие люди, любители, мнящие себя профессионалами, психологи и диванные критики, сами начнут искать скрытый смысл и подоплёку всех его действий. И извратят всё, что он сделал. Он не этого хочет. Он это делает из любви к искусству. А не потому, что его в детстве не долюбили, как сказал один из профайлеров из клана Гончих.       Тогда он ещё не знал, как правильно донести своё послание, свой шедевр. Это была проба пера. Сейчас он от неё не в восторге: грубо, резко, явно по-дилетантски, очень не красиво.       В оправдание можно сказать, что это был его первый опыт. Правда… Перед кем ему оправдываться? Перед другими? Глупости какие. Перед собой? …. Здесь сложнее. Для самого себя он — самый жёсткий и непримиримый критик. И он знает, в тот раз он облажался. Серьёзно. Без права на пересдачу.       Он моргает и улыбается что-то спросившему его парнишке и переспрашивает. Ему простительно, он такой же фрик, социально неловкий нерд, как и пацан. Может, он обдумывал какую-нибудь гениальную идею подпространства в пространстве? Или о чём там думают грёзотворцы, получая за это бешенные бабки?       Обдумывал.       Насколько красивым будет этот невзрачный пацан, когда он за него возьмётся всерьёз.       — Мне кажется, тут очень шумно. Может пойдём прогуляемся?       Пацан, на секунду замявшись, всё же разум не окончательно его покинул, соглашается. Его маскировка, его маска, слишком хороша. Он не просто надевает новую маску, новую личину, он вживается в неё. Он не прикидывается социально неловким, забитым неудачником. Он и есть социально неловкий, забитый неудачник.       Иначе как ему искать новое полотно?       Люди (и нелюди) в большинстве своём с подозрением относятся к собеседникам в этом мире. Ведь любой из них может быть в реальности совершенно не тем, кем предстаёт в Мире Грёз: актёры, певцы, спортсмены, искатели приключений, модели — все они в реальности, в восьмидесяти пяти процентах из ста, убоги. Хромые, слепые, страшные, парализованные, тупые и многое-многое другое нехорошее.       Все хотят выглядеть лучше, чем они есть на самом деле.       Это одна из аксиом жизни в любом из миров.       В этом плане его маска, его личина, продумана до мелочей: он — неудачник. Один из миллиардов, триллионов серой массы толпы.       Он — никто. Всего лишь мимолётная тень на сетчатке глаза, тёмное пятно в камере наблюдения.       И в то же время он — величайший художник своего времени. Один из тех, про кого будут писать книги и научные статьи. Правда, там он будет фигурировать как серийный маньяк, чудовище, монстр и ненормальный… Но будут и те, кто, увидев его послание, пойдут по его стопам.       Это будет высшая похвала для него.       Ведь подражание — высшая форма лести.       Но нельзя всё время только о себе. Этот парнишка, его полотно, он тоже войдёт в историю.       Хочет он того или нет.       Прогулка по Золотому Мигу должна успокоить парнишку. Настроить на нужный ему лад, убедить, что тот в безопасности, рядом с другом, рядом с таким же как он сам.       Пройтись по главной авеню, посмотреть на статую Часика… Он задержал взгляд на золотом идоле Пенаконии, куда там по популярности Зарянке и новым звёздам — Безымянным с экспресса, идоле вечном. Казалось, само существование Пенаконии зависело от существования Часика, исчезни он, все двенадцать Миров тут же рухнут в ту чёрную дыру мемории. Хотя сам по себе этот «идол» существует всего ничего, лет пятьдесят или около того. Интересно, как быстро и прочно он вошёл в сознание посетителей как нечто неотделимое от самой Пенаконии.       — Нравится Часик? — Парнишка кивнул на статую, заметив пристальный, задумчиво-оценивающий взгляд собеседника.       Он неопределённо пожал плечами. Нравится? В определённом смысле да. Как художественное произведение он ужасен, абсолютно и бесспорно, эти совершенно не выдержанные пропорции, этот кривой циферблат, эти не сочетающиеся между собой цвета… Но как символ чужой идеи? Как послание? Как вечное напоминание о произошедшем? Он завидовал. И хотел создать что-то похожее, что-то, о чём все будут помнить вечность, даже когда он сам исчезнет с лица земли.       — Завидую. — Честно признался он, — и мечтаю создать что-то настолько же запоминающееся и грандиозное.       Парнишка понимающе покивал. Всё грёзотворцы его понимали. Все они хотели создать нечто наподобие двенадцати Миров, что-то настолько невообразимо прекрасное, монументальное, восхитительное и от чего будет то и дело захватывать дух. И парнишка хотел. И он хотел. Вот только в отличие от парнишки он свою мечту исполнит.       Он мотнул головой, предлагая продолжить прогулку. Выпить «Услады», купить снеков, посидеть на лавочке, а потом… потом он начнёт создавать свой шедевр.       