Часть 10 «Горячий шоколад»

      Сатору сидел, откинувшись на задних ножках стула и смотрел в окно на медленно гаснущие краски заката. Но не видел ни багровых облаков, ни первой проступившей на небе робкой звезды. Сегодня вновь пришлось остаться допоздна, чтобы успеть проверить все задания, сданные второкурсниками. Однако резкий визит директора в момент вывел из колеи спокойствия. Сатору перевёл взгляд на собеседника и уныло провёл рукой по лицу.       Годжо устал. Чертовски устал.       — Надо отстранить её во время обмена с Киотской школой. Это будет во благо всем.       Масамичи раздражённо выдохнул. Он периодически смотрел то в окно, то на кипу бумаг, лежавших рядом.       Бесконечность, верная спутница Сатору, сегодня ощущалась как вязкий мёд, замедляющий каждую мысль и движение. Учитель мог чувствовать, как каждый атом пространства вокруг него требовал чрезмерного внимания и контроля: подобное владение реальностью стало весьма истощающим. Это была усталость, копившаяся годами из-за звания Сильнейшего. Его тело, укреплённое проклятой энергией, не болело. Мышцы не ныли, суставы не скрипели.       Улыбка давно стала повседневной маской, которую Годжо надел так давно, что она почти приросла к коже. Но в тишине, где не было нужды кого-то веселить, всякая маскировка слабла. Уголки губ теряли свою натянутую жизнерадостность, и на лице проступала тень чего-то уставшего. Не человека, а самого явления, доведёного до изнеможения собственным безграничным существованием.       Всемогущая сила голубых глаз в последнее время начала изнурять его.       — Я уже позвонил Хинате, она скоро придёт, — продолжил директор, перебирая очередной документ. — Годжо, ты слушаешь меня?       Тот лишь слабо кивнул, а затем ответил:       — Конечно, слушаю.       Осознание, что его сила — стена, которая не только защищала от угроз, но и отделяла от счастья, давило непосильной ношей. Годжо подобен божеству, запертому в храме собственного могущества. Шутки, ухмылки, напускная бравада — всё это лишь декорации, за которыми скрывалось утомление от вечной готовности ко всему.       Признаться, именно сейчас ему хотелось быть просто человеком — уставшим, слабым, способным позволить себе упасть. Но для Годжо Сатору такая роскошь недоступна. Его усталость — это вечное падение в бездну, которое никогда не закончится ударом о землю. И он уже смирился с этим падением. Лишь изредка позволял себе закрыть глаза и на мгновение притвориться, что летел.       Пара монотонных стуков в дверь заставили его вздрогнуть. Хината по привычке сделала поклон в качестве уважения и вопросительно посмотрела на преподавателя.       — Извини, что так поздно, но разговор не требует отлагательств, — буднично начал Масамичи.       — Всё в порядке. Так зачем я здесь?       — Тебе предстоит выполнить серьёзное задание, недалеко от Токио. Находится заказчик в... — Он на секунду запнулся, пробежавшись глазами по бумаге. — В Никко.       — Но ведь скоро состоится обмен с Киотской школой? Мы же так долго готовились, — колдунья посмотрела на Сатору, надеясь увидеть в его глазах насмешливую искру, которая бы означала, что это всего лишь дурная шутка. Но лицо наставника оставалось спокойным.       — Да. Обмен состоится. Но тебе придётся его пропустить, потому что ты идёшь на задание.       Годжо монотонно стучал пальцами по парте, совсем не слушая разговор. Он неотрывно наблюдал за подопечной. Образ рыжей бестии вновь будоражил рассудок.       В голове возник диссонанс, состоящий из абсурдных мыслей. В груди снова осела приятная тяжесть, не дающая возможности спокойно вздохнуть. Он знал, что не должен так думать. Внутренний ритм сердца с каждым мгновением учащался и становился отчётливее. Годжо был вынужден признать — у него действительно была тяга к студентке. Странная, манящая, увеличивающаяся с каждым днём. Как бы отчаянно он не пытался игнорировать собственные эмоции, но отрицать очевидное становилось сложнее: Сатору словно тонул в омуте своих противоречивых мыслей. Учитель, сделав мягкий вдох, резко встряхнул головой, пытаясь отогнать нежелательные мысли, однако в душе продолжал медленно тлеть зарождающийся трепет вкупе с растерянностью. Шаман прекрасно понимал, что подобное чувство было крайне неправильным и в какой-то степени аморальным — на тонкой грани запретного греха. И колдун удачно балансировал на ней.       От Хинаты буквально веяло робкой непорочностью, ранимостью и толикой нежности: подобно хрупкому цветку, который следовало внимательно оберегать от ожесточённой действительности внешнего мира. За четыре года, проведённых вместе, она сильно изменилась: подопечная заметно повзрослела и вытянулась в росте, в один момент достав макушкой до его сердца; карие глаза наполнились привычными огоньками озорства и жизнерадостности; рыжие волосы постепенно достигли острых лопаток и завились в своеобразные волны. К восемнадцати годам Хината расцвела. Теперь колдунья тщательно занималась медитациями и тренировками, а также посвящала время миссиям. Она делала всё, чтобы становиться ещё лучше с каждым днём.       Её образ, навязчивый и тихий, стал постоянным фоном. Где-то на периферии сознания зародилась тревожная теплота. Признаться, Сатору было важно благополучие подопечной, комфорт и эмоциональное состояние. Мужчина ловил себя на мысли, что впервые за всё время задумывался о чём-то ином, кроме сражений.       Поначалу Годжо считал, что тридцатилетнему мужчине, обременённому множеством забот, не пристало волноваться из-за такой проблемы. Он упорно всё списывал на недосып и усталость от бесконечных миссий. Но всякий раз, когда видел карие глаза, пылающие скрытой влюблённостью, терялся на короткий миг.       С каждым днём становилось невыносимее от того, что они практически не виделись. Вдали от Хинаты одиночество сжирало его измученное нутро: девочка быстро оправилась после проделанного обряда и теперь почти всё свободное время тренировалась. И лишь толику времени уделяла на повседневные прогулки с друзьями. Хината была занята почти всё время. А те редкие моменты, когда им удавалось пересечься на совместных лекциях или тренировках, будоражили разум Сатору. И постоянные парадоксальные мысли, умоляющие одуматься и не совершать глупостей, становились всё тише.       Годжо вздрогнул, услышав звук оповещения на телефоне, и тут же перевёл взгляд на экран. Он удивлённо вскинул брови, увидев на дисплее телефона имя старого друга из Токио: тот звал в бар на выходных, чтобы наконец увидеться и отвлечься от будничных проблем. Задумчиво пожав плечами, мужчина отправил краткое: «Согласен». Стекло смартфона погасло, оставив в полумраке кабинета лишь отражение его собственного лица. Решение принято — побег в шум токийского бара казался единственным спасением в эти нудные дни. Но даже эта мысль не принесла облегчения.       Масамичи, закончив свой монолог о деталях миссии, наконец заметил Годжо, скучающе подпёршего голову рукой. Директор недовольно нахмурился и, бросив папку на стол, проговорил:       — Годжо? — раздраженно позвал он. — Ты вообще в курсе происходящего?       — Каждое слово. Хината едет в Никко. Мы здесь будем развлекаться с киотцами.       — Это не развлечение, а важное мероприятие! И миссия не менее важна. Можешь идти, Хината, и подготовься к отъезду послезавтра.       Сатору молчаливо кивнул, не отрывая взгляда от спины девушки, застывшей в дверном проёме. Она медленно повернулась, и их взгляды встретились на мгновение: в её глазах читалось разочарование, смешанное с непривычным укором. Затем колдунья исчезла за громко хлопнувшей дверью. Пальцы Годжо снова застучали по столу, отсчитывая ритм собственного сердца. Взгляд упорно блуждал где-то за пределами кабинета, не фокусируясь на документах, которые директор с такой тщательностью ему подбирал.       Масамичи наблюдал за шаманом, и его недовольство тихо зрело в душе, нарушая привычную эмоциональную стабильность.       — Иногда я просто не понимаю тебя, Годжо, — слова прозвучали тихо, и он в очередной раз тяжело вздохнул. — Ты сам настаивал на усиленных тренировках; говорил, что ей нужно набраться опыта. А теперь, когда Хината наконец-то готова к самостоятельной работе, ты ведёшь себя так, будто...       — Будто что? — колдун резко оборвал директора, нахмурив тонкие брови. — Я что-то сказал?       — Будто бы я веду девочку на убой, — закончил Яга, устало потерев переносицу. —  Она не твоя личная вещь. Хината — шаман, и ей необходимо выполнять задания, чтобы расти профессионально. Пойми уже, что она не может постоянно прятаться за твоей спиной и быть беспомощной всегда.       Слова директора были абсолютно верными, но не находили отклика. Вместо ответа Годжо резко провёл ладонью по волосам, на мгновение путаясь пальцами в пепельных прядях. Провёл ногтями, впиваясь в кожу головы. Резкая боль была странно приятной — осязаемым наказанием, отвлекающим от хаоса внутри. Затем его рука бессильно опустилась на стол с глухим стуком. Шаман откинул голову назад и, наконец, устало прикрыл глаза. В темноте, как на зло, плавали остаточные образы: волнистые рыжие волосы, тень обиды в карих глазах, дрожь, которую она старательно пыталась скрыть в пальцах. На лице Годжо не осталось ни капли привычной насмешки или бравады. Лишь гримаса усталости, высеченная на идеальных чертах, будто на измождённой мраморной статуе.       — Я понимаю, — наконец прошептал колдун тихим голосом. — Всё прекрасно понимаю.       — Просто приди в себя к обмену и не витай в своих облаках. Или в аду. Сам чёрт не разберёт, — бросил Яга через плечо, уже направляясь к выходу. — Нам нужен Сильнейший, а не... Это.       Сатору остался сидеть один в опустевшем кабинете. Он резко встал, и стул с грохотом упал на пол. Подошёл к окну. Гулкое одиночество, знакомое до боли, сегодня жгло изнутри огнём. Мужчина сжал кулаки, чувствуя, как под кожей нестабильно пульсировала проклятая энергия. Он упёрся лбом в холодное стекло, глядя на собственное отражение.       Хината всегда была источником силы, а теперь стала самой главной слабостью, потому что позволяла ему быть просто человеком рядом с собой. Уязвимым и усталым. И недосказанности между ними лишь всё усугубляли.

