Часть 9 «Обряд»

      Узкие полки тянулись вдоль стен, заставленные аккуратными свёртками шёлка. В центре стояли низкие стеллажи с аксессуарами: гребнями, заколками с жемчугом, а также сложенными поясами. В магазине витали приятные ароматы старого дерева и едва уловимой сладости — то ли от засушенных лепестков, то ли от дорогих духов, впитавшихся в стены за десятилетия. Хината окинула заинтересованным взглядом помещение. Кимоно висели в строгом порядке. Около кассы располагался столик, где стояла курильница, дым из которой окутывал всё сизым туманом.       Женщина за стойкой медленно подняла глаза, оторвавшись от книги. В тот же миг на лице появилась улыбка. Она закрыла чтиво.       — Добрый день, — голос, хрипловатый от возраста, звучал удивительно мягко. — Чем могу помочь?       Годжо шагнул вперёд и поклонился в знак уважения. Зацепив дужку пальцами, он снял очки и убрал их.       — Здравствуйте, — учитель жестом указал на Хинату, которая стояла позади. — Нам требуется кимоно. Что-нибудь… Особенное. И, возможно, не слишком стесняющее движений?       — У нас неприменно найдётся подходящий наряд. Пройдёмте, юная госпожа.       Старуха вышла из-за прилавка. Её движения были удивительно плавными и элегантными. Она направилась к дальнему ряду, и тонкие пальцы скользнули по расписной ткани. Женщина пару мгновений переводила задумчивый взгляд то на студентку, то на множество одежд.       — Знаете, ваша внутренняя энергия сильна, но в смятении — подобно водовороту под спокойной водой, — она протянула традиционный наряд Хинате. — Синий — цвет успокоения. Временного, но необходимого.       — Может, посмотрим более светлые оттенки?       — Попробуйте примерить для начала именно этот цвет. Если что-то не подойдёт, я обязательно принесу вам другой.       Хината кивнула. Шёлк лёг на ладони с тихим шуршанием.       — Комната для переодевания здесь, — продавщица указала на узкую ширму в глубине магазина. — Всё необходимое будет внутри.       — Хорошо, благодарю.       Девушка перевела взгляд на Годжо. Колдун, тем временем, уже устроился на низкой скамейке у стены. Он откинулся назад, заложив руки за голову. Мужчина наблюдал, как Хината, заметив его одобрение, мгновенно направилась к примерочной.       Первокурсница подошла к ширме; ткань сомкнулась за спиной, отгораживая от внешнего мира. Здесь царил полумрак, прорезаемый лишь узкой полосой света сверху. На лаковом столике лежало нижнее кимоно, которое надевали под основной наряд. Аматэрасу замерла на мгновение, прислушиваясь к собственному дыханию. Затем принялась расстёгивать пуговицы на рубашке.       Она перевела взгляд на зеркало: на грудной клетке располагалось несколько шрамов, расходящихся неровной сетью паутин. Первый, находившийся над сердцем, самый длинный и уже затянувшийся — превратился в жёсткий рубец. Но ближе к рёбрам зиял другой — более свежий, неровными краями заросший грубой коркой. Хината нервно поджала уголки губ. Провела пальцами по поверхности зажившего повреждения, ощущая шероховатость кожи.       В полумраке зеркала шрамы казались ещё более уродливыми.       Поправив повседневный лиф, чтобы скрыть заметные рубцы, Аматэрасу взяла нижнее кимоно. Белая ткань мягко обняла тело, контрастируя с привычным ощущением практичной одежды. Взяв основной наряд, студентка встряхнула его и накинула на плечи.       В далёком детстве мама постоянно помогала ей одеваться на праздники. Аматэрасу стиснула зубы, когда почувствовала, как на душе осела знакомая грусть. Резким движением взяла оби — тяжелый, расшитый пояс, и дважды обернула вокруг талии дрожащими пальцами, что путались в длинных концах. Хината поправила воротник кимоно, ощущая, как жёсткий кант касался шеи. Она взяла в руки деревянные сандалии.       Её походка изменилась мгновенно, став более грациозной: пятки почти не отрывались от пола, а стопы двигались плавно, словно перекатываясь. Это не было неуклюжей семенящей походкой новичка, наоборот: детские годы, проведённые в подобных нарядах, давно сделали её привычной.       Женщина, до этого наблюдавшая молча, внезапно ожила. Она скользнула из-за прилавка с лёгкостью, не соответствующей возрасту. В морщинистой руке мелькнул небольшой предмет — заколка из серебра, изогнутая в форме крыла бабочки; крошечная вставка граната у основания выглядела как застывшая капля крови.       — Как я выгляжу?       — Великолепно. Это определённо ваш цвет! — улыбнулась старуха, а после, протянув руки, добавила: — Позвольте, госпожа.       Холодные пальцы коснулись висков, и Хината послушно кивнула.       Сатору, до этого беззаботно уткнувшийся в телефон, услышал шаги. Большой палец замер над экраном. Привычная гримаса расслабленности мгновенно сползла с лица, сменившись секундным изумлением. Его губы, обычно готовые растянуться в насмешливую улыбку, плотно сжались. Мужчина оценивающе осматривал Аматэрасу, ощущая, что первая реакция была лишь физическим импульсом: удар под диафрагму, словно от внезапного толчка в солнечное сплетение.       Влюблённость вспыхнула в душе горячим маревом — ярко и почти болезненно. Внутри бушевал целый калейдоскоп чувств: от простой привязанности, выстроенной годами, до искреннего восторга. Однако Годжо до сих пор молчал. Глубокий вдох, который он сделал, не принёс должного облегчения. Нежность, смешанная с напряжением, обжигала горло. Желание шагнуть вперёд и прикоснуться к ней было невыносимым. Безумно хотелось почувствовать под пальцами прохладу шёлка, скрывающего рубцы, о которых учитель знал и думал чаще, чем позволял себе признавать. Он перевёл проницательный взгляд ниже, заметив, как медленно вздымалась грудь под традиционным нарядом.       Под этим пламенем чувств бушевал ненасытный голод художника, наконец увидевший свой шедевр завершённым. Ведь перед Сатору стояло живое воплощение его труда: та, кого он в мрачные моменты поднимал с колен не жалостью, а с жестокой необходимостью надежды; Хината, бесспорно, являлась той, душу которой учитель постоянно лелеял и исцелял. И её радость в карих глазах, упрямый характер и красота — буквально всё напоминало об успехе. Это чувство пьянило, подобно самому крепкому алкоголю, вызывая головокружение.       Сатору был и кузнецом, закалившим её дух в горне страданий, и личным врачом, латающим раны после сложных испытаний.       Мужчина наконец поднялся со скамьи. Движения были медленными, почти тяжеловесными. Старые половицы под его ботинками тихо скрипнули.       — Хм… Вот оно! — весело присвистнул Сатору, указав пальцем на веснушчатое лицо. — То самое упрямое сияние в глазах, которое я так старательно взращивал. И знаешь что? Оно тебе чертовски идёт! — Заметив, как Хината доставала пластиковую карту, наставник мгновенно перехватил тонкое запястье. — Смотреть на тебя сейчас — всё равно, что видеть, как самый редкий алмаз вспыхивает после огранки. Идеальной огранки, дорогуша. Поэтому просто наслаждайся сегодняшним днём и не думай о лишнем.       Он смотрел прямо в карие глаза, неосознанно пытаясь найти отклик своих собственных чувств — нежности, восторга и трепетной привязанности.       Губы Хинаты дрогнули, а уголки приподнялись в несдержанной улыбке.       — О, боже, только не используйте на мне свои чары, — хмыкнув, студентка всё же убрала карту. — И… Спасибо. Приятно слышать.       Хината пристальным взглядом осмотрела мужчину. Признаться, в кимоно, оттенявшем его ослепительную белизну волос, колдун выглядел как живое противоречие: сочетание почти небрежной грации в движениях и ощутимой силы, скрывающейся в жилах, завораживало. Ткань обрисовывала строгую линию плеч, а плотно затянутый пояс подчёркивал атлетически узкую талию. Сатору поднял руку со скидочной картой, из-за чего широкий рукав сполз, обнажив мускулистое предплечье. Колдун с комичным спокойствием отказывался от настойчивых уговоров продавщицы. Годжо обернулся, и его голубые глаза, обрамлённые светлыми ресницами, уловили взгляд ученицы; игриво прищурившись, он улыбнулся.       