В этот раз, он был почему-то уверен, всё получится блестяще. ****       Реми всего лишь помощник детектива в клане Гончих. Точнее, поправляет он себя, был помощником детектива. Его роль в клане, как и его лояльность, под большим вопросом после случившегося с детективом Галлахером. И пусть Реми прошёл всевозможные тесты и проверки (Эоны, его чуть ли не наизнанку вывернули, пытаясь докопаться до правды, влили столько литров «сыворотки правды», что можно было бы напоить обычный город миллионник), его так и не появившаяся репутация была безнадежно уничтожена. Слова его наставника, детектива Галлахера, до сих пор пророческим набатом звучали в ушах: «В тот миг, когда тебя прикрепили ко мне, удача отвернулась от тебя, пацан».       О, разумеется, Реми ему не поверил. Ну, потому что… кто вообще будет верить небритому помятому мужику за сорок с явным перманентным похмельем? Это даже не смешно, настолько это клишированная сцена из дешёвых иммерсий. Нет, Реми не питал иллюзий, дескать, внешность обманчива и бла-бла-бла. Если бы он учился успешнее, его бы в прикрепили к кому-нибудь вроде Лидии, Ханса или, быть может, к самому Элиоту или Нео.       Поэтому то, что его распредели к детективу Галлахеру, его не расстроило и не удивило. В противовес этому расстроил и удивил сам Галлахер: правая рука Часовщика, лучший друг и хозяин мема Смерти, он был той крысой в Семье, он пригласил посторонних на Пенаконию, чтобы они влезли во внутренние дела и разобрались в происходящем.       И пусть в конечном итоге всё это привело к раскрытию невообразимого, как и всё на Пенаконии, заговора по воскрешению Эона… И Галлахер всего лишь хотел спасти Пенаконию от гибели под пятой Порядка… И Безымянные назвали его героем… Реми это никак не помогло.       Единственный, кто бы мог помочь — сам Галлахер, если бы он пришёл на допрос и честно ответил на все вопросы шефа и сотрудников из отдела внутренних расследований. Но вместо это он исчез, буквально растворился в воздухе. Оставив Реми одного. Бросив его на растерзание желающей знать правду толпе.       Но он выжил, он справился. Смог, если и не доказать свою абсолютную невиновность, то хотя бы верность Семье и Шипе. И его оставили в покое, отправили патрулировать самый дальний уголок Золотого Мига и забыли про него.       За что Реми неустанно благодарил всех Эонов скопом: его не уволили, не выгнали с Пенаконии, даже не выгнали с Золотого Мига, даже зарплату не урезали и премии не лишили.       Этот вечер должен был быть таким же скучным и спокойным, как и все остальные за последние две недели с момента исчезновения Галлахера и допросов. Реми неторопливым прогулочным шагом совершал очередной обход выделенной ему территории. Из самого интересного на его маршруте был потрясающий вид на театр с нестандартного ракурса и так и недостроенный кинотеатр. Где-то к концу грёзостроительства, когда оставались лишь отделочные работы, Семья внезапно решила, что обычные фильмы не смогут конкурировать с иммерсиями пузырей грёз, и стройку забросили. И теперь этот кинотеатр стал излюбленным местом влюблённых парочек, которые хотели уединиться, но в то же время хотели добавить экстрима и некой перчинки в свои отношения. А Реми, а ранее другому такому же проштрафившемуся неудачнику, приходилось их оттуда гонять, потому что нахождение на объекте грёзостроительства, пусть и незаконченного, запрещено.       Увидев приоткрытую дверь, которую только вчера он запирал, Реми раздражённо закатил глаза. С одной стороны, за каждого такого нарушителя ему дадут прибавку к зарплате в размере десяти процентов от штрафа, а штраф им впаяют ого-го какой, с другой же стороны выяснять отношения с богатенькими придурками, которые свято уверены, что раз у них есть деньги, то им все должны, то ещё удовольствие.       Он толкнул дверь и вошёл в полутёмное фойе, куда рассеянный свет фонарей проникал лишь через дверь. Окна в архитектуре были не предусмотрены, вместо них грёзотворцы-архитекторы хотели использовать сменяющие друг друга голограммы самых красивых видов с различных планет. Должно быть, это выглядело бы впечатляюще.       Однако…       Он всё также неторопливо пересёк фойе, его шаги гулко раздавались по пустынному помещению. Из-за неплотно прикрытой двери в кинозал звучали приглушённые стоны. Реми хмыкнул, кажется, он сейчас кому-то обломает кайф.       Вот только…       Он замер перед дверью, подняв руку для решительного толчка. Эти стоны не были стонами удовольствия. Скорее стонами… боли?       