***

      Хината откинулась спиной на мягкую обивку кресла и устало выдохнула. Веки, предательски смыкались, отчего приходилось постоянно моргать, прогоняя дремоту. Сосредоточенный взгляд скользнул с окна на большую кровать, где мужчина лет пятидесяти видел беспокойный сон: тело периодически вздрагивало, а лёгкий храп обрывался, сменяясь сдавленным стоном. В комнате отчётливое присутствие проклятой энергии, равномерно растёкшейся по всему дому.       Почти три дня Хината не спала. Лишь днём, на короткие мгновения, удавалось задремать на пару часов. Задание, которое ей поручили во время обмена с киотской школой, оказалось не столько сложным, сколько изнуряющим физически. К тому же, давящая срочность и нервозность Масамичи рождали в сознании тревожную мысль: в ней до сих пор сомневались. Даже Нитта за рулём была молчалива и неестественно сосредоточена.       Их путь закончился у ворот большого, дышащего безмолвной роскошью особняка, где-то на тихих улицах города. Дверь открыл сам хозяин — мужчина средних лет и галантной внешности. Однако под его глазами были выраженные синяки, выдающие бессонные ночи.       Первый день не принёс ясности. Кацо Огава — так звали заказчика — оказался неразговорчивым и замкнутым. С большим трудом, подолгу подбирая слова, он поведал, что год назад умерла его жена. Мужчина тяжело переживал утрату любимого человека, но постепенно учился справляться. Однако полная тоски стабильность пошатнулась, когда в его жизни появилась другая женщина. Он влюбился, как молодой парень, и наконец смог отпустить все тяготы. Но именно тогда началось паранормальное: сначала покойная супруга стала являться в кошмарах, настолько ярких и жутких, что Кацо просыпался в холодном поту. Вскоре видения перешагнули границы сна: мужчине начало мерещиться, будто он замечал усопшую в любимом кресле в гостиной — точь-в-точь как при жизни. Позже её искажённое лицо начало проявляться в отражениях зеркал, мимолётным пятном в затуманенном стекле. С каждой ночью женский силуэт приближался к кровати.       Второй день выдался также спокойным. Тревожила лишь одна деталь: ранее мужчина упоминал, что полюбил другую, но нигде в особняке не было намёка на присутствие другой женщины. Всё это складывалось в крайне странную картину. Однако ночь, в отличие от прошедшего дня, оказалась куда более «интересной». Предчувствие Хинаты оправдалось: едва Кацо заснул, как в дальнем углу спальни материализовался женский силуэт. Но удивил Хинату не сам призрак, а то, как выглядело проклятие: существо было среднего роста, с грязными волосами, скрывавшими лицо, и с вывернутой шеей под неестественным, пугающим углом. Призрак лишь на мгновение дрогнул, но не отшатнулся. Он не проявлял видимой агрессии, а просто стоял, безмолвно раскачиваясь.       И в этот миг тишину разорвал пронзительный вскрик, в котором прозвучала первобытная агония.       Голос Кацо, сорвавшийся на высокую ноту, мгновенно вывел девушку из состояния задумчивости. Она схватилась за кинжалы, метнув взгляд к кровати: мужчина сидел, вцепившись дрожащими пальцами в простыни; его грудь судорожно вздымалась, ловя воздух, которого не хватало; в глазах сквозил всепоглощающий ужас. Смотрел Огава в ту сторону, где обычно стоял призрак. Но сейчас там была лишь пустота, казавшаяся от этого ещё более зловещей. Он напряжённо сглотнул, а после указал на дверной проём:       — Почему ты преследуешь меня?! Я уже столько раз покаялся за эту трагедию! — почти кричал мужчина. — Пожалуйста, перестань, Юки, перестань терзать меня...       Хината бросила быстрый взгляд в указанном направлении. Эмоциональный монолог заказчика заставил на мгновение растеряться. Сохраняя невозмутимое лицо, она начала приближаться к кровати.       — Господин Кацо, — тихо, но чётко позвала его Хината. — Господин Кацо, вам следует успокоиться.       — Она... Здесь. Ты ведь видишь?       — Но там никого нет.       В словах первокурсницы прозвучала незыблемая уверенность, но это лишь сильнее вывело заказчика из равновесия. Его глаза внезапно сузились. Мужчина наклонился вперёд, схватил Хинату за ткань футболки и с силой дёрнул к себе. Та по инерции поддалась вперёд, едва успев опереться рукой о край матраса.       — Почему ты не видишь её?! — прошипел Огава. Лицо, искажённое слепым гневом, было всего в сантиметре от Хинаты. — Ты ведь экзорцист!       Аматэрасу ощутила, как жгучее недовольство волной пронеслось в сердце. Но, выдохнув, она посмотрела на обескураженного мужчину. Колдунья не сопротивлялась хватке, позволив ему трясти — это были лишь хлипкие рывки истощённого страхом человека. Хината не стала сразу отвечать. Вместо этого она провела кинжалом по воздуху в том месте, куда смотрел Кацо, — ничего.       — Вы сейчас видите её, верно?       — Я... Призрак только что был здесь, — мужчина посмотрел на собственные руки в негодовании.       — Значит, это сирё.       — Что?       — Сирё — душа человека, который умер неестественной смертью: самоубийство, несчастный случай или... Убийство.       Реакция Огавы была красноречивее любых слов. Его молчание, внезапно побледневшее лицо, испуганный взгляд — всё сложилось в чёткую картину: он что-то скрывал. И смерть Юки — погибшей супруги — не случайность. Едва эти выводы сформировались в голове, как лампочка на тумбе пару раз мигнула. Проклятая энергия вдруг усилилась.       Кацо, не выдержав, сдавленно проскулил и зажал голову руками. Он повалился на бок, уткнувшись лицом в подушку в тщётной попытке скрыться. В паузах между всхлипами прорывались обрывки скомканных «прости».       — Такой призрак не может обрести покой и остаётся в мире живых, чтобы исполнить свою цель. Чаще всего — месть.       — Я... Я не хотел... Это был несчастный случай!       — Несчастный случай? Тогда почему её дух не может уйти? Почему она является не как любящая жена, а как искажённый кошмар?       Аромат сандалового дерева из диффузора, перебивающий запах пота, теперь больше походил на противно-сладковатое курево. Лампочка на прикроватной тумбе ещё раз моргнула, а после и вовсе окончательно погасла. Мужчина сгорбившись сидел на кровати, пока его плечи то и дело вздрагивали под натиском эмоций. Пальцы впивались в седые виски, будто он пытался физически вырвать из головы мучительные образы. Слёзы скатывались по щекам и падали на пижаму тёмными пятнами.       В углу, где минуту назад была пустота, проступил размытый силуэт. Он был едва различим, будто нарисован на влажной бумаге. Контуры женского тела постепенно обретали плоть, превращаясь во что-то пугающе реальное.       Хината стояла неподвижно. Внутри воцарилась гамма из противоречивых чувств: любопытство сталкивалось с щемящей человеческой жалостью, а под ними клокотало раздражение из-за мягкотелости заказчика. Но она лишь выдохнула, позволив профессионализму и ясности доминировать. Её тёмные глаза метались от рыдающего мужчины к призраку, который медленно, но неотвратимо приближался к кровати.       — Юки узнала, — выдохнул заказчик, и слова его прозвучали горьким раскаянием. — Узнала про любовницу в тот последний день. Мы из-за этого ссорились на лестничной площадке. Она кричала, говорила ужасные вещи. Потом схватила вазу и хотела ударить меня, но я оттолкнул её. Легонько! — Огава на мгновение замолчал, давясь вязкой слюной. — Но Юки подскользнулась, а нога зацепилась за ковёр... И она полетела вниз.       Кацо затряс головой, скуля, как затравленное животное. Но слова вырвались наружу, подгоняемые страхом и давящей тяжестью вины, которую он так долго носил в себе.       В этот момент проклятие сделало ещё шаг — раздался шорох босых ног по паркету. Призрак, уже оказавшийся в паре метров от кровати, резко дёрнул головой, и та начала поворачиваться в сторону заказчика под противный хруст вывернутой шеи. Из-под спутанных прядей волос на него уставились глаза, полные бездонной скорби и презрения.       — Я подбежал, а она лежала в такой неестественной позе. А её шея... О, боги, её шея! Тогда я сказал всем, что Юки сама упала и это несчастный случай. — Его голос превратился в сдавленный, полный самоотвращения шёпот. — Я похоронил её и попытался жить дальше, но она не ушла; не простила.       — Хватит врать. Вы обратились за помощью, но сами противодействуете этому. — Лезвие кинжала дрогнуло, поймав лунный свет и отбросив на стену короткий отблик. — Говорите правду. Иначе вам никто не сможет помочь. Никогда.       Хината замерла, прислушиваясь. Воздух в спальне застыл, наполнившись запахом сырости. Походка у духа была грубой, довольно хаотичной: распухшие ступни с синеватыми прожилками отрывались от пола с едва слышным звуком. Студентка рванула вперёд, встав между Кацо и призрачной фигурой.       По лицу мужчины пробежала тень понимания, смешанная с отчаянием. Он сглотнул, а пальцы бессильно разжались.       — Мы ссорились на лестнице... — прошептал заказчик, и каждое слово давалось с особенным усилием. — Она замахнулась на меня, а я... Будучи в ярости, толкнул Юки в ответ. Сильно. Слишком сильно. Она отлетела к перилам, перегнулась через них и полетела вниз. Я слышал, как хрустнула шея... Но я не виноват! Не виноват!       С последним признанием призрак замер. Тихий выдох пронёсся по комнате, заставив пламя свечи в диффузоре едва заметно дрогнуть. Проклятие резко рвануло в сторону мужчины. Скелетные руки с неестественно длинными ногтями вытянулись, целясь в его горло.       Огава завизжал и инстинктивно вжался в изголовье кровати, закрыв лицо руками.       Хината уже не думала. Тело, заточенное на мгновенные рефлексы, среагировало раньше сознания: вместо того, чтобы отпрянуть, она сделала выпад вперёд, прикрывая собой заказчика. Взмах кинжалов пришёлся не по плоти, а по вязкой, похожей на студенистую смоль, энергии. Оглушительная вибрация прокатилась по рукам, словно удар по стальной балке, и отозвалась болью в запястьях.       Призрак отшатнулся, и его взгляд, полный безумной ненависти, уставился на колдунью. В этот раз руки вытянулись вперёд с пугающей скоростью, вывернувшись под углом с противным хрустом.       Девушка пригнулась, уворачиваясь от предсказуемой атаки. Короткий, выверенный удар кинжалом — и сталь вонзилась в запястье.       Вторая рука чудовища, взметнувшись, занеслась для удара в лицо. Хината, должным способом не успев среагировать, поставила лишь защитный блок. Когти впились в кожу с рвущим звуком, и это было не похоже на порез, а скорее на разрыв: кожа расступилась, обнажив слои мышц. Из раны хлынула густая кровь, стремительно стекающая вниз и пачкающая одежду.       — Не двигайтесь! — Хината резко дёрнулась назад.       Распахнув дверь, колдунья ретировалась в соседнюю комнату. Проклятие, как и рассчитывала девушка, последовало за ней. В полумраке коридора она рванула в сторону лестницы, ведущей вниз, уводя духа подальше от Кацо. Но тело, измождённое от накопленной усталости прошедших дней, отвечало с опозданием. В ушах стоял рокот собственной крови, заглушающий всё, кроме учащённого дыхания. И этого ощущения оказалось достаточно, чтобы не услышать самого главного — крадущихся шагов за спиной.       Не услышать, но почувствовать.       За спиной возник леденящий оскал пустоты — стремительное движение, когда когти оцарапали плечо. Хината не обернулась — на подобное не было времени. Почти наугад взмахнув рукой за спину, колдунья полоснула кинжалом. Кисть призрака, отсечённая одним точным ударом, шлёпнулась на пол с глухим стуком. Раздался пронзительный визг, от которого на мгновение заложило уши.       Следующая атака настигла мгновенно: нечеловеческая сила обрушилась между лопаток, отбросив вперёд с такой мощью, что из лёгких выбило весь водух. Хината ударилась о стену, и в глазах на миг помутнело. Прижимаясь к штукатурке, студентка сглотнула подкативший к горлу тошнотворный ком от увиденного: в чёрных зрачках не было ни привычных отбликов, ни жизни — лишь абсолютная пустота. С противным щелчком призрак разинул пасть, и нижняя челюсть неестественно отвалилась вниз. Запахло смрадом и гнилью, словно из глубины вскрытой могилы. Раздалось угрожающее клацанье.       Хината, опомнившись, едва успела выставить перед собой согнутую в локте руку. Зубы с мокрым хрустом вошли в плоть, разрывая мышцы. Из-за резкой боли по телу пробежала судорога, и не получилось подавить вскрик. В стремительном порыве она отвела колено вбок и врезала, пытаясь отбросить проклятие. Дух, не став продолжать схватку, резко толкнул её вниз. Перед глазами поплыли радужные круги, будто кто-то рассыпал в воздухе ядовитый конфетти. Аматэрасу почувствовала, как боль неприятно засаднила спину, запоздало понимая, что падала с лестницы.       Звон бьющегося стекла разнёсся по помещению. Студентка очнулась уже внизу, раскинувшись на холодном паркете. Проклятая энергия, обычно притупляющая боль, в этот раз не помогла. Тело и вовсе отказывалось подчиняться, истощённое до предела. Она почувствовала, как по спине растекалась ледяная вода, пролитая из разбитой вазы. Взгляд карих глаз выхватил движение наверху: слабый свет зари искажал пропорции, превращая тень духа в угрожающий силуэт. Он, перепрыгивая через ступени, спускался вниз. Вскочить на ноги Хината уже не успела — не хватило ни времени, ни сил. Монстр с рывком бросился на неё. Когти со свистом рассекли воздух у самого лица, царапая паркет с противным скрежетом.       Студентка вертела головой, уворачиваясь от града ударов, обрушившихся непрекращающейся серией, и парировала самые опасные из них кинжалами. В следующее мгновение Хината изогнулась, пытаясь выкрутиться из-под навалившегося на неё монстра. Свободной ногой она брыкалась, целясь в ближайшие конечности: не столько, чтобы ранить, сколько отодвинуть, создав себе хоть сантиметр пространства. Удары получались не сильными, однако всё равно заставили призрака потерять равновесие. Хината, воспользовавшись мгновением, направила кинжал тому в лицо. И когда удар уже почти достиг цели, движение резко оборвалось. Проклятие даже не дрогнуло и откинуло кинжал в сторону.       В этот миг Хината осталась беззащитной. Когти призрака, не встречая сопротивления, впились в плечо, с тихим треском разрезая одежду. Боль была ошеломляющей — не просто поверхностная царапина, а удар практически до самых глубоких слоёв мышц. Аматэрасу, преодолевая непривычную слабость, выставила оставшийся кинжал перед собой: схватила орудие обратным хватом, уперев навершие в ладонь так, чтобы лезвие было повёрнуто к духу.       Склонившись, тварь обнажила ряд почерневших зубов. Хината быстро нанесла меткий удар в зияющую пасть и, надавив, протолкнула лезвие сквозь кость нёба.       Случайный блик стали, скользнувший по потолку, привлёк внимание студентки — это был её второй кинжал в дрожащей руке Кацо. Мужчина не видел ничего, кроме расплывчатого пятна тьмы, нависшего над студенткой. Стиснув зубы до скрежета, он замахнулся наугад.       — Оставь её, отродье! — голос неожиданно пришедшего заказчика прозвучал неуверенно.       — Нет! Не надо!       Однако Огава промазал, полоснув остриём ногу студентки.       Из её горла вырвался не стон, а короткий, сдавленный вздох — больше недоумения, чем боли. Пальцы рефлекторно разжались, и кинжал, который она удерживала, чуть не упал. По коже ползла липкая слюна твари, смешиваясь с кровью и медленно растекаясь по рукаву.       В следующее мгновение мужчина с ужасом осознал содеянное. Пальцы, сжимавшие рукоять, в паническом порыве дёрнулись назад, вырывая кинжал из раны грубым рывком.       Прострелило ощущением, будто кто-то влил в рану раскалённый металл. Каждый удар сердца отдавался в мякоти мышц неприятной судорогой. Благо, что рана была поверхностной — задета лишь мышца.       — Чёрт! Я же говорила не выходить! — её голос прозвучал хрипло, срываясь на крик. — Быстрее, кинжал!       Огава, сглотнув, по инерции разжал пальцы. Нож с безразличным стуком приземлился рядом с головой Хинаты, лязгнув о паркет.       Девушка чувствовала стекающую с виска каплю пота, оставляющую неприятные мурашки. Грудная клетка вздымалась и опадала в такт сбившемуся дыханию, гулко звучавшему в пустоте холла.       Хината вдруг усилила нажатие на кинжал, и лезвие, всё ещё застрявшее в челюсти призрака, пошло вверх. Хрупкая, неестественная кожа поддалась и пошла трещиной. Ослабевшие пальцы сомкнулись на основании второго кинжала, казавшемся невыносимо тяжелым. Студентка совершила короткий взмах, и оружие разрубило шею призрака по бездушной траектории. Голова упала на пол с глухим стуком. Кровь хлынула струёй и залила лицо: капли попали на волосы, осели на ресницы, и стало сложно моргать. Хината, брезгливо поморщившись, вытерлась рукавом.       Не было ни звука, ни крика. Лишь мгновенное прекращение всякого движения; существо начало стремительно исчезать, превращаясь в облако чёрного невесомого пепла, который через секунду рассеялся без следа. В комнате воцарилась давящая тишина.       Всё тело нестерпимо болело, доставляя дискомфорт. Она медленно разжала пальцы, и кинжал с глухим лязгом упал на пол.       — Я... Я не хотел... — Кацо говорил сбивчиво, понизив голос до хриплого шёпота.       — Перевязочный набор. — Хината проигнорировала его слова и взглянула на раненую ногу. — Аптечка. Сейчас.       Кацо встрепенулся и закивал с истеричной готовностью.       Хината осталась одна. Она перевернулась и села, прислонившись спиной к холодной стене. Закрыв глаза, колдунья попыталась сосредоточиться на дыхании, но перед глазами вновь чудилось лицо призрака — не искажённое яростью, а то, каким она увидела его в последний миг: с отголосками давней, человеческой боли.