Простой взор, адресованный прямиком в девичье сердце, был его невыносимо притягательным коктейлем, который дурманил с первого глотка. Годжо Сатору определённо сорвал джекпот в генетической лотерее. И, кажется, он сам знал об этом слишком хорошо.       — Носите с удовольствием, — старуха поклонилась в знак благодарности.       — До свидания, — тихо сказала Хината, следуя за учителем.       Девушка переступила порог, и деревянные сандалии звонко стукнули по каменной плите. Воздух был насыщен ароматами: сладковатый дымок от жаровен смешивался с горьковатым запахом свежезаваренного чая из ближайшего кафе; благоухание пионов, выставленных у входа, тонко переплеталось с ноткой приближающегося дождя. Хината подняла взгляд: небосвод теперь затягивали тучи — тяжелые и мрачные, с сизыми подпалинами, будто размазанный по лазури пепел. Однако среди этой свинцовой пелены зияли разрывы, сквозь которые робко проглядывала голубизна.       Гион — самый живописный квартал — предстал живой акварелью, где каждый мазок отпечатался историей в японской культуре. Они ступили на узкую улочку, вымощенную отполированным камнем. Деревянные дома с балками теснились по сторонам, а их вторые этажи нависали и почти смыкались, создавая ощущение тоннеля. Фасады были украшены резными решётками и узорами. Бумажные ширмы в окнах, светившиеся из-за лучей, отбрасывали на камни тени — силуэты ваз, веток сосны, людей. Туристы с картами толпились маленькими группами, и их постоянный шум на десятке языков смешивался с перезвоном колокольчиков на дверях магазинов. Гейши, улыбаясь, проходили около толпы и вежливо кланялись. Хината задержала взгляд, заметив, что девушки были довольно юными. Резкие вспышки фотоаппаратов неприятно освещали местность, заставляя морщиться из-за внезапного источника света. Бо́льшая красота, несомненно, являлась в двойственности: деревянные фасады, краска на которых уже облупилась, соседствовали с неоновой вывеской скромного бара.       Сатору замедлил шаг и, повернувшись, произнёс:       — Вон там, — мужчина указал в сторону палатки, — лучшие данго во всём квартале. Пять минут — и ты будешь благодарна мне вечно.       Хината чуть приподняла бровь, подстраиваясь под ритм шага.       — Не знала, что вы ценитель подобного… Простые клёцки на палочке, — в голосе зазвучала лёгкая насмешка, и первокурсница пожала плечами.       — Сразу видно, что ты не пробовала до этого качественные десерты, — парировал колдун. — В восемнадцать лет я мог съесть целый поднос. Потом три часа отрабатывал весьма жёсткими тренировками.       — Значит, сегодняшние данго — ваш личный ностальгический каприз?       — Скорее, мой педагогический долг, — Годжо поднял руку вверх и, укоризненно помахав указательным пальцем, вдруг заговорил учительским тоном: — Ведь настоящий ценитель японской культуры должен…       Резкий визг тормозов, неприятно зашумевший в ушах, перебил Сатору. Из-за поворота вылетел курьер на велосипеде, едва не сбив пару туристов. Парень извинился, ускоряясь. Люди, до этого бесцеремонно занимавшие всё свободное место, резко отошли в разные стороны. Благо, реакция у преподавателя была отличной: он стремительным рывком оттянул Аматэрасу к себе, прижав к собственной груди.       — Должен сохранять бдительность даже здесь, — закончил Сатору, не выпуская складки шёлка из кулака.       Холодный укол адреналина пронзил всё тело, оставив после себя дрожь в коленях. Хината едва ли успела осознать происходящее — лишь мелькнувшее пятно велосипеда, чья-то нецензурная брань и тёплые руки Сатору, дёрнувшие назад. Смущение вспыхнуло жарким румянцем на щеках, мгновенно вытеснив бледность испуга. Первокурсница чувствовала каждую точку соприкосновения: чужое предплечье под лопаткой, давление ладони, тепло мужского тела, проникающее сквозь одежду.       Где-то за спиной раздался нервный смешок гейш, поправляющих друг другу традиционные одежды после внезапной суматохи.       В сердце, помимо прилипчивого стыда, невольно зарождалось ощущение абсолютной защищённости. В рывке, которым он оттащил Хинату от опасности, была безошибочная уверенность и надёжность. И её тело, вопреки разуму, предательски расслабилось, отдаваясь инстинктивному ощущению безопасности рядом с Сатору. Теперь же она застыла в этой опасной близости, не решаясь мгновенно отпрянуть и вернуть дистанцию.       В самых недрах души поселилась любовь. Это навязчивое чувство прокатилось волной — от точки соприкосновения их тел и до самого сердца, заставив на мгновение забыть о реальности. Оно было похоже на удар тока, смешанный с теплом, разливающимся в груди настойчивым потоком. Годжо напряжённо перевёл сосредоточенный взгляд на студентку: карие глаза, огромные от испуга и смущения, метнулись в сторону, пытаясь избежать прямого контакта; густые ресницы характерно дрогнули при моргании. Она тихо выдохнула, и пухлые губы едва приоткрылись. Хината повернулась, и мужчина заметил румянец, который расцвёл на щеках багрянцем, подчёркивая россыпь веснушек.       В воздухе между ними повисло напряжённое молчание. Он продолжал неотрывно наблюдать за Аматэрасу, подмечая природную красоту. Кимоно, которое облегало её фигуру, было воплощением великолепия. Поверхность ткани была неоднородной: синева достигала почти тёмной интенсивности в складках и едва осветлялась на округлостях. При свете тусклых лучей проступал узор волн, вышитый серебряными нитями. Хината поправила длинные рукава. Те были подбиты подкладкой чуть более светлого оттенка, которая мерцала сиреневым отсветом. Полы одежды ниспадали, а по краю подола серебристые завитки казались крупнее. Она затянула пояс потуже, вышитый в цвет основного кимоно.       Сатору поднял пристальный взор выше. Из-за того, что воротник чуть отступал, открывался обзор на хрупкую линию шеи: он заметил, как под тонкой кожей пульсировала жилка — быстрее, чем должно быть; видел, как напряглись мышцы, когда Хината инстинктивно отвернула голову, почувствовав его внимание. И одно неуклюжее движение обнажило ключицу, выпирающую и соблазнительно уязвимую. В ложбинку между косточками упали рыжие пряди, выбившиеся из причёски.       Именно в этот миг накрыло сладкое, тягучее томление, зародившееся глубоко внизу живота. Не мысль, сформулированная сознанием, а жгучее желание. Волна жара прокатилась по внутренностям, сжав мышцы пресса и заставив кровь с гулким напором устремиться вниз. Ощущение было чересчур навязчивым — тяжелое напряжение, пульсирующее в такт испуганному сердцебиению. Годжо втянул воздух сквозь плотно сжатые челюсти, ощутив, как напряглись собственные бёдра, а живот сжался от сладкого спазма влечения.       И, осознав нелепость ситуации, Годжо отстранился резким движением. Он сделал шаг назад, намеренно создавая между ними дистанцию. В горле встал противный ком — смесь остаточного адреналина, стыда и предательского томления. Шаман прокашлялся, прикрыв рот кулаком. Звук вышел напряжённым и неестественно громким в повисшей тишине. Сатору торопливо поправил собственный воротник — явно бессмысленным жестом, только для того, чтобы занять руки.       — Прости, если напугал. Рывок был резковат.       — А… — оторопело произнесла Хината, неловко улыбнувшись. — Я ещё благодарить вас должна. Я не напугалась, однако, реакция впечатляющая.       Годжо шёл на полшага впереди, и его тень, вытянутая косыми лучами, ложилась на асфальт неровным пятном. Он посмотрел на уличную палатку с дымящейся плитой.       — Ну, что ж, — наставник нарочито бодро хлопнул в ладоши, разрывая паузу. Звук был слишком громким, заставив вздрогнуть ближайших туристов. — Пора двигаться дальше и перекусить, — Сатору на пару секунд замолчал, а после, повернувшись к ней, добавил: — пока нас окончательно не затоптали или не сбил какой-нибудь лихач на сигвее.       Девушка, ощутив, как спала затяжная неловкость, хихикнула.       — Тогда мне с посыпкой.       — Запросто.       Сатору вдруг остановился у одной неприметной лавки. Тёплый ветерок шевелил бумажные фонарики у входа в заведение, заставляя их покачиваться на тонких шнурах. Уличный торговец ловко сгрёб угольки в жаровне, и алые искры взметнулись, смешиваясь с городским воздухом. Он поднял взгляд на колдунов и лицо озарилось приветливой улыбкой. Вытерев руки о фартук, парень заговорил:       — Добрый день, почтенные гости! Наши данго — лучшие на улице, — он бросил быстрый взгляд на Хинату и, сузив глаза, продолжил: — Для прекрасных пар у нас есть особые скидки.       Годжо, избегая прямого зрительного контакта с подопечной, кивнул:       — Оу, чудесно, — вымолвил мужчина, осматривая ассортимент. — Тогда две порции данго и… — понизив голос до доверительного шёпота, который, однако, услышала и Хината, он сказал: — И покрепче соус, а? Чтобы наверняка впечатлило.       — Крепкий соус — для настоящих ценителей! — торговец засмеялся, ловко нанизывая шарики на бамбуковые шпажки. — Пару минут.       Хината удивлённо приподняла брови, когда учитель невозмутимо подтвердил, что они пара. Дабы отвлечься, она пыталась следить за работой торговца, но в итоге потупила взгляд на соседнюю лавку, где лежали блестящие шарики данго, политые глянцевым соусом.       Годжо взял обе порции и протянул одну студентке.       — Выглядит аппетитно! — с изумлением проговорила она, вращая шпажку. Сироп стекал каплей на край картонной плошки. Хината поймала соус языком — быстрый, инстинктивный жест. — Вынуждена признать, что вы оказались правы. Раннее, что я пробовала, абсолютно отличалось от этого.       — Я так и знал, что тебе понравится, — он откусил, однако зубы сомкнулись слишком резко, из-за чего соус запачкал уголок рта. — Одного понять не могу: ты ведь прожила здесь четырнадцать лет. И ни разу не пробовала качественную еду?       — Ну… В моём клане были другие приоритеты: контроль, дисциплина там. Сладости считались отвлекающим фактором: пустой тратой времени. Да и в Киото я была крайне редко.       — Вот как, — Сатору покачал головой и глянул на сгущающиеся тучи. Он улыбнулся не то жалостливо, не то укоризненно. — Это жестоко: с самого раннего детства расти в постоянном контроле. — Повернувшись к ней, шаман вдруг удивлённо выдал: — Что, и на фестивали тайком не сбегала? Хотя бы раз?       — Совсем не сбегала, — подтвердила девушка.       — Ну и ужас!       Хината опустила шпажку, вздохнув. В карих глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — словно вспомнила привычную строгость отца, граничащую с абсурдом. Острота перца чили ударила в нёбо, смягчённая сладостью соуса.       — У вас на губе остатки соуса.       — Соус?       Годжо машинально провёл тыльной стороной ладони, лишь больше размазывая: полоска осталась на щеке тёмным пятном.       Первокурсница не сдержала тихий смешок. Она достала платок и, не спрашивая разрешения, придвинулась ближе. Запах привычного одеколона — пряный, с нотками полыни и свежести — врезался в нос. Аматэрасу вдохнула глубже, почти инстинктивно, пытаясь запомнить этот аромат. Девушка сосредоточенно вытирала пятно, чувствуя под тканью напряжение в челюсти.       Он не отстранялся. Не шутил. Глаза мужчины изучали веснушчатое лицо с непривычной серьёзностью. Сатору видел, как её зрачки чуть расширились от внезапной близости, а ресницы нервно дрогнули. Время, казалось, замедлилось. Шум улицы — гул голосов, далёкий гудок машины, смех из соседней лавки — отступил, превратившись в приглушённый фон.       — Всё готово, — Хината убрала руку, а платок остался зажатым между пальцев. — Теперь точно чисто.       Годжо почувствовал, как в груди мгновенно затрепетала знакомая привязанность. Он приподнял руку, словно против воли, но резко остановился. Торговец тактично отвернулся, делая вид, что пересчитывал шампуры.       — Спасибо, — тихо прошептал Сатору, улыбнувшись.       Из приоткрытой двери соседней чайной доносилась мелодия, переплетающаяся с громкими возгласами людей. Повседневное веселье, неловкая близость с Сатору и постоянные шутки — всё это мгновенно померкло в тот момент, когда она в очередной раз подумала о родном клане. Хината замерла, и пальцы непроизвольно вцепились в грубую кожу ножен. Предчувствие сжалось в неприятный комок под рёбрами, затрудняя дыхание. Она посмотрела на мастерскую вееров, располагающуюся с левой стороны. Здание было огорожено декоративным садом. Среди этой умиротворяющей гармонии росла одинокая гортензия. Синие соцветия, крупные и неестественно яркие, казались ядовитыми из-за оттенка.       Её беспокойный взор, скользнувший от цветов к глазам Сатору, внезапно наткнулся на жуткое сходство: тот же пронзительный цвет синевы. Однако в глазах учителя она была живой: то с искрящейся насмешкой, то с тревожной серьёзностью.       В гортензиях же совсем не было жизни — лишь насыщенность, напоминающая застывшую кровь под лунным светом.       Кровь, которую пролил Горо в ту чёртову ночь, обрекая весь клан на вечные муки.

«— Потомки клана Сугавара, обладающие голубыми очами, в своём роду хранят знание обряда веками. Они помогали твоим предкам заточить мою силу. А теперь этот выродок смотрит в твои глаза, притворяясь заботливым… Доверься, дитя. Дай мне волю в ритуале — и мы сожжём корни этого проклятого рода дотла!»

      Голос богини звенел в ушах противным эхом. Хината почувствовала, как пальцы судорожно задрожали. Она схватила рукоять кинжала настолько сильно, что на подушечках отпечаталась гравировка. Тонкая грань между здравомыслием и безуспешными попытками удержать собственное сознание истончалась каждую секунду.       Сатору, ощутив на себе пристальный взгляд, неловко взъерошил пепельные волосы. Улыбка нелепо застыла, а затем и вовсе пропала; лишь уголки губ дёрнулись. Он сделал шаг вперёд и инстинктивно схватил студентку за руку, чтобы остановить неосознанный порыв к оружию.       — Хината? — голос Годжо прозвучал довольно резко и с толикой предостережения. — Что ты делаешь?       Его пальцы обхватили чужое запястье — не грубо, но довольно ощутимо. Прикосновение Сатору было как якорь, брошенный в бушующее море сознания: не давало утонуть в кровавых видениях и приносило долю облегчения. Учитель медленным движением провёл по пульсирующей вене, будто отсчитывая бешеный ритм сердца.       Хината вздрогнула. Воздух со свистом ворвался в лёгкие, сжимаемые стальным обручем. Комок под рёбрами болезненно сжался, от чего девушка прокашлялась. Она запоздало перевела взгляд на озадаченного наставника.       — Я… — начала студентка, но голос казался из-за внезапного першения довольно хриплым. — Я не поняла… — выдавила наконец колдунья, чувствуя, как жгучий стыд смешивался с остаточным ужасом.       — Не понимаешь, что случилось? — Годжо наклонился чуть ближе, понизив голос до шёпота. — Это она? Аматэрасу? Она напугала тебя, напомнив о чём-то болезненном?       Каждое слово било точно в цель.       Хината зажмурилась. Сердце, гулко бившееся о грудную клетку, отдавалось неприятной пульсацией в висках. Назойливый голос богини сливался с собственными паническими мыслями, от чего в голове буквально творился хаос. Пару капель дождя бесшумно попали на кожу.

«— Он — угроза. Не смей доверять ему, иначе поплатишься жизнью.»