Мгновенно подобравшись, он медленно потянул дверь на себя. Стоны стали громче. Ошибки быть не могло — это была мольба о помощи. Бесшумной тенью Реми проскользнул в зал и прижался к стене, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Однако, к его изумлению и ужасу в зале был свет. Точнее одинокий луч прожектора, направленный на так и неустановленный белый экран, освещая висящую в воздухе сломанную марионетку.       Реми медленно пошёл вперёд, чутко прислушиваясь к малейшему шороху. Однако в кинотеатре стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми стонами, которые издавала… марионетка? Реми остановился у первых рядов и задрал голову вверх, прищурившись и вглядываясь в висящую фигуру.       — Вот блядство, — пробормотал он вмиг пересохшими губами, внезапно осознав, что именно он видит.       — А… о… йи… е, — невнятно прохрипел висящий на крючьях молодой человек.       Кажется, отстранённо подумал Реми, выхватывая телефон и вызывая старших товарищей, вечер переставал быть томным.       Он устало упал в кресло, стараясь не смотреть на мучающегося парня, и забегал взглядом по возвышению перед экраном, ища, за что бы зацепиться взглядом и на чём сосредоточить своё внимание, лишь не слушать. Лишь бы не слышать. Но как назло взгляд бездумно скользил по предметам, не акцентрируясь ни на чём. Сдавшись, Реми потёр лицо руками и ссутулился, оперевшись локтями о колени. Вздохнул. Приподнял голову, ещё раз вздохнул. И медленно, нехотя, поднял взгляд обратно к световому кругу, после также медленно скользнул взглядом вдоль светового луча. Источник света располагался в комнате киномехаников.       Неторопливо поднялся на ноги, внезапно осознав, что оттуда весь зал, вместе с ним, как на ладони. Замерев на долю секунды, он решал, метнуться ли ему в тень или идти, как и раньше, по главному проходу? Если за ним из комнаты кто-то следил, то смысла скрываться уже нет. А если там никого нет, то тем более.       У входа раздались голоса двух людей, и Реми облегчённо выдохнул, начальство прибыло намного быстрее, чем он рассчитывал. Бросил взгляд на наручные часы и нахмурился. Намного быстрее, чем он рассчитывал. И словно в насмешку над его едва зародившейся надежой в зал вошла очередная влюблённая парочка и, не замечая замершего в проходе Реми и висящего человека, приблизилась к лестнице. И только после того, как несчастный парнишка вновь застонал, девушка обернулась, отвлекаясь от своего спутника, и осмысленным взглядом окинула помещение.       Что поразило Реми, увидев висящего парня на крючьях, словно туша парнокопытного на скотобойне, девушка даже не вскрикнула. Лишь похлопала глазами, перевела взгляд на Реми и вежливо спросила:       — Это ты сделал?       Он помотал головой.       — А кто?       Он пожал плечами.       — А говорить ты умеешь?       Реми не успел кивнуть и открыть рот, как экстравагантно одетый мужчина мягко пожурил её:       — Моя дорогая Леди, оставь мальца в покое, не видишь он в шоке.       Реми тряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение.       — Я — помощник детектива, — бывший, бывший помощник, услужливо напомнило подсозднание, — Реми. Прошу прощения, но вынужден вас просить покинуть данную территорию. Во-первых, вам запрещено тут находиться. Во-вторых, это место преступления.       — Расслабься, малец, мы поняли. Пойдём, моя Леди, не будем мешать работе правоохранительных служб.       — Нет, подожди! — Девушка вывернулась из-под его руки и отскочила в сторону, чтобы мужчина до неё не дотянулся, — мне интересно! А тебе не интересно?       — Я в отпуске, — всплеснул руками мужчина, — я не хочу тратить отпуск на решение проблем такого рода.       Реми молча переводил взгляд с одного на другую и обратно. Они не были похожи на обычную влюблённую парочку. Казалось, они не особо обеспокоены ни запретом нахождения в этом зале, ни висящим и всё ещё стонущим, но уже гораздо тише, парнем. Экстравагантно и броско одетый мужчина, и более скромно выглядящая девушка, помахивающая битой, которую вытащила из-за спины. Реми вздохнул. Ну конечно. Ему везёт как покойнику.       — Успокойся, малец, — сочувственно кивнул ему мужчина, — сейчас я её отсюда уведу.       — Нет, не уведёшь.       — Моя Леди!       — Авантюрин!       — Госпожа Стелла? Господин Авантюрин?       Все трое синхронно повернулись на новый голос, и Реми сглотнул. Старший детектив Мигель. Хуже и быть не может. Он ненавидел Галлахера, и Реми ненавидит за компанию.       Бездушный, как и у любого эрудроида, взгляд Мигеля скользнул по Реми, как по пустому месту и прикипел к световому пятну.       — Ну и кто мне скажет, что здесь произошло?       Девушка и мужчина посмотрели на Реми. Под прицелом трёх разных взглядов: азартным, смирившимся и пустым — он тяжело вздохнул и, размяв шею. пробормотал:       — Хотел бы я знать, детектив.