***

      Сон был тягучим и лёгким, как сладкая вата, укутывающая сознание призрачной безопасностью.       Однако покой был недолгим.       Сначала настала тишина, нарушаемая лишь затухающим шипением кондиционера. Потом идиллию и вовсе разорвал пронзительный визг тормозных колодок, впивающийся в барабанные перепонки. Тело Хинаты резко поддалось вперёд, и лишь врезавшиеся в плечо ремни безопасности удержали от столкновения с передним сиденьем. Она вздрогнула и, открыв глаза, вцепилась пальцами в подлокотник. Пространство вокруг медленно приходило в фокус. Она осмотрелась: тот же салон машины, знакомый запах духов и едкий шлейф ароматизатора — всё было привычным. За окном мелькали почти родные многоэтажки, мерцающие неоновыми вывесками. Они только выехали из Токио. Город раскинулся перед ними, радушный и холодный в своём дневном убранстве.       В воздухе словно повисла едва уловимая вибрация. Через мгновение на языке появился противный привкус медной монеты, а в нос врезался запах гнилостного разложения — чужая проклятая энергия. Её присутствие ощущалось далеко, словно фоновый гул, в котором проступали отдельные всплески.       Тревога накатила внезапно: она появилась незаметно и теперь сжимала горло ледяными кольцами, поселившись глубоко в груди — беспричинная, нелепая, но от того не менее реальная. Сердце забилось сильнее, предупреждая об опасности, которую глаза увидеть не могли.       — Хината? Ты ведь тоже чувствуешь это?       Она медленно повернула голову к Нитте: та сидела неестественно прямо, обычно расслабленная поза исчезла без следа. Пальцы, сжимавшие руль, побелели в суставах — казалось, она впивалась в кожаную оплётку не просто с усилием, а чтобы найти точку опоры.       Теперь предчувствие обрело не просто форму, а ужасающее подтверждение.       Хината машинально провела ладонью по волосам, пытаясь вернуть себе прежнее самообладание. Девушка откинулась на спинку сиденья и запоздало ответила:       — Да. Чем ближе к техникуму, тем отчётливее ощущается энергия, — тихо проговорила Хината, всматриваясь в дорогу. — Это ведь не проклятия? Скорее, боевые маги... Уровень энергии слишком высокий и сконцентрированный для низших духов.       — Ты права. Вероятно, маги. И, судя по количеству энергии, где-то рядом с техникумом поставили завесу. Там идёт настоящий бой.       Машина снова тронулась, но на этот раз движение было порывистым, нервным. Окари резко выжала газ, и мерный гул мотора сменился громким рёвом. Не отрывая глаз от дороги, она мгновенно перестроилась, обгоняя грузовик.       Слово «бой» повисло в салоне тяжелым напряжением. Тревога Хинаты, и до того клокотавшая где-то в глубине, вдруг вырвалась на свободу, превратившись в панику. Почувствовав, как по спине пробежали колкие мурашки, она невольно вздрогнула. С каждым метром, когда они приближались к техникуму, невидимое давление нарастало; простое присутствие проклятой энергии теперь больше походило на низкочастотный рокот крови, бушующий в ушах. Солнечный день за окном казался злой насмешкой — сквозь яркий свет проступала уродливая реальность. Хината взглянула на собственное отражение в боковом зеркале: широко раскрытые глаза, полные недетского ужаса, и мертвенная бледность нагоняли тоску. Из-за последней миссии девушка совсем не спала и толком не ела. Увидев, как дрожит нижняя губа, она с силой сжала челюсти.       Окари громко выругалась, когда соседний автомобиль не уступил дорогу.       — Бой? — Хината впилась взглядом в профиль Нитты, пытаясь найти опровержение прозвучавшим ранее словам. — Но сейчас же обмен с Киотской школой? Это же должны быть учебные поединки?       — Нет. То, что я чувствую — переплетение множества сил. Слишком мощных для простого обмена. — Её слова были отрывистыми, вылетающими на выдохе.       Они пронеслись мимо скопления автомобилей. Вдалеке Хината ожидала увидеть привычный силуэт техникума, но заметила купол завесы, мерцающий на горизонте, будто мираж в знойный день. Он пожирал дневной свет, искажая очертания знакомых зданий.       — Мы почти на месте, — голос Нитты прозвучал громче, перекрывая нарастающий вой мотора.       Машина завернула за последний поворот, подкатывая к главным воротам. И тут же девушка наткнулась взглядом на одинокую фигуру у самого края барьера. Первой реакцией был новый прилив страха. Но зрение, привыкшее выхватывать в толпе единственного важного для неё человека, сфокусировалось на расслабленной осанке, знакомой и всё также не менее мощной. Он стоял, засунув руки в карманы, будто наблюдал за чем-то повседневным, а не за битвой. Это был Годжо.       Воздух, который девушка задержала в лёгких, с шумом вырвался наружу в виде короткого выдоха. Мускулы, готовые к бою, внезапно обмякли. Это было почти болезненное облегчение, смывающее панику, как волна омывала песчаный берег. Если Сатору был здесь, значит, всё под контролем.       — Если он стоит такой спокойный, значит, ситуация не очень критична. — Окари, заметив шамана, облегчённо улыбнулась.       Машина резко дёрнулась и замерла, подчиняясь тормозам, вжатым в пол. Гул мотора стих, оставив после себя звенящую тишину, которую тут же заполнил приглушенный завесой гул битвы. Дверь со стороны пассажира с усилием поддалась. Хината, стиснув зубы, толкнула ту плечом. Острая боль моментально пронзила голень, когда она попыталась опереться на поврежденную ногу.       Тревога, заполонившая нутро, начала отступать, освобождая место почти физическому облегчению. Он здесь. Этот факт сам по себе был щитом. Но следом за безмятежностью поднималась знакомая горечь — память об их последней встрече. Лишние слова, невысказанное разочарование, висящее между ними незримой стеной — всё это давило.       Мелкие частицы земли кружились, оседая на вспотевшей коже тонким налётом, вызывая желание смыть с себя всю эту грязь и напряжение.       Взгляд Сатору скользнул по Хинате. Он заметил неестественную позу и то, как упрямо ученица избегала зрительного контакта. Мужчина видел её после многих драк, но сейчас вид свежей хромоты и скованности движений выбил его из роли безучастного зрителя. Но внешне это отобразилось мимолетно — лишь лёгкая тень удивления на лице.       — Годжо, что здесь произошло? — Ассистентка говорила громко, заглушая звуки далёкой битвы. — На сообщения вообще никто не отвечает, я даже дозвониться не могу.       — Неожиданные гости решили пожаловать. Ситуация идёт на считанные секунды.       — Чёрт, я должна найти Масамичи! — Девушка вновь перезагрузила телефон, пытаясь поймать сотовую связь. — Позже свидимся, надеюсь, что вы тут справитесь!       Хината, тем временем, сделала шаг к барьеру. Он был похож на стену из плотного тумана, нависшего над техникумом. Тонкие пальцы потянулись к мерцающей поверхности. Она ощутила не ожидаемое сопротивление, а обволакивающий холод: прикосновение было обманчиво мягким и холодным, словно колдунья дотронулась до замерзающего высокогорного озера.       Но прежде чем Аматэрасу смогла сделать шаг, рядом оказался учитель. Его пальцы аккуратно обхватили тонкое запястье.       — Нитта ушла искать директора. А ты, дорогуша, — Сатору несильно потянул подопечную на себя, — нужна мне здесь.       — Там студенты. И им нужна помощь. Я в состоянии сражаться.       Хината нахмурила брови, чувствуя, как жар возмущения поднялся к щекам, устраняя остатки бледности.       Лишь убедившись, что она не пыталась вырваться, шаман устало вздохнул. Он разжал пальцы, выпуская руку, оставляя лишь робкую память об его хватке. Вместо ожидаемого ответа Годжо приблизился, оставив между ними расстояние в пару десятков сантиметров. И прежде чем колдунья успела осмыслить происходящее, отпрянуть или смутиться, его рука легла на талию — ладонь на изгибе казалась странно бережной.       — Ты летала когда-нибудь на самолёте?       Она проследила за его движениями: руки сложились в замок — быстрая и отточенная годами печать. Хината поражённо застыла. Мозг отказывался обрабатывать происходящее: физическая близость, абсурдный вопрос, стремительные движения мужских рук — происходящее казалось сном. Она не успела ни смутиться, ни испугаться; лишь рефлекторно, на выдохе, вырвалось одно растерянное слово:       — Что?       Ещё до того, как эхо её голоса успело прозвучать, мир внезапно исчез из-под ног с головокружительной внезапностью. Сознание отставало на полтакта и до сих пор пыталось обработать абсурдный вопрос, когда тело уже отреагировало на катастрофическое изменение среды. Ветер, ранее игравший с волосами, теперь бил в лицо, заставляя зажмуриться. Нарастающее давление закладывало уши с болезненной интенсивностью. Воздух стал разряженным, и каждый вдох давался с трудом. И это было не только из-за высоты. Внутри зарождалась паника — тихая и цепкая, поднимающаяся по пищеводу тошнотворным комом.       Хината крепко вцепилась пальцами в пиджак наставника, вдавливая ногти в собственную ладонь даже через ткань. Подавив первый спазм в горле, первокурсница наклонила голову и посмотрела вниз: словно игрушечные, автомобили застыли у главных ворот. Мерцающий купол завесы отсвечивал внизу далёким туманом. Они были высоко. Опасно высоко. От такого зрелища закружилась голова, а ноги, не чувствующие под собой опоры, судорожно дёрнулись. Девушка непроизвольно вжалась в Сатору, ведь он — единственная надёжная опора в этом внезапно осиротевшем небе.       — Попробуй встать твёрдо. Не бойся. — Его голос прозвучал куда-то в висок.       Хината могла поклясться, что чувствовала едва уловимый аромат одеколона. Она недоверчиво глянула на мужчину: тот был без своей повязки, из-за чего пряди волос свободно колыхались во все стороны, гонимые порывами ветра; в бездонных голубых очах плясали огоньки любопытства — Сатору с явным интересом наблюдал за её реакцией. Однако под глазами проступали синяки усталости, выделяющиеся на фоне безупречной кожи. От этого он не стал менее прекрасным, лишь более реальным в этом бесконечном небесном пространстве.       Годжо расслабил хватку на талии, давая больше свободы, но не отпускал окончательно.       Студентка медленно попробовала поставить ноги на невидимую опору. Подошвы ботинок встретили сопротивление — твёрдое и абсолютно прозрачное, словно под ними было отполированное стекло.       — Боже... — восторженный шёпот вырвался с губ, наполненный искренним восторгом. — Так вот как ощущается бесконечность?       — Ситуация критична. Мне нужно, чтобы ты помогла мне. — Он кивнул в сторону завесы. — Разрушь барьер.       Её восхищение мгновенно испарилось. Взгляд снова стал серьёзным, вернувшись к суровой реальности.       — Как?       — Прости? — Годжо недоумённо улыбнулся, будто она спросила что-то очевидное. — Своим рассеивающим заклинанием. Ну, как на том задании с тенями.       — Но у меня не такой объём силы, чтобы пробить завесу такого уровня... — Первокурсница отрицательно покачала головой, чувствуя, как накатывала знакомая волна сомнений.       — Хината, у тебя получалось тогда — получится и сейчас. Всё будет хорошо.       Барьер возвышался, и пространство искажалось, лишая привычных ориентиров. Хината сделала шаг, неуверенный, как у новорождённого оленёнка, и ноги моментально подкосились.       Сатору не отстранился. Напротив, он аккуратно обхватил её кисть, а после переплёл пальцы с неотвратимой нежностью.       Девушка замерла. Она чувствовала каждую линию на его ладони, каждый сустав пальцев, плотно прижатых к коже. Молчаливая забота Годжо была такой, словно после долгого падения в темноту её вдруг поймали мягкие, но несокрушимые руки, дарующие умиротворение.       — Куда мне бить?       — Этот купол — идеальная сфера. Ударь в общую точку — приблизительно в центр.       Внутри, под слоем страха и сомнений, клубилась собственная проклятая энергия. Она рождалась в солнечном сплетении и растекалась по жилам, подобно расплавленному золоту. Хината взглянула на палящее солнце в самом зените. Она соединила указательный и большой палец вместе, образуя кольцо — грубую, но верную имитацию солнечного диска. Затем меж ними начала зарождаться мерцающая звёздочка.       — Сосредоточься, — тихо сказал Годжо, и дыхание коснулось её виска.       — Я постараюсь.       Студентка зажмурилась. Внутренний жар нарастал, становясь невыносимым. Зной плясал на бледной коже, рождая капли пота, которые тут же высыхали на ветру. Распущенные волосы, гонимые порывами, неприятно липли к влажной шее. Хината невольно задержала дыхание, когда пальцы учителя осторожно отодвинули пряди. И даже сквозь тонкие веки она чувствовала, как свет становился всё ярче. Девушка разъединила пальцы.       Купол встретил заклинание вспышкой багрового света. Золотые прожилки расползались сетью паутины по поверхности завесы. Само солнце вторило колдовству, став свидетелем её триумфа. Барьер начал трескаться, а после рассыпаться на миллионы осколков, которые тут же растворялись.       Давление, от которого заложило уши, сменилось оглушительным стуком приземления. Тело дрожало, словно в лихорадке, когда Хината попыталась устоять на ватных ногах. Она глубоко вдохнула — и это был первый по-настоящему свежий глоток воздуха после удушья высотой. В нос ударили знакомые запахи: благоухание цветочной пыльцы, аромат скошенной травы. Студентка открыла веки: глазам, привыкшим к золотому зареву, мир показался на мгновение обесцвеченным.       Внезапно Хината услышала противный скрип гравия под чьими-то ногами, движущимися с пьяной скоростью: на них бежал незнакомец, размахивающий топором. Она отшатнулась, схватившись за кинжал.       — Стой! Не убивай! — голос Гакуганджи — директора Киотской школы — старческий и прорезанный возрастной хриплостью, нарушил тишину, раздавшись сбоку.       Ещё до того, как девушка повернулась, знакомые пальцы аккуратно сомкнулась на её тонкой шее. Сатору притянул ученицу к себе, одновременно повернув спиной к источнику опасности. Она уткнулась носом в воротник и глубоко вдохнула.       — Не стоит тебе смотреть на это, — прошептал он в рыжие волосы.       Хината едва успела кивнуть, ощущая, как собственное прерывистое дыхание обжигало чужую ключицу. Резкий хруст — глубокий, влажный — ломающихся костей и связок отзывался испугом.       Девушка инстинктивно сильнее вжалась в Сатору, словно пытаясь спрятаться от этого ужаса в единственном оплоте безопасности. Она почувствовала, как его свободная рука поднялась, и ладонь легла на глаза, полностью отсекая мир. Не осталось ничего, кроме темноты, сотканной из прикосновений, гула в ушах и эха того кошмарного звука.       — Не надо, — повторил Сатору. Затем он обратился к директору, и голос зазвучал более громче: — Не будем убивать его пока, верно, Гакуганджи?       — Что за концерт ты тут устроил, Годжо? — Директор, разобравшись с незнакомцем с топором, смерил взглядом колдуна и посмотрел на студентку. — И откуда здесь девчонка из клана Аматэрасу, если она должна быть на задании?!       — Не ворчи, старик. — Слова шамана казались небрежными, и он беспечно махнул рукой.       Раздался низкий и раскатистый смех, и на этот раз в нём не было и тени привычного легкомыслия. Сатору был отчаянным, самодовольным и наглым. Он медленно, почти небрежно отступил на шаг назад, разрывая контакт. Ладонь мягко опустилась, скользнув напоследок по щеке, прежде чем окончательно разорвать связь.       — Не оборачивайся. — Удивительно ловкие пальцы сложились в отточенную годами печать. — Смотри на меня. Придётся мне немного побуянить.       — Хорошо. — Девушка глянула на него взглядом, полным смятения, ища опору в знакомых чертах.       Пространство вокруг Сатору начало искажаться. В центре ладони начал зарождаться фиолетовый свет — густой, как жидкий обсидиан, переливающийся изнутри отсветами несуществующего пламени. Порывистый ветер внезапно превратился в шквал. Он выл, закручивая вихри из пыли мелкого гравия. Сгусток высвобождаемой энергии мерцал, и с каждой пульсацией мир вокруг терял чёткость.       — Годжо! Остановись! Ты не понимаешь, что делаешь. Ты ведь можешь задеть студентов!       Но выкрикивания Гакуганджи он вовсе не слышал. Или не хотел. Его взгляд был прикован к пульсирующей сфере, а на губах играла безумная улыбка. Шаман был похож на дитя, впервые обнаружившее игрушку, способную уничтожить все вокруг. Фиолетовая сфера сжалась до размера теннисного мяча. Гул на секунду стих, сменившись неестественной тишиной.       — Я просто убираю мусор. И я рассчитываю свои силы, чтобы уберечь их, а не убить, — произнёс Сатору.       Не было ни пыли, ни звука удара — лишь оглушительный хлопок сжатого воздуха в момент, когда Сатору завершил свою технику.       — Видишь? Быстро и чисто. Никакого лишнего шума. И обошлось без нежелательных жертв. Устраивает?       Директор не ответил. Он стоял, сжимая посох так, что костяшки побелели от напряжения. Его лицо было угрюмым, а взгляд выражал щемящее понимание. Понимание того, что сила Годжо сама по себе являлась стихийным бедствием.       Мужчина повернулся к ученице, его палец подскочил к собственным губам в шутливом жесте «тише».       — А теперь иди к Сёко, она подлечит. У меня пока много дел, которые мне нужно... — Годжо недовольно взглянул на директора и закатил глаза. — Уладить.

***

      Вечер в Токио разливался по улицам сиренево-лиловыми чернилами, пропитывая собой бетонные многоэтажки. Последние лучи солнца цеплялись за острые шпили небоскрёбов, словно не желая отпускать этот день. Призрачное свечение мегаполиса подсвечивало низкие облака, создавая ощущение, что они находились в зоне досягаемости. Воздух был довольно свежим и пах влажным асфальтом после недавнего дождя. Где-то вдали зажигались неоновые огни, но в маленьком сквере царил уютный полумрак. Хината сидела на деревянной скамье. Спина была прямой и гордой, но плечи выдавали усталость — приятную, тяжелую, заработанную честным трудом.       Последние несколько недель были адом. Однако среди всего хаоса совсем недавно случилась настоящая радость, которая заставила её рыдать так, что перехватывало дыхание — не от горя, а от облегчения: Юджи Итадори был жив. Эта новость обрушилась на девушку как цунами. Слёзы лились по щекам, смешиваясь с дождём и грязью на лице, но Хината не могла сдерживаться. Да и не хотела. В тот миг казалось, что весь мир вновь обрёл пёстрые краски, став более ярким.       Она позволила себе на мгновение прикрыть глаза, отдавшись тихому гулу города. Аматэрасу откинула голову назад, прислонившись затылком к спинке скамьи. Может, запах цветущей сакуры, а может — похожий одеколон прохожего, — вдруг напомнил о Сатору: о его пепельных волосах и бездонных глазах, скрытых повязкой; о той пропасти, которая появилась между ними из-за недосказанностей. Сердце дрогнуло и забилось чаще.       Сатору Годжо был, наверное, самым загадочным человеком. Увы, в худшем смысле слова. Его улыбка, кажущаяся долгожданным спасением, и руки, способные сломать, казались живым противоречием. Ещё недавно мужчина был почти другом, чьё присутствие странным образом успокаивало. Колдунья вспоминала, как Сатору смотрел так, будто видел в ней не просто первокурсницу, а кого-то большего. Однако в самый роковой момент шаман показал свою другую сторону.       В ту роковую ночь ритуала Годжо вывел девушку на эмоции с безошибочным расчётом. Он видел её страх и не стал обходить эти слабые места, наоборот, надавил, чтобы посмотреть, выдержит ли Хината. Высшая цель оправдывала столь жестокие методы. Однако доверие, подобно хрупкому сосуду, было разбито. Сатору отринул все эмоции, чтобы добраться до спрятанного алмаза внутри, который царапал нутро не оточенными гранями.       Его забота — стратегия.       Раньше улыбка колдуна была спасительным якорем, способным остановить её бушующий океан переживаний. Теперь же она казалась маской, за которой невозможно разглядеть истинных намерений.       Вдруг над ухом раздался до боли знакомый голос:       — Ого, не ожидал тебя здесь сегодня увидеть!       