      Дождь усилился: капли застучали по навесу ларька и падали на пышные соцветия гортензии, из-за чего лепестки сгибались под тяжестью влаги. Аматэрасу бросила взгляд на фонари, которые теперь казались блёклыми, затянутыми водной пеленой. Их свет дрожал в потоках воды, распадаясь на сотни мелких бликов. Студентка не ответила сразу. Вместо этого медленно разжала пальцы, ощущая, как мышцы пронзило покалывание.       — Она рассказала. Про заточение. Теперь я понимаю… — голос дрогнул. Хината осеклась и отступила на шаг. — Как связаны клан Сугавара и мой. Мои видения… Редко врут. Почему вы молчали? Для чего скрывали?       — Не думал, что ты узнаешь всё вот так, — произнёс учитель, медленно разжимая пальцы. — Да, предки Сугавара участвовали в обряде. Изначально ритуал был создан для того, чтобы сохранить равновесие в магическом мире, — Годжо сделал паузу, сведя брови к переносице. Он взглянул в настороженные карие глаза и продолжил: — Я не врал. Просто мне нужно было проверить… Убедиться.       Признание повисло в воздухе, смешиваясь с внутренними сомнениями. Сатору не отпрянул. Его лицо оставалось сосредоточенным и непроницаемым. Лишь губы слегка сжались. Капли дождя, стекающие по лбу, аккуратно касались светлых ресниц. Декоративные фонари из металлического каркаса и рисовой бумаги уже зажигались, отбрасывая тёплые круги света на стены. Порыв ветра сорвал с гортензии несколько лепестков, которые, вальсируя, прилетели к ногам. Они плавали в луже, подобно каплям сильного яда. А затем молния рассекла небо, осветив лицо бледным светом.       — Равновесие? — Хината усмехнулась почти истерично. — Заточить богиню в сталь, тем самым обречь мой род на вечное проклятие, — и это баланс? — она чувствовала, как внутри нарастало подозрение и злость. — Для чего вы здесь, Годжо? Наблюдать? Контролировать?       — Ты права. Равновесие — полнейший отстой, — Годжо усмехнулся, и его ладони легли на напряжённые плечи подопечной. — Мои предки испугались силы, которую не могли сломать, и просто заточили бурю в клетку, подарив твоему роду ад на века.       — Что за несуразицу вы говорите?!       — Мир, Хината, — начал Сатору, переведя взгляд на пару капель, которые стекали с запястий, — не делится на чёрное и белое. Он — оттенки серого, смешанного с грязью, кровью и несправедливостью. Мои предки видели ярость, способную сжечь всё дотла. Они выбрали меньшее зло: заточение, а не уничтожение, заметь. Проклятие одного рода — плата за спокойствие многих. Не оправдываю их. Констатирую. Ты понимаешь это?       Хината стояла, застывшая в противной растерянности. Из-за резкой перемены в поведении учителя она моментально ощутила нарастающее раздражение. Колдунья сильно впивалась ногтями в ладони, однако даже эта боль не отрезвляла. Аматэрасу, едва отклонившись назад, теперь приосанилась, подняв подбородок вверх — делала так всегда, когда нуждалась во внутренней уверенности.       Резким движением девушка скинула руки Сатору с собственных плеч и отодвинулась, создавая дистанцию.       — Да это же бред! — Аматэрасу возмущённо всплеснула руками. — Множество жизней, сломанных судеб, тянущихся через поколения — и всё это ради чёртового баланса?       — Я не говорил, что…       — Нет. Вы узнали причину обряда заточения, но ничего не сказали. Почему? Что мне следует понимать? То, что моя боль — просто необходимая жертва для блага других?       Годжо устало вздохнул. Он не отшатнулся от обвинительного взгляда. Мужчина засунул руки в карманы брюк, сжав ткань между пальцев. Его плечи слегка опустились, словно под тяжестью невысказанного.       — Твоя боль — не жертва, а, скорее, вытекающее последствие, — мужской голос звучал ровно, без излишней эмоциональности. — А молчал, потому что понимал, что правда поселит внутри тебя сомнения и ненужную тревогу.       — Но то, что вы говорили, ведь…       Годжо наклонился ближе и, подняв руку, вдруг щёлкнул ученицу по лбу в шутливой манере.       — Я не твой враг. Просто дай мне время, ибо я сам не до конца разобрался. Сейчас у тебя нет пути назад, и придётся довериться мне, Хината.       Хината едва заметно скривила губы, но промолчала. Недоверие по отношению к Годжо поселилось в душе. Но он точно был прав в том, что отступать уже было поздно. Студентка кивнула и направилась в сторону ближайшего кафе, чтобы укрыться от дождя.

***

      На бездонной черноте небосвода висело ночное светило: луна была полной, а края диска резкими, почти режущими. Казалось, будто кто-то проткнул небесный полог огромной иглой, и сквозь эту зияющую дыру хлынуло жидкое серебро. Сияние казалось не просто голубоватым, а пронизанным едва заметной синевой. Звёзды вокруг поблёкли, словно робкие слуги, расступившиеся перед своей повелительницей. Однако на востоке уже разливалась густая червонная краска, окрашивая край неба в цвет расплавленного металла.       Воздух был густым, пропитанным влагой и терпким ароматом хвои. Каждый вдох неприятно обжигал лёгкие ледяной свежестью, от чего Хината невольно задерживала дыхание. Она медленно шла по знакомым улицам и осматривала заброшенные дома. Высокая трава, на которой расположились капли росы, щекотала голени. Дома, подобно искалеченным великанам, стояли, накренившись: стены из дерева прогнили или вовсе рухнули, обнажая балки, похожие на сломанные рёбра; черепичные крыши давно обвалились, оставляя после себя щели в небо, подобно разбитым черепам; остатки бумажных сёдзи — дверей — болтались порванными в пустых проёмах, как ошмётки кожи; здания тихо поскрипывали от ветра, будто стонали в предсмертных муках. Рядом стоял деревянный забор, часть которого уже упала.       Время, казалось, замерло где-то за третьим часом ночи. Лунный свет был ярким настолько, что отбрасывал чёткие тени деревьев, создавая очертания. Звёзды отражались в разбитых окнах, лужицах, а также в глазах Хинаты дрожащими бликами, словно капли ртути. Создавалось чувство, будто девушка вступала на чужую территорию, где всё выглядело разрушенным и враждебным. Её шаги были неуверенными. Страх — липкий и противный — тугой смолой сковывал тело, заставляя периодически останавливаться.       Ветер, едва шевеливший листву, нарушил гнетущее безмолвие, заставив вздрогнуть из-за холода.       — Ты знаешь как проводится обряд? Может, есть какие-то нюансы? — заговорил Годжо нарочито тихо.       — В общих чертах. Здесь есть библиотека — вон там, — девушка указала пальцем в сторону храма. — Я надеюсь, что там сохранились хоть какие-то книги, из которых можно узнать информацию. Надо зайти с другой стороны.       И вновь повисла тишина. Хината явно о чём-то раздумывала, а учитель — просто считал, что слова сейчас не нужны.       Признаться, после того инцидента она совсем запуталась в собственных мыслях. Но сильнее настораживало странное поведение Годжо.       Хината покачала головой, отгоняя ненужные размышления, и резко свернула налево; глубоко вздохнула, пытаясь скрыть видимую тревогу. Студентка внимательно осматривала священный, но давно лишённый былого величия храм, возвышавшийся над ними. Здание, скорее, напоминало па́году: несколько верхних этажей, под воздействием быстро идущего времени, наклонились; огромные балки торчали из-под обвалившейся кровли; стены были испещрены глубокими трещинами; уцелевшие стёкла в оконной раме отражали лунный свет. Между полуразрушенных кирпичей, служивших основой для каркаса, проросла лоза. Хината перевела взгляд на купол, окрашенный неровным слоем краски. Весь храм казался застывшим в момент агонии, готовый рухнуть под тяжестью собственных ран. Хината остановилась на пороге, бессознательно сжав кулаки. Сглотнула. Толкнув деревянную дверь с усилием, она шагнула внутрь.       