Хината встрепенулась. Глаза резко открылись, и в них отразились неоновые блики, смешавшиеся с секундным испугом. Студентка выпрямилась и недовольно смерила взглядом нарушителя её покоя: это был неожиданно пришедший Годжо, опирающийся на спинку скамьи локтями. В нос врезался резкий аромат спиртного, из-за чего Аматэрасу поморщилась. Он склонился так, что в серебряных ресницах купались уходящие лучи солнца, подсвечивая их. В глазах сквозила развязная несерьёзность. Сатору слегка покачивался и, чтобы удержаться на месте, схватился за деревянные балки. Волосы, беспорядочно лежавшие на голове, местами спускались до кончика носа. Очаровательная улыбка гуляла на его губах, дёргая уголки вверх. Рубашка была расстёгнута на несколько пуговиц и выглядела помятой, контрастируя с повседневной аккуратностью мужчины. Ярко выраженный кадык поднялся при сглатывании, прикрываемый хаотично болтавшейся повязкой на шее.       — Учитель Годжо? — спросила девушка, удивлённо приподняв брови вверх. — Да вы пьяны...       — Проницательно, как всегда, — шаман рассмеялся. — А ты что тут делаешь одна?       — Просто заходила в ту антикварную лавку. Ну, чтобы узнать информацию про кинжалы. И хотела найти тихое место. Уединённое, может.       Она отодвинулась к краю и похлопала рукой по скамье. Сатору перекинул ногу через спинку. Он не сел, а скорее рухнул на освобождённое место, отчего дерево жалобно скрипнуло. Расстояние между ними, которое студентка пыталась сохранить, сократилось до нескольких сантиметров. От наставника пахло алкоголем, чужим табачным дымом, и чем-то неуловимо знакомым — тем самым, что раньше вызывало у Хинаты чувство безопасности, а теперь заставляло всё нутро сжиматься в тревожном комке. Бедро колдуна почти беспардонно касалось её ноги, натыкаясь на приграду из тонких тканей одежды. Хината замерла, всем существом ощущая нарушение границ.       — Удалось что-то узнать?       — Да. — Она достала один из кинжалов и передала Годжо. — Вот здесь, — первокурсница указала на выгравированные буквы, — инициалы клана Сугавара. Не удалось узнать почему они вообще здесь находятся... Но я считаю, что мы на шаг ближе к разгадке.       — Значит, наши кланы связаны теснее, чем я предполагал.       Аматэрасу лишь кивнула. Где-то вдали гудел нескончаемый поток машин, создавая монотонный шум; ближе, в кустах, стрекотали цикады, из-за чего она постоянно отвлекалась от собственных мыслей. Колдунья чувствовала лёгкую вибрацию, когда мужчина покачивал ногами, и слышала тихое шуршание рубашки при каждом движении. Солнце, почти полностью скрывшееся за горизонтом, окрасило край неба в багрово-золотистые тона. Этот отсвет дрожал в каплях вечерней росы на траве, словно рассыпанные рубины. Внезапно в ветвях над ними вспорхнула птица, и на секунду этот звук заглушил бешеный стук сердца. Мир вокруг казался чрезмерно робким, и эта хрупкость оттеняла грубую реальность.       — Выглядишь жутко уставшей. Слишком много думаешь, да? — Он ткнул пальцем себе в висок и глупо подмигнул. — Это вредно, знаешь ли.       — Проницательно, как всегда, — парировала Хината. — А у вас, кажется, наоборот, мыслей в голове не осталось. Иначе бы не сидели здесь в таком состоянии.       Его фальшивое панибратство резануло по нервам острее любого упрёка. Хината терпеливо выдохнула. Поняв, что была слишком резка, она поспешила смягчить свой тон:       — Был тяжёлый день?       — Полагаешь, у меня нет забот? Милая Хината, мои заботы просто масштабнее! — колдун широко развёл руками, и его пиджак, висевший на пальце, едва не упал на асфальт. Руки бессильно упали на колени, словно у марионетки, у которой ослабли нити. Тяжело выдохнув, Годжо уныло покивал. — Ладно, признаю. День был отвратительным. Просто ужасным.       Его беззаботность на мгновение испарилась, обнажив бездонную усталость. В наступающих сумерках мужское лицо казалось худее, а скулы — резче. Он замолчал, уставившись в пространство перед собой. Ветерок шевельнул листву, и тени затанцевали на неестественно бледном лице, скрывая черты. Тусклый дисплей электронных часов подсвечивал напряжённые сухожилия на шее, когда Сатору сглотнул, отводя взгляд. Он наклонился вперёд, поставив локти на колени.       Хината заметила потускневшую повязку на шее, которая висела криво, обнажая след от пота на ключице. Даже в полумраке было видно, как глубоко залегли тени под глазами.       — Знаешь, что самое противное в аду? Не боль или страх. А то, что зачастую вынужден выбирать кого из... — он запнулся, резко сглотнув, и кадык болезненно дёрнулся, — кого бросить в огонь, чтобы остальные могли пройти дальше. Так было с Сугуру...       Она не знала, что сказать. Слова утешения казались пустыми и оскорбительными перед лицом такой боли. Хината видела, как сжались его пальцы на коленях, и этот жест был красноречивее любых слов. Внезапно Годжо перестал быть всемогущим небожителем, играющим с судьбами. Перед ней был просто измождённый человек, придавленный грузом невозможных решений. Сердце, ещё мгновение назад сжимаемое обидой и недоверием, дрогнуло. Губы разомкнулись, чтобы произнести что-то, но звука не последовало. Лишь рука непроизвольно дрогнула на колене, выдав внутреннюю борьбу между обидой и просыпающимся состраданием.       Сатору не смотрел на ученицу, ведь взор был прикован к призракам прошлого, которые были явственнее, чем очертания скамеек и деревьев.       — Самое жестокое, если человек самовольно бросается в пучину ада, когда была возможность прийти в рай.       — Точно сказано. Иногда мне кажется, что я просто отвёл глаза. А теперь приходится жить с тем, что вижу, когда их закрываю.       Последний багряный отсвет догорающего заката таял в полосе неба между крышами, уступая место синеве, в которой проступали первые робкие звёзды.       — Значит, и у Сильнейшего бывают проблемы, — задумчиво протянула Хината.       Годжо по-доброму усмехнулся:       — Особенно у Сильнейшего. Иногда мне кажется, что весь мир давит мне на плечи непосильной ношей. — Мужчина ссутулился и на мгновение прикрыл глаза. — Чувствую приятный запах кондитерской неподалёку.       — Неужели вы даже не поели перед употреблением алкоголя? — Хината демонстративно подняла одну бровь вверх, спрашивая очевидное.       — Ты попала в точку. Забыл об этом в пылу... Ну, знаешь, в пылу борьбы с бумажками и тупыми отчётами. Иногда мне кажется, что канцелярская работа — моё самое слабое место.       Сатору сказал это с такой пафосной драматичностью, словно признался в серьёзном преступлении. Девушка не смогла сдержать лёгкий, почти неслышный смешок. Звук заставил Годжо повернуть голову в её сторону, и улыбка, тронувшая обкусанные губы, стала искренней.       — О! Так ты ещё и умеешь смеяться? Я уж думал, что теперь всегда буду видеть твоё злющее лицо.       — Просто у вас специфическое чувство юмора, — парировала девушка.       Они сидели несколько минут в комфортном молчании, нарушаемом лишь отдалёнными голосами прохожих. Двое людей, уставших от своего дара и бремени, нашли временное пристанище друг в друге. И в этой тишине было больше понимания, чем в любых разговорах.       Хината перевела взгляд на размытое городское небо, в котором тонули звёзды, вытесненные ярким светом неонов. Неожиданно это вызвало в памяти другой пейзаж — чистое, тёмное небо над Киото, усеянное яркими точками.       Вдруг раздалось мяуканье: трёхцветная кошка, громко мурлыкая, подошла к лавке. Выгибая спину в приветственной дуге, животное требовательно начало тереться об ногу. Хината наклонилась и погладила её по голове. Подобная атмосфера навевала самые приятные сердцу воспоминания.       — В Киото, в тот раз, после всей той беготни с проклятиями у старого храма... Вы тоже тогда были голодны. Помните? Мы нашли ту лапшичную, что работала до рассвета, — колдунья улыбнулась и выдохнула, стараясь справиться с эмоциями. Она посмотрела на учителя с ностальгической грустью в глазах. — Вы тогда заказали самый острый рамен, который у них был.       — Ага. Там ещё владелец смотрел на меня, как на сумасшедшего, когда я просил воды, потому что не думал, что будет до такой степени остро.       Его ухмылка, которая вот-вот должна была расползтись в привычную насмешку, вдруг замерла. Взгляд, затуманенный алкоголем и усталостью, на секунду прояснился, выхватывая из памяти тот самый вечер: пар, поднимающийся над двумя чашами, и её удивлённое лицо, когда он заказал себе блюдо с таким уровнем остроты.       — Это был хороший вечер.       Всего три слова. Но в них не было ни намёка на шутку или пафос. Простое воспоминание, которое они оба помнили. В этом признании было больше уязвимости, чем во всей его пьяной расслабленности.       Годжо неотрывно наблюдал за неоновым маревом, но видел лишь стерильную белизну больничной палаты четыре года назад: мужчина нашёл её без сознания в лесу, истекающую кровью рядом со странным кинжалом. Сёко, конечно, залечила основные повреждения, но девчонка всё равно оказалась в больничной палате «ради диагностики» — как уверяла Иейри. Тогда Сатору, войдя в комнату, поставил на прикроватную тумбочку бумажный стаканчик с горячим шоколадом из ближайшего аппарата. И плюшевого единорога, нелепого, ярко-розового, которого купил на кассе, сам не зная зачем. Девочка медленно, будто каждое движение причиняло боль, потянулась к стакану дрожащей рукой; пальцы обхватили его, но сил сжать и поднять не было.       — Помнишь, четыре года назад первую нашу встречу, когда ты пришла в себя? — Сатору резким движением снял повязку с шеи, которая, казалось, теперь душила. — Я принёс тебе горячий шоколад, кажется. Но ты не смогла его даже поднять. Ты ведь даже расплакалась тогда.       Хината посмотрела на учителя с видимой грустью. На мгновение она перестала гладить кошку, и пальцы бессильно замерли в воздухе.       — Помню.       — И тогда я... — он резко оборвал фразу, не договаривая. Вместо этого он закончил иначе: — И тогда я впервые увидел не выжившую или потенциального мага, а просто ребёнка. Сломленного, с тяжёлой судьбой, которому было больно.       — Да, а этого единорога я до сих пор храню. Он был таким странным и ядовито-розовым, что у меня, кажется, глаза болели.       Хината рассмеялась, чувствуя долгожданное безмятежное состояние: рядом с учителем было комфортно и надёжно. Где-то над головой, за краем крыши, мерцала вывеска, отбрасывая на асфальт жёлтые блики. Эти пятна света медленно ползли по лицу Годжо, то выхватывая из полумрака острый подбородок, то пряча в тени усталые глаза. Кошка, недовольная прекращением ласк, тыкнулась мокрым носом в неподвижную ладонь. Она заурчала ещё настойчивее и, получив новую порцию внимания, улеглась клубочком около туфель.       Сатору уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но заунывный гудок проходящего вдали поезда оборвал мысль. Он вертел в руках пустую банку, и алюминий с тихим хрустом поддавался давлению.       — Я выбирал между ним и зелёным динозавром. Пожалел твоё эстетическое чувство.       — Напрасно. Динозавр, наверное, был бы милее. — Она качнула головой, и волосы скользнули по плечам, открывая вид на грациозную шею.       Хината застыла, ощущая, как воспоминание тронуло душу: запах антисептика, холодная кромка бумажного стаканчика и горький стыд от собственного бессилия.       — Вы тогда взяли этот стаканчик, поднесли его к моим губам и сказали: «Не торопись. Мир подождёт». В тот момент мне показалось, что дышать стало чуточку легче. Спасибо.       Годжо замер. Он озадаченно взглянул на веснушчатое лицо, освещённое мерцающим неоном. Удивление в голубых глазах было настолько откровенным, что шаман даже не попытался его скрыть. Его брови чуть приподнялись, а привычная насмешливая складка у губ разгладилась. Мужчина словно ожидал чего угодно: безвредную колкость, молчание или простой кивок. Но только не этой тихой благодарности, прозвучавшей прямо сейчас, после недели напряжённого отчуждения. Он медленно, почти неуверенно, опустил взгляд на свои руки, словно впервые видя их. Эти руки, способные стирать горы с лица земли, оказались беспомощны перед простой человеческой благодарностью.       Ветер становился с каждой минутой более холодным, и в очередной раз дёрнул за полы его пиджака. Сатору смерил недовольным взглядом ученицу, которая и вовсе была одета в тонкий топ и юбку. Мужчина бережно накинул одежду на её хрупкие плечи — тот самый жест, что был и в больнице. Только сейчас в нём не было жалости к беспомощному ребёнку. Тёплая подкладка пиджака всё ещё хранила тепло его тела.       Хината не стала отнекиваться, лишь молча закуталась в ткань, пахнущую им и дорогим алкоголем.       — А знаешь, что мне бы действительно помогло? — Сатору выдержал паузу и, повернувшись к ней, продолжил: — Чашка горячего шоколада. В следующий раз я обязательно угощу тебя. Кстати, уже поздно. Не собираешься вернуться в общежитие?       Хината вздрогнула, вернувшись из далёких воспоминаний в прохладную реальность. Резкий, холодный свет экрана телефона вспыхнул в темноте переулка, выхватывая из мрака её лицо — широко распахнутые глаза, бледную кожу, на которой замерли тени от ресниц. Она щурилась, отворачиваясь от яркого свечения, но пальцы быстро скользнули по стеклу, открывая приложение.       — Нет свободных машин и ожидание очень долгое. — Фраза прозвучала немного смущённо. — Все либо заняты, либо не работают в этом районе так поздно.       Она опустила руку с телефоном, и его синеватое свечение упало на мокрый асфальт, высветив трещину.       Сатору резко поднялся со скамейки. Пустая банка из-под напитка, задетая его ногой, с глухим лязгом покатилась по асфальту. Он поднял её и выбросил в мусорный бак. Рука жестом указала куда-то в сторону элитного района Токио.       — Эй, Хината, ты можешь подождать у меня. Моя квартира в пяти минутах ходьбы. Там тепло, я сделаю тот самый шоколад, и ты можешь дождаться такси в нормальных условиях.        — Я не хочу вас обременять.       — Обременять? Не говори глупостей. Решай быстрее, я замёрз.       Сатору уже развернулся и сделал несколько шагов вперёд, уверенный, что ученица последует за ним. Услышав позади тихий шорох, он улыбнулся.       — Хорошо. — Она на прощание погладила кошку и встала, разминая затёкшие ноги.       — У меня, кстати, есть камин. Электрический. Но создаёт атмосферу.       — Камин? Я думала, вы предпочитаете ультрасовременный стиль.       Они молча спустились вниз и вышли на оживлённую вечернюю улицу. Годжо шёл позади, ссутулившись. Его взгляд скользил по рыжим волосам, которые Хината поправляла при каждом дуновении ветра. Мужчина почувствовал некоторое раздражение на себя, подобно назойливой мушке у виска. Он не испытывал угрызений совести. Это слово было слишком абстрактным для подобной ситуации. Шаман не хотел подрывать доверие — лишь дать чёткое понимание могущества Аматэрасу. Пусть и столь болезненными методами.       Сейчас Годжо чувствовал себя ребёнком, который пытался разжечь костёр, швыряясь в угли динамитными шашками. Он вновь дал возможность выплеснуть гнев и обиду, вступить в спор — очиститься через конфликт. Но Хината отказалась играть, демонстрируя отстранённость: словно она и рядом, но упорно держала дистанцию. Колдун не ошибся в её потенциале. Он, возможно, выбрал не тот подход. И теперь предстояло найти новый способ разжечь этот огонь.       Квартира и впрямь оказалась внезапно близко. Они подошли к высокому современному зданию, чей стеклянный фасад отражал лунный свет и краски ночного города. Учитель провёл ключ-картой, и двери бесшумно раздвинулись, впуская их в главный холл. В лифте, поднимаясь на верхний этаж, Хината смотрела на меняющиеся цифры над дверью.       Лифт остановился, и они вышли в приватный зал, ведущий всего к одной двери. Квартира встретила их простором, тишиной и почти пугающей чистотой. Панорамные окна от пола до потолка открывали красивый вид ночного Токио. Всё здесь было выдержано. Это было не жилое пространство, а дизайнерский проект, демонстрирующий статус, но в нём не было ни намёка на жизнь.       Хината замерла на пороге, чувствуя себя незваным гостем в музее современного искусства.       Наставник, отвлечённый собственными мыслями, наклонился, чтобы снять обувь. Движение было слишком резким, не расчётливым: каблук ботинка зацепился за край паркета, от чего Сатору не удержал равновесие.       Студентка среагировала мгновенно: сделала несколько стремительных шагов к нему и уверенно обхватила рукой за локоть.        Он замер, ощущая тепло её пальцев сквозь тонкую ткань рубашки. Запах ванили, исходящий от волос, перебил дорогой ароматизатор в воздухе.       — Э... — это был первый смущённый звук, который издал учитель, отодвигаясь. — Похоже, что я действительно много выпил.       — Вы выпили, — тихо произнесла она, оправдывая и его неловкость, и свой порыв. — И резко встали — ортостатическая гипотензия.       Затем Годжо фыркнул, и уголки губ поползли вверх в самой настоящей улыбке.       — Ортостатическая что? — Он наконец устойчиво поставил ногу на пол и с показушной осторожностью снял вторую туфлю. — Спасибо, доктор. Кажется, ты только что спасла моё достоинство от нокаута со стороны паркетного покрытия. Ладно, у меня есть горячий шоколад. Я, пожалуй, тоже присоединюсь.       Хината не удержалась и закатила глаза, но сделала это так, чтобы он не увидел, — отвернувшись к панорамному окну. Однако уголки её губ мягко дрогнули, сдерживая улыбку. Способность превращать даже самую неловкую ситуацию в шутку была одновременно и раздражающей, и привычной. Она наблюдала, как Сатору открыл кухонный шкаф, в котором оказалась скромная коллекция пакетированных какао и парочка банок с кофе. Девушка тихо устроилась на стуле, положив руки на прохладную столешницу.       Кухня-гостиная была отделена от зоны отдыха массивной барной стойкой из тёмного дерева.       — Эй, Хината, а ты будешь с зефирками или без? — Сатору обернулся к ней. — Шучу. Зефирок нет. Придётся выживать в суровых спартанских условиях.       — Очень смешно, — первокурсница недовольно цокнула языком.       — Кстати, впечатлила скромная обитель великого мага?       — Ну... Она намного больше, чем я думала. Вы живёте тут один?       — Да.       Годжо засмеялся, доставая фарфоровые чашки — самый красивый сервиз из имеющихся. Он наполнил их шоколадом и поставил одну перед Хинатой. Пар от напитка тонкой струйкой поднимался вверх, смешиваясь с отражением городских огней в стекле. Хината аккуратно обхватила пальцами круглые бока, чувствуя, как приятно отогревались пальцы.       — Один, значит... — тихо произнесла Аматэрасу, отпивая горячий шоколад.       Эти два слова, произнесённые без жалости, а с понимающей грустью, задели его сильнее, чем любое громкое сочувствие. Они прозвучали как диагноз, как констатация давно известного, но никогда не произносимого вслух факта. Годжо резко отвёл взгляд к своему напитку и принялся бессознательно обводить пальцем фарфоровый край.       — Знаешь, эта сила создаёт стены даже тогда, когда я сам не хочу. Все ждут, что я решу их проблемы, некоторые совсем воспринимают меня за ходячее орудие... А иногда так хочется оставаться просто человеком.       Он поднял на Хинату отрешённый взгляд, но в глазах не было и намёка на шутку. Шаман сделал глоток шоколада и поставил чашку с таким звоном, что первокурсница вздрогнула.       Она видела, как напряглись широкие плечи и как сжались кулаки на столешнице — бессознательный жест, выдававший внутреннюю битву. В словах учителя не было жалости к себе. Лишь горькое признание, сорвавшееся с языка вопреки воле. Колдунья не стала смотреть с сочувствием, которое он наверняка ненавидел.       — Стены... — Студентка облизнула пересохшие губы, подбирая слова. — Они ведь всегда работают в обе стороны: ограждают не только от других, но и вас — от мира.       Годжо уныло усмехнулся:       — Знаешь, что самое нелепое? Единственный человек, который не боится мне говорить правду в лицо и видит не только «Сильнейшего» сидит сейчас напротив. И смотрит на меня так, будто я только что признался в самом жалком своём секрете.       — Вы говорите, что хотите быть просто человеком. Но сами же и запираете себя в этой... — она жестом очертила пространство стерильной кухни, — в этой крепости. Может, проблема не только в том, что другие видят в вас орудие, а в том, что вы и сами себя таким сделали? Потому что это проще, чем позволить кому-то подойти достаточно близко, чтобы увидеть ту самую человеческую часть?       Слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как лезвие. Его унылая усмешка застыла на губах. В голубых глазах, обычно скрытых за маской безразличия, теперь плескалась ранимость — будто Хината не просто произнесла вслух горькую истину, а безжалостно сорвала последний слой защиты. Тишина в стерильной кухне стала густой, звенящей. Он медленно опустил взгляд и медленно провёл рукой по волосам.       — Чёрт, — тихо выдохнул мужчина. — Ты права. Всегда проще быть орудием. Но есть большой нюанс, Хината, — ты. Ты вломилась в эту клетку, даже не пытаясь взломать замок. Ты просто проигнорировала его.       Аматэрасу только открыла губы, чтобы ответить, но фраза оборвалась: учитель резко поднялся, от чего стул со скрипом отодвинулся. Он подошёл к колдунье, сокращая пространство между ними в один миг. Годжо наклонился, уперев ладони в подлокотники кресла. Мужское лицо оказалось так близко, что она могла различать каждую ресницу и морщинку. Хината застыла. Глаза широко распахнулись в немом изумлении. Сердце застучало где-то в горле. От него пахло дорогим виски, холодным ночным воздухом и тем самым одеколоном — и эта смесь ароматов ударила в голову.       — Ты смотришь на меня и видишь не Сильнейшего, не учителя или орудие. Ты видишь меня. И это... Это сводит меня с ума. И выпил я сегодня лишь потому, что думал о тебе. О нашей ссоре. О том, как я, обладая великой силой, не могу сделать самое простое — вернуть твоё доверие.       Его рука коснулась бледной кожи, и девушка почувствовала, как дрожали кончики пальцев.       Хината не дышала; словно была парализована этой внезапной близостью и той наготой, что читалась в чужих глазах. Студентка видела не могущественного шамана, а человека, который позволил ей подойти достаточно близко, чтобы ранить. Это осознание было одновременно и страшным, и дарящим безмерный трепет. Губы дрогнули, но не издали ни звука. Девушка не могла отвести взгляд от его лица и этого редкого, не защищённого выражения.       Хината давно ощущала любовь по отношению к учителю — запретную, невинную, будоражащую разум. Но сейчас реальность казалась будто сном. Это пьяный бред? Жалость?       — Годжо, вы... Пьяны. Очень пьяны.       — Пьян. Но это не значит, что я лгу. Алкоголь не создаёт чувства из ничего. Он лишь приглушает всё лишнее, чтобы главное, наконец, стало слышно.       Это была отчаянная попытка найти опору, отгородиться от обрушившейся на неё искренности. Словно если признать, что Сатору не в себе, то и эти слова можно будет обесценить. Её грудь болезненно вздымалась, пытаясь поймать воздух, которого внезапно стало не хватать.       Резким, порывистым движением Хината отпрянула назад, вжавшись в спинку кресла. Стул с глухим стуком отъехал по гладкому полу, увеличив расстояние между ними. Колдунья подняла руку, пытаясь остановить прикосновение, которое жгло кожу и заставляло трепетать всё внутри. Ладонь упёрлась в рубашку, и она почувствовала под тканью беспокойный стук сердца. Аматэрасу отступила на шаг.       — Я не прошу ничего, Хината. Но я просто устал молчать; устал притворяться, что мне всё равно, когда ты отдаляешься. Что я не замечаю, как ты избегаешь моего взгляда.       Девушка чувствовала, как жгучая обида, поселившаяся в душе, захлестнула с новой волной.       — Вы всегда так поступаете: принимаете решения за всех, не думая о том, что почувствуют другие. Вам ведь даже сейчас наплевать на мои ощущения.       — Я не...       — Нет. Я знаю, что это так, — мгновенно перебила Хината. Её голос дрожал всё сильнее, смешиваясь с яростью и обидой. Слёзы выступили на глазах, но она мгновенно смахнула их тыльной стороной ладони. — Вы думаете, что такие слова всё исправят? Что одно признание стирает всё то время, когда вы отталкивали всех, включая меня?       Сатору слушал. В отличие от привычной манеры отшучиваться или перебивать, сейчас он стоял неподвижно. Его собственная расслабленность испарилась, уступив место мучительной вине. Плечи, обычно развёрнутые с показной уверенностью, теперь были слегка ссутулены. Когда её голос заговорил тише, что-то внутри дрогнуло. Сатору не выдержал дистанции. И пока девушка говорила, смахивая слёзы с яростью, он медленно сделал шаг вперёд. Затем ещё один.       Шаман не пытался обнять или остановить, лишь сокращал пространство, кивая на каждое слово — без сопротивления, принимая всё на себя. Голубые глаза в полумраке теперь были почти тёмными и бездонными, как океанская пучина, вбирающая в себя чужую боль. Он приблизился так близко, что мог видеть мельчайшее дрожание ресниц, капельки слёз на щеках.       И когда Хината закончила, задыхаясь, гневная тирада повисла в воздухе оставшимся напряжением. В молчании не было оправданий — лишь полное, безоговорочное признание её правды.       — Вы думаете, что можете так легко плевать на мои чувства и признаваться теперь?       — Нет.       — Я не пешка. И даже если я стала лучше понимать силу Аматэрасу после ваших действий, это не значит, что подобное не ранило меня! — Хината приглушённо шмыгнула носом, опустив голову вниз.       — Я знаю.       Годжо не отступал. Он не сказал «прости». Это слово казалось ему слишком мелким и дешёвым для той пропасти, что зияла между ними. Вместо этого наставник осознанно признал чужую правоту, и пообещал самому себе быть более чутким с подопечной.       — Я испугался. — Слова, слетевшие с губ, дались Годжо слишком тяжело. Он поморщился, но продолжил: — Испугался, что если ты увидишь, насколько я могу ошибаться и быть уязвимым, то перестанешь смотреть. И оставишь меня одного в этой пустоте. — Учитель обессиленно выдохнул, и его плечи наконец обмякли, сбросив невыносимую тяжесть. — Это не оправдание, я знаю — просто объяснение. Самого жалкого рода.       Хината взглянула на него, закусив нижнюю губу. Гнев хоть и не исчез, но его острота притупилась, сменившись ошеломляющим пониманием. Они оба были неправы: Сатору стоял на руинах своего высокомерия, а она — на поле напускной гордости.       И в этой тишине, ощутимой больной откровенностью, начинался медленный процесс переоценки всего, что они знали друг о друге.       — Прости.       Это было не то громкое, пафосное покаяние, которого он, возможно, ожидал от себя — это слово, вырвавшееся из измученной души, прозвучало как сломленная мольба.       Хината услышала. Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла. Потому что в тот миг, когда её губы лишь начали формировать первый слог, Годжо преодолел оставшееся расстояние.       Это не было стремительным или агрессивным движением — медленный, целенаправленный шаг, полный отчаянной решимости. Его рука мягко, но неотвратимо коснулась щеки, большим пальцем проводя по влажной от слёз коже. А затем Сатору наклонился и прижался своими губами к её. Этот поцелуй не был похотью или требованием. Скорее, немой просьбой о перемирии, когда уже все слова стали оружием; в нём была вся затаённая боль, раскаяние и та самая, непозволительная для Сильнейшего, нежность. Годжо целовал её, словно пытался запечатать эту просьбу о прощении прямо в девичью душу, не дав возможности отвергнуть её словами.       И Хината не оттолкнула мужчину. Ладони бессильно упали на его часто вздымающуюся грудь, не отталкивая, но и не обнимая. Она просто принимала молчаливое покаяние.       Сатору оторвался так же внезапно, как и начал, оставив на губах ощущение жгучей вины. Рука всё также лежала на щеке, а большой палец замер в неподвижности.       Хината не двигалась. Воздух, застрявший в лёгких, медленно вырвался наружу с тихим звуком. Губы, всё ещё хранящие тепло поцелуя, дрогнули.       — Это... — она замолкла, сглотнув. Посмотрела на свои дрожащие пальцы и проговорила: — Это нечестно, учитель.       — Я знаю, — тихо, почти шёпотом, вымолвил мужчина.       Он убрал руку с щеки, и на этом участке кожи осталось ощущение прохлады. Годжо отступил на шаг, давая пространство, которое так яростно нарушил секунду назад. Его рука сжалась в кулак, и шаман нетерпеливо провёл по волосам, словно пытаясь привести в порядок разрозненные мысли.       Неловкость повисла в комнате. Слова, казалось, были исчерпаны, оставив после себя лишь напряжённое молчание. Хината отвернулась, чтобы скрыть замешательство, и посмотрела на экран телефона, который показывал уже поздний час.       — Всё также? — голос Годжо показался громким среди повисшей тишины.       — Да. Также никого.       — Оставайся сегодня. — Он сделал глоток остывшего напитка и поморщился от противного вкуса. — Здесь есть гостевая. Ты не будешь мне мешать. Идти сейчас одной — глупо. И я... Я всё же буду беспокоиться.       В его тоне звучала та самая знакомая ответственность, которую Годжо на себя взвалил. Студентка потянулась, разминая затёкшие мышцы. Тело чувствовало неприятную усталость, а разум отказывался придумывать альтернативы. Хината снова посмотрела на пустую карту такси на телефоне и разочарованно выдохнула.       — Да, пожалуйста, — девушка улыбнулась, отодвинув от себя телефон.       — Конечно. Я покажу тебе комнату.       Он указал кивком на одну из дверей. Хината, после секунды колебаний, последовала за учителем. Произошедшее сегодня теперь казалось для девушки окончательным и бесповоротным моментом. Она не знала как следовало бы вести себя, и лишь сдержанно поддакивала. Годжо остановился на пороге в просторную комнату.       — Здесь всё есть. Полотенца, не открытые зубные щётки. Если что-то понадобится — я рядом. — Его рука лежала на дверном косяке, и пальцы напряжённо сжимали дерево. — И ещё кое-что... Извини меня, Хината. За тот поцелуй. Я перешёл черту и повёл себя непозволительно, нарушив твои границы.       Не дожидаясь ответа, колдун шагнул в коридор и прикрыл дверь.       — Спасибо.       Одинокое, формальное слово повисло в тишине. Девушка, тяжело вздохнув, прижалась спиной к двери. Она провела ладонями по лицу, чувствуя, как адреналин наконец отступил, сменяясь усталостью. Взгляд упал на аккуратно сложенный пиджак — тот самый, в котором Хината шла сюда. Запах духов, смешанный с дымом и ночным воздухом, всё ещё исходил от ткани. Первокурсница не стала его убирать.       За окном по-прежнему сиял Токио, безразличный к человеческим драмам. А здесь, внутри, царила хрупкая тишина, полная невысказанного. Доверие нельзя было склеить за одну ночь. Раны не заживали от одного слова «прости». Но в этом молчаливом соглашении не уходить и открыться, расцветала надежда.