Годжо мельком окинул взглядом помещение и брезгливо поморщился, почуяв запах затхлости: стены были покрыты плесенью из-за повышенной влажности, а обои свисали беспорядочными клочьями. Мужчина наступил на деревянный пол, и половица мгновенно заскрипела; доски в некоторых местах совсем прогнили. Колдун разглядывал помещение: в центре стоял низкий и покоробленный стол, одна ножка которого была отломана; рядом валялись остатки футона: жалкие клочья истлевшей ваты и ткани, слипшиеся с грязным полом. Первые робкие лучи солнца проникали сквозь узкие окна. Множество книг бесцеремонно валялось на полу: то раскрытые фолианты в потрёпанных кожаных переплётах, то отдельные листы. Резные стеллажи вздымались до потолка.       В углу комнаты лежало безжизненное тельце мышонка — совсем высохшее и превратившееся в мумию под слоем пыли. Паутина окутала грызуна похоронным саваном, сливаясь с серым налетом на полу. В этом помещении, вероятно, и жил свои последние года Горо.       Мужчина сделал несколько шагов вглубь, и его ботинок с хрустом провалился сквозь прогнивший пол, заставив резко отдёрнуть ногу. Лицо Сатору на мгновение исказила гримаса отвращения, смешанная с отчуждённым любопытством. Шаман также принялся за поиски информации.       Хината отвела взгляд, вздохнув спёртый воздух. Лунные лучи падали косыми лезвиями по золочёному тиснению на массивном чтиве. Она подошла ближе и попыталась приподнять книгу. Однако переплёт с глухим хрустом рассыпался, выпустив облако едкой пыли. Вдруг оттуда выпал смятый лист, разорванный пополам.       — Что это?       — Похоже, чьи-то заметки. Или черновик того самого обряда, — заметив, как учитель протянул руку, Хината послушно отдала ему обрывок.       — Ага. Звучит как типичная мистерия для избранных: пафосно и бестолково, — Годжо вглядывался в строки, автор которых в отчаянии пытался вымарать бумагу собственными мыслями. И мгновенно лицо изменилось, став более озадаченным. — Здесь сказано про носителя бесконечности.       — А это значит, что недавнее видение в тренировочном зале оказалось правдивым.       Тишину в комнате нарушал лишь шелест переворачиваемых страниц. Хината, отбросив страх, с упорством разбирала книги. Пыль оседала на густые ресницы, заставляя моргать, и девушка раздражённо выдохнула.       И в мгновение перед глазами предстали незнакомые воспоминания: лучи солнца постепенно окрашивали небосвод в багровый оттенок. На фоне заката виднелась одинокая сакура, массивные ветви которой качались из стороны в сторону. Под деревом сидела молодая девушка. Лепестки сакуры запутывались в рыжих волосах; зелёные глаза с любовью смотрели на юношу, сидящего напротив. Он аккуратно взял чужую ладонь и, переплетая пальцы, поцеловал. Раздался девичий смех — беззаботный, искренний. С губ парня сорвалось тихое имя, произнесенное с непривычной лёгкостью: Аматэрасу. Юную деву, что любила самой честной любовью, прозвали также, как и богиню солнца.       Происходящее было настолько ярким, что Хината на миг ощутила тепло того заката на собственной коже и вдохнула сладковатый аромат вишни. Уголки губ едва приподнялись.       Но улыбка замерла, не успев родиться.       Вдруг картина прекрасной идиллии дрогнула, пошла трещинами и разбилась на мириады осколков, сменившись следующим фрагментом: в убогой комнатушке, освещённой светом луны, витал запах дешёвого спиртного и пота. На смятом футоне лежал тот же юноша. Его лицо раскраснелось от возбуждения — запрещённого пьяного азарта. Рядом лежала смуглолицая девушка и томно вздыхала, благоговейно прикрыв очи. И пока незнакомка, вновь потянувшаяся за поцелуем, улыбалась, на пороге застыла изумлённая Аматэрасу; глаза, ещё секунду назад блестящие от счастья, расширились, вбирая в себя всю низость происходящего. Во взгляде не было ни гнева, ни слёз — лишь стремительное, абсолютное отрешение. Именно в тот момент в девичьей душе появились не только отчаяние и злость, но и яростное желание проклясть.       Хината резко дёрнулась, очнувшись от видения с коротким вздохом. Ладони стали холодными и противно влажными. Она вжалась спиной в стеллажи, чувствуя, как по позвоночнику бегали колкие мурашки. Девушка отчётливо понимала, что это — не просто воспоминание. А истинное прикосновение к самой сути того первородного ужаса, который и породил дальнейшие последствия.       Годжо почуял, как фоном изменилась её проклятая энергия. Он обернулся.       — Эй, Хината, ты в порядке? Что-то не так?       И студентка уже раскрыла губы, чтобы произнести, но мгновенно замерла, ведь в голове снова витали чужие воспоминания: полумрак, повисший в темнице, нарушал лишь трепетный свет от лампады. На кирпичной стене отчётливо вырисовывалась тень сидящего на коленях юноши. Он вновь вытирал с лица слёзы, а черты лица были искажены животным страхом; тот ползал по полу, бился лбом о каменные плиты, подобно умалишённому. Тишину разрывали постоянные мольбы о прощении — бессвязный, захлёбывающийся лепет. Чуть поодаль стояла бывшая невеста — Аматэрасу, глядевшая на парня с отвращением. Девушка обернулась. И взгляд, полный бездонного холода, упёрся в ту смуглолицую незнакомку, которая испуганно сжалась в углу. Вдруг проступила яркая дымка: всепоглощающее марево, которое не озаряло, а лишь выжигало пространство. Когда свет погас, Аматэрасу посмотрела на пол, где остался чёткий силуэт из пепла.       — Хината? — мужчина напряжённо сглотнул и аккуратно коснулся её плеча.       Девушка мгновенно вздрогнула. Её пальцы судорожно впивались в грубую ткань одежды. Воздух в лёгких застыл. В носу, казалось, до сих пор остался неприятно щекочущий аромат сакуры и тошнотворный запах жженого мяса. Словно внутрь уставшего сознания поместили не её обычные воспоминания, а паразитирующую чужую панику.       Сегодня Хинате удалось увидеть рождение самой тьмы. Это не было божественным гневом: всего лишь месть обманутой женщины, любовь которой превратили в полную уродливую противоположность.       Она машинально потянулась к своей сумке, дрожащими пальцами пытаясь что-то найти.       Сатору, пару мгновений понаблюдав за студенткой, выудил из кармана штанов небрежно свёрнутый клочок; бумага была жёсткой и ломкой, а на поверхности выступали бурые, почти чёрные брызги крови.       — Вот, — он протянул лист, — возьми.       — Откуда? Это же тот самый лист, который Горо применял вовремя того… — она на мгновение замолчала. — Когда пытался вырезать моё сердце?       Годжо кивнул:       — Я предусмотрел.       Первокурсница недоверчиво глянула, но быстро взяла обрывок: его самоуверенная улыбка тронула тонкие губы. Настолько смелая, что даже бесила. То было не жестом проявления заботы, а демонстрацией превосходства: ведь Сатору всегда думал на два шага впереди и был отличным стратегом.       Она развернула бумагу, сложенную в несколько раз. И тут сосредоточенный взгляд упал на край листа. Аматэрасу, взяв предыдущий клочок, поднесла их друг к другу. И разорванные линии совпали. Иероглифы, оборванные на полуслове на одном листе, продолжались на другом; рваный росчерк кисти, прерванный много лет назад, теперь складывался в единый текст:

«Когда небеса померкнут, а солнце восстанет добычей алчных, истинный наследник возьмёт в руки кинжал. Его кровь — пакт между богиней и смертным. А мосту меж мирами суждено быть недремлющим оком. Душа, что несёт в себе Бесконечность — безмолвный страж; взор — шестиглазая твердыня, скрепляющая миги. Не отвести ему очи лазурные, ибо ждёт всех тогда неминуемое падение.»

      Хината прикусила губу. Она озадаченно переводила взгляд то на учителя, то обратно на текст. Горизонт понимания, только что казавшийся таким ясным, снова затянуло туманом подозрения. Написанное больше походило на высокопарную поэзию, лишённую всякого практического смысла. Девушка ждала чётких инструкций, описания ритуала. Но, увидев витиеватые метафоры, которые сильнее путали, совсем отчаялась.       — Предусмотрели? Откуда вы, учитель, знали, что я найду этот несчастный клочок? Что это всё значит? — Аматэрасу ткнула пальцем в текст, и ноготь безнадёжно скользнул по старой бумаге. — Здесь нет никакого смысла, только непонятные загадки.       — Всё имеет смысл, если знать, где искать ключ. Ты смотришь на текст и видишь поэзию. К примеру, «шестиглазая твердыня» явно не метафора, Хината. Это конкретика. Узнаёшь?       Он медленно снял очки. В свете, пробивающемся сквозь щели, сияли глаза — бездонные, лазурные озёра, в которых плавали осколки вселенной.       — Я не глупая. И прекрасно понимаю, что род Годжо является мостом — проводником между Аматэрасу и мной. Вопрос не в этом, — она раздражённо поджала губы, указав рукой на записку. — А в том, что вы явно знаете больше меня и скрываете!       Годжо, не отрываясь от изучения полки у дальней стены, лишь усмехнулся в ответ — короткий, лишённый веселья звук. Его рука скользнула за ряд книг, и пальцы нащупали в щели между досками кожаный футляр, почерневший от времени и сырости. На его поверхности не было ни тиснения, ни названия. Он был стянут ремнём с металлической пряжкой.       — Ты ищешь то, что хочешь увидеть: утешительные сказки о доброй богине, которая примет жертву и благословит род, — с характерным скрипом Сатору расстегнул его и извлёк стопку пергаментных листов, сшитых вручную грубой нитью. — Настоящее знание редко бывает удобным. Засекреченную информацию прячут. Не просто в углах или под полом, а в страхе. То есть, в самом неожиданном месте.       — Хватит уже говорить загадками, — буркнула Хината, нахмурив светлые брови.       — Сейчас ты сама всё поймёшь, — его голос наполнил гнетущее пространство комнаты. — «Великая солнечная дева Аматэрасу, управляющая солнечным светилом». Стандартная ода, да? Но вот… Смотри.       — Я больше не намерена слушать эти…       Но Годжо всё равно повернул страницы к студентке, указывая на поля: сбоку от канонического текста было также написано другим почерком — сбивчивым и нервным.

«Ложь. Аматэрасу — не источник жизни. Она — жажда. Ненасытная и беспощадная. Ту, кого мы зовём богиней, и есть великое проклятие, порождённое собственным отчаянием. А обряд — не призыв милости. Это сделка с голодным духом, который постоянно норовит вырваться на свободу.»

      Хината замерла, не в силах отвести растерянный взгляд от этих кощунственных строк. Сердце бешено заколотилось в груди.       — Это ересь. Бред сумасшедшего монаха, который спятил из-за собственных же желаний.       — Бред сумасшедшего часто бывает единственной правдой, — парировал Годжо, переворачивая страницу.       Хината помедлила с ответом. Она несколько раз перечитала с особой внимательностью.       — Нет… Это не может быть правдой. Всю жизнь нам говорили, что наш род… Мы…       — Вы были не избранными, — грубо оборвал учитель, — скорее, скотом на откорме. Идиллическая легенда о богине и нужна, чтобы скрыть факт того, что Аматэрасу была раньше лишь человеком. Не богиней, — он на мгновение остановился и, вздохнув, продолжил: — проклятый дух — вот истинная природа того, с чем связан твой род. И обряд, который ты хочешь провести, вовсе не спасение. Его нужно совершить для того, чтобы покорить проклятие внутри и использовать Аматэрасу, подобно марионетке.       Шаман отбросил кожаный футляр на пол, и он с глухим стуком исчез в облаке пыли. Хината вздрогнула. И мир вокруг — разрушенный храм, давящая тишина, лунный свет — внезапно обрёл чудовищный смысл: произошедшее — вовсе не трагедия забвения. То была картина грядущего ада, который студентка должна была призвать. В голове, подобно красочному калейдоскопу, резкими обрывками проносились воспоминания тех дней, когда Аматэрасу была обычной девушкой. И, признаться, в какой-то мере колдунья даже жалела богиню, стремилась понять. Но это обернулось неудачей.       Теперь у чувства неизбежности, терзавшему душу с самого начала, наконец появилось имя — Аматэрасу.       — Вот и Горо пытался вырезать твоё сердце, дабы совершить обряд. Да, он был ослеплён собственными желаниями. Но он был фанатиком, верившим в старую ложь до конца.       — Хватит.       — Такова правда. Аматэрасу — родовое проклятие, которое векам норовит вырваться на свободу.       — Тогда почему вы молчали и не сказали сразу?       Годжо улыбнулся:       — А ты бы поверила?       Хината молча смотрела на учителя. Кусочки мозаики с мерзким скрежетом становились на свои места. Он не искал ответы, а проверял студентку: вёл по заранее подготовленному маршруту, подкидывая правильные улики в нужный момент, словно дрессировщик, бросающий угощения послушному зверьку. Доверие оборвалось с беззвучным щелчком. В груди осел тягостный ком. Чувствуя, как деревянные доски неприятно впивались в кожу, она оторопело встала. И отошла на шаг, инстинктивно увеличивая дистанцию между ними.       — А ты, Хината?       — Что?       — Тоже продолжишь верить, как безумный фанатик, даже если узнала правду? — Годжо наклонился к первокурснице и приблизился почти вплотную, чтобы быть на одном уровне.       — Нет, — отчеканила девушка, ощущая, как толика уверенности поселилась внутри. — Но… Мне до сих пор сложно это осознать.       Годжо кивнул, и на его безразличном лице наконец появилась привычная улыбка — искренняя, сожалеющая. Он взглянул на Хинату: та стояла, сжав кулаки, и опустив голову, отчего волосы прикрывали глаза; хрупкие плечи слегка подрагивали. И тогда его пальцы прикоснулись к чужому подбородку. Хината вздрогнула и попыталась отпрянуть, однако рука шамана мягко удержала, заставив поднять голову.       Касание Годжо было неожиданным, но не грубым: совсем не таким, каким должно быть прикосновение того, кто только что обрушил на неё всю правду. Всё, во что Хината искренне верила, рассыпалось в прах. И он беспощадно забивал рот и лёгкие, мешая полноценно дышать. Девушка никогда не была наследницей. Скорее, заведомо обречённой, ведь с рождения привязана к проклятию. Выдохнув, Хината встретилась с мягким взором голубых глаз, в которых читалась странная, почти чужая усталость. Не от физической боли, а от бремени знания, которое он таил внутри себя довольно долго.       — Осознание — это не мгновенный процесс. Это как морозный ожог. Сначала не чувствуешь ничего, кроме холода. Потом приходит боль. Острая, калечащая. Ты имеешь право на эту боль. На ярость и отчаяние. Можешь называть меня подлецом за мои радикальные методы и даже послать.       Его большой палец легонько провёл по щеке, смахивая непрошеную слезу, которую Хината сама не заметила; пальцы колдуна были прохладными, а её скулы — обжигающе горячими от сдерживаемых эмоций и стыда. Сглотнув, Годжо добавил:       — Ты можешь позволить этой правде сломать тебя, стать ещё одной жертвой в длинной череде. Или… — Сатору отстранился и, заметив первые робкие лучи, продолжил: — Или ты можешь использовать истину в качестве пешки. Перевернуть проклятие своего рода с ног на голову и сделать своим оружием. Не для того, чтобы кормить монстра, а чтобы заставить его служить в качестве добрых намерений.       Хината глубоко вдохнула, ощутив, как мгновенно сердце наполнило долгожданное облегчение: его слова, жёсткие и бескомпромиссные, странным образом действовали лучше любой жалости. Они не отрицали боль, а признавали, давая проблемам просто быть. Первокурсница заметила, как сквозь щель пробился луч солнца.       Скрип половицы под ногами прозвучал резко и громко. Хината ощущала, как древесина пружинила под её весом в этом месте, угрожая провалиться в подвал, поэтому отошла. Она взяла лист, разорванный пополам, и спешно ретировалась.       Они вышли из комнаты.       — Хината, это ведь и есть первый фрагмент из пяти, о которых говорилось в легенде?       — Ну, думаю… — она мельком глянула, а после убедительно кивнула. — О, определённо. Потому что именно этот обрывок использовал Горо. Вот только не пойму одного: почему он разорвал лист и попытался спрятать отрывок, в котором говорилось про бесконечность?       — Недавно я заходил в архивы Годжо, — почувствовав на себе пристальный взгляд, мужчина спешно добавил: — из-за этого я так много и знаю. В эпоху Хэйян, которая была около тысячи лет назад, почитаемый Митидзанэ Сугавара — предок моего клана — помог в обряде. Каждый свиток — это часть…       — Я знаю про то, что в пяти свитках заключена душа.       — Дорогуша, научись не перебивать старших, — укоризненно произнёс Годжо, улыбнувшись. — Процесс разделения души проходил строго с шаманом, у которого есть врождённая способность Шести глаз и Бесконечность. Мы не просто «проводники». Мы контролируем каждый момент ритуала благодаря технике. А вот у Горо, как видишь, его провести не получилось из-за двух вещей. Во-первых, он не является истинным сосудом, — Сатору загнул палец на руке, а через время и второй, продолжив: — во-вторых, из-за силы богини в необузданных количествах, он бы просто сошёл с ума.       Девушка устало вздохнула.       — Звучит логично, — согласилась Хината. — Кстати, после надо будет снова сходить в библиотеку. Там много ценной информации про кинжалы и не только.       Они вошли в главный зал. Свет, проникающий сквозь щели, падал хрупкими лучами. Оплывшие и бесформенные остовы свечей застыли. На массивном алтаре также было несколько свечей. Воздух в помещении был густым и тяжелым: старая пыль смешивалась со сладковатым, тошнотворным запахом гниения.       — О, чёрт, — Хината поморщилась в брезгливости.       В углу, куда не доставали даже эти убогие лучи, лежало тело — Горо. Рвотные позывы, казалось, застряли где-то в горле. Сглотнув, девушка сделала медленный вдох. Одежда на нём потемнела, слиплась и пропиталась выделениями. Уцелевшие участки кожи приобрели серо-зелёный оттенок, а в некоторых местах появились язвы, обнажив разложившуюся ткань. Труп был набухшим, неестественно скрюченным, застывшим в последней судороге. У рта и ноздрей засохла чёрная вязкая жидкость, пропитавшая пол кровавыми пятнами. Но самое ужасное — это движение. Тихое, почти невидимое шевеление: в глазницах копошились белые жирные личинки; те извивались, падали на пол и снова зарывались в тушу, выползая из-под ворота кимоно.       Хинату скрутил спазм тошноты. Она резко отвела взгляд, прижав тыльную сторону ладони ко рту, и подавила рвотный позыв. Во рту стало горько и кисло. В своей практике она, как маг, встречала много трупов, но тело Горо особенно вызывало у неё тревогу. Дыхание стало частым и поверхностным. В носу стоял всё тот же аромат гнилого мяса. Мир сузился до этой мерзости.       Внезапно пальцы Годжо сомкнулись на её руке выше запястья — резко, с лёгкой болью. Рывок был достаточно сильным, чтобы вывести её из ступора, заставив непроизвольно сделать шаг.       — Не смотри туда. Это всего лишь разлагающаяся плоть. Он сделал свой выбор, — голос Годжо прозвучал негромко, но с той самой непререкаемой интонацией, что не оставляла места для спора. — Смотри на меня.       Хината на мгновение прикрыла веки. Постепенно дрожь в плечах стала стихать, а взгляд, наконец, сфокусировался на учителе: на его лице не было ни жалости, ни отвращения — лишь холодная, почти отстранённая концентрация. Она сделала ещё один глубокий дрожащий вдох, и на этот раз выдох получился чуть ровнее. Вместо того, чтобы цепляться за жуткий образ, Аматэрасу позволила своему взгляду глубже утонуть в лазурных глазах Сатору.       — Всё в порядке, — пробормотала девушка, отвернувшись от жуткого зрелища.       — Солнце уже встаёт, времени мало, — Годжо снял очки. — Помни, что я рядом.       — Всё будет нормально. Ну, по крайней мере, я постараюсь.       На грубой, тёмной поверхности алтаря, среди восковых наплывов и пыли, выделялось чёрное пятно — засохшая кровь. Она растрескалась, превратившись в шероховатый узор из-за размытых контуров.       Хината стояла, сжимая в дрожащих пальцах рукоять кинжала. Чувствуя на себе ожидающий взгляд Годжо, она выставила запястье. Лезвие коснулось кожи. Боль была острой и обжигающе реальной. Из аккуратной, ровной линии тут же выступила алая кровь: сначала отдельными каплями, смачивающими пыль на камне, а затем превратилась в тягучие струи. И тогда губы шевельнулись, произнося молитву. Сжав руку в кулак, чтобы усилить течение, Хината склонилась над алтарём.       В храме буквально чувствовалось присутствие проклятой энергии: она, казалось, была одновременно везде — сильная, гнетущая, а уже в следующее мгновение — едва заметная.       Свечение золотистого оттенка словно исказило пространство, пульсируя в такт её учащённому сердцебиению. Пыль, лежавшая на полу, дрогнула и закружилась в бессильных вихрях. Светлые всполохи били по сводам храма, оставляя на стенах трещины.       И тогда в сознание ударило не привычное видение, а ощущение, выжженное раскалённым железом: сперва удалось почувствовать холод влажного камня под босыми ногами. Запахи дождя и увядших хризантем врезались в нос, а грудь тяжело вздымалась. Колени были разбиты. Она — нет, Аматэрасу — сидела на серой земле, уткнувшись лицом в колени, и тряслась. Внутри поселилось отчаяние, граничащее с безумием. Чуть поодаль виднелся силуэт в монашеских одеждах — неясный и размытый, будто увиденный сквозь водную рябь из-за застилающих слёз. Светлые, почти белые волосы, выбивающиеся из-под капюшона. Ни лица, ни возраста — лишь голод учёного, нашедшего идеальный расходный материал для экспериментов. Его рука в длинном рукаве протянулась к ней. Аматэрасу колебалась миг. Потом её дрожащая грязная рука рванулась вперёд и вцепилась в ладонь. Холод чужих костлявых пальцев показался долгожданным спасением. Не утешение, а сделка: безмолвный договор, скреплённый отчаянием с одной стороны и безжалостным научным интересом — с другой.       Видение дёрнулось и рассыпалось, сменившись новым, ещё более жутким: на обкусанных губах застыл солёный, горький вкус собственных слёз. Боль — всепоглощающая и разрывающая каждую клеточку — проникла в измождённое тело. Чувство, будто кожу сдирали заживо, а внутренности выворачивали наизнанку. Скулёж, застрявший в горле, вызывал першение. И сквозь пелену этой агонии — всё тот же силуэт. Но теперь ближе. Ощущение магии, впивающейся в её суть, вовсе не исцеляло. Лишь безжалостно калечило, искореняя последние человеческие воспоминания.       Годжо стоял неподвижно, внимательно наблюдая за ситуацией: проклятая энергия сгущалась, став плотной, почти осязаемой субстанцией. Свечение стало настолько ярким, что саму Хинату почти не было видно — лишь расплывчатые очертания в сердцевине этого бушующего солнца, состоящего из гнева и скорби. Для него происходящее не было ни мистикой, ни чудом; это была сложнейшая физика, разворачивающаяся в реальном времени. Он видел, как тончайшие нити древней ненависти вплетались в энергетические каналы ученицы; как два противоположных сознания сплетались в хаотичный танец слияния и отторжения, создавая нестабильные паттерны. Годжо, казалось, даже не дышал. Его пальцы были готовы сложиться в печать за долю секунды: ведь любой всплеск силы мог нарушить хрупкий баланс и привести к непоправимой детонации.       В какой-то момент её проклятая энергия стала чрезмерной. Признаться, даже Сатору за всю свою осознанную жизнь редко встречал такое количество.       Вдруг в ветхих оконных рамах с противным скрипом задребезжали остатки стёкол. Некоторые лопнули из-за высокого давления. Годжо рефлекторно встрепенулся. Он едва прищурился из-за ослепительного света, который, казалось, выжигал сетчатку. Его руки сложились в печать молниеносно. Но не для того, чтобы остановить или подавить — это было бы самоубийственно. Бесконечность сработала как буфер — абсолютный контроль над пространством. Годжо не стал давить на бушующую энергию, а просто стабилизировал.       Внезапно яркий свет начал гаснуть, и привычный полумрак вновь стал заполнять пространство.       Годжо на мгновение прикрыл веки. Он вытер со лба выступившую испарину, а после медленно опустил руки. Шаман пару раз моргнул, прежде чем посмотрел на неё: Хината замерла. Из-за низко опущенной головы волосы скрывали лицо. Капли густой крови всё ещё стекали, с ритмичным звуком падая на алтарь. Вдруг она дёрнулась и, резко обернувшись, уставилась на мужчину. В карих глазах скользило холодное, безжалостное сияние — знакомое и чуждое одновременно. Девушка поднялась с колен. Движение было неестественно плавным, лишённым свойственной ей лёгкой неуклюжести. Хината выпрямилась, и даже осанка изменилась — стала царственной и гордой. Студентка крепко сжала в руках парные кинжалы. Годжо видел, как та направила негативную энергию прямиком в оружие, явно готовясь нанести первый удар.       — Аматэрасу! Я уже успел соскучиться, — весело присвистнул учитель, засунув руки в карманы. Колдун взглянул на остриё, блеснувшее при свете восходящих лучей. — Ну что, покажешь, на что способны твои игрушки? Если, конечно, тебе хватит силёнок.       Аматэрасу не ответила. Её движение было невыразимо быстрым. Тонкий, визгливый гул разрезал тишину; рыжие волосы характерно взметнулись вверх из выбившейся причёски. Лезвия, описывающие сложные дуги, засветились жёлтым сиянием. Масштабные выбросы негативной энергии не долетели до него, уперевшись в невидимый барьер. Однако вместо привычного для Годжо ощущения бесшумного поглощения удара, воздух перед ним взорвался искрами.       Аматэрасу атаковала не тело, а само пространство вокруг него. В кинжалах крылось само существование богини — подобно воплощённому проклятию, оружие не сталкивалось с Бесконечностью, а разъедало её. Магические атрибуты не пробивали барьер силой, а лишь на мгновение искажали саму математическую концепцию техники в точке соприкосновения, вызывая краткосрочный сбой.       Годжо чуть отклонился корпусом тела. В широко раскрытых глазах промелькнуло замешательство. Он быстро отстранился.       — Ого-о-о, — протянул шаман, — так вот оно как. Не пробить мою Бесконечность, а подпортить… Интересно.       — Ты всё ещё мыслишь категориями щитов и мечей, мальчик, — голос, когда она заговорила, был низким и почти лишённым эмоций. — Этот разрез, наделённый энергией, был направлен не на цель, а воздействовал на пространство, — Аматэрасу вновь встала в боевую стойку.       Её атаки были яростными, лишёнными изящества фехтовальщика, но эффективными. Она не думала, куда бить: благодаря скорости била везде. Изредка кинжалы попадали в точки, где реальность, усиленная Бесконечностью, была тоньше.       Годжо почти не двигался с места, лишь изредка уклонялся от прямолинейных ударов. Внезапно он телепортировался на три метра в сторону. Его губы скривились в язвительной усмешке, когда Аматэрасу остановилась.       Устав от обороны, мужчина решил перейти в наступление: Годжо сократил ложное расстояние за долю секунды и занёс руку для удара открытой ладонью. Не было ни вспышки энергии, ни искажения пространства — лишь невероятная скорость. Колдунья едва ли успела поставить блок. Ноги предательски дрожали, когда она сдвинулась на пару сантиметров и отпрыгнула в сторону.       — Что за абсурд?! — Аматэрасу сузила глаза из-за поднявшейся пыли и закашляла. — Ты ведь отродье из клана Сугавара. Я чувствую эту кровь, текущую в твоих жилах. Какого чёрта ты настолько силён?       Годжо усмехнулся:       — Я силён не потому, что унаследовал силу предков, а потому, что превзошёл саму идею наследования, — вдруг Сатору сложил пальцы в печати, и маленький сгусток энергии начал появляться слабой искрой. — Ты бьёшь в точки, где реальность тоньше. А я вижу эти точки. Все сразу. Это сравнимо с шахматной доской, где я уже рассчитал все ходы до конца партии. Твои кинжалы — интересный ферзь. Но до короля им ещё далеко.       — Не позволю! — Аматэрасу ринулась, но в последний момент передумала. Сглотнула. — Не позволю таким, как ты, одержать победу надо мной!       В его руке вспыхнула хаотично вращающаяся энергия — не фирменная техника, а лишь небольшой выброс. Видя, как опешившая девушка отбегала в другой конец храма, Годжо беззаботно улыбнулся.       Вдруг Аматэрасу подставила к горлу кинжал, лезвие которого угрожающе блеснуло на рассвете. Шантаж — последняя жалкая попытка сыграть на чувствах колдуна.       — Уверен, что хочешь распрощаться с телом этой девчушки?       — Что за грязные приёмы? — Сатору удивлённо поднял брови.       Аматэрасу усмехнулась. Лезвие в руке дрогнуло и с лёгким звуком впилось в кожу. На шее выступила алая капля, медленно ползущая вниз по тонкой ключице.       — Грязные? Они прагматичные. Ты силён. Но у всякой силы есть слабость. Твоя — в этой…       Аматэрасу не договорила. Её собственная рука резко дёрнулась, будто наткнувшись на невидимую преграду; усмешка на губах исказилась в гримасу удивления и ярости. Пальцы, сжимающие рукоять, затряслись — сначала едва заметно, а затем сильнее, с неподдельным усилием. Это была не дрожь от усталости, а внутренняя борьба — мышечный спазм сопротивления. Из горла вырвался нечленораздельный хриплый звук. В глазах, секунду назад полных уверенности, промелькнул испуг, чуждый богине. Остриё отодвинулось на сантиметр, оставив на коже кровоточащую линию.       Годжо улыбнулся. Его энергия, сконцентрированная на кончиках пальцев, вновь стала ярче. Он беззаботно бросил сгусток в сторону студентки.       — Бессмысленно угрожать мне, Аматэрасу.       Она не стала уворачиваться. Вместо этого скрестила кинжалы перед собой. Энергия Сатору вспыхнула ослепительной вспышкой; сфера, столкнувшаяся с золотым сиянием кинжалов, разорвалась на части.       Колдунья отшатнулась, а по рукам пробежала судорога. Дыхание снова стало прерывистым. Хоть и сгусток энергии был крайне мал, чтобы ударить тело, однако парирование отняло много сил.       — Понятно. Локализованное подавление техник. Мило. Но сколько раз ты сможешь это повторить, пока твоё тело не разорвёт на части?       — Чёртов Годжо Сатору! Я прикончу тебя, клянусь! — богиня вновь крепче схватила основание кинжала.       Аматэрасу замерла. Тело вдруг выгнулось в неестественной судороге. Пальцы, сжимавшие кинжалы, свело резкой болью. Из горла вырвался обрывочный стон — чистый, человеческий, полный испуга. Вдруг кинжалы с оглушительным звоном ударились о пол; сияние вокруг них постепенно погасло, оставив лишь тусклый отблеск на потрёпанной стали.       Сатору тревожно глянул на девушку, чувствуя, как знакомая мягкая энергия начала заполнять пространство.       Аматэрасу пошатнулась, а руки бессильно повисли вдоль тела. Она сделала шумный вдох. Голова нестерпимо болела. Студентка медленно подняла дрожащую ладонь, а затем провела пальцами по тонкой кровоточащей царапине. Её отрешённые глаза на миг встретились с безмятежным взглядом Годжо. Битва была окончена. Колени подкосились, и она грузно опустилась на пол. Звон в ушах заглушал всё, даже звук собственного дыхания. Пыль, поднятая их боем, медленно оседала, застилая золотистый рассвет в проёмах храма.       — Всё ещё хочешь меня прикончить? — его голос прозвучал нейтрально, без намёка на злорадство.       Аматэрасу попыталась что-то сказать, но вместо слов получился лишь сдавленный хрип. Первокурсница с ненавистью уставилась на его ботинки, чувствуя, как жгучий стыд разливался по щекам. Она — наследница древней крови, богиня в глазах своего клана, — была повержена одним движением. Даже не атакой — намёком на удар. Веки, словно налитые свинцом, казались неимоверно тяжелыми.       Сатору присел на корточки перед ней, нарушив личное пространство с непринуждённой бесцеремонностью. Он уже был рядом, прежде чем безвольное тело успело окончательно коснуться холодного пола. Наставник точным движением подхватил первокурсницу под колени и спину. Девушка обмякла в чужих руках, а голова запрокинулась, обнажив испачканную пылью и кровью шею.       — Всё кончено, — его голос прозвучал непривычно тихо, без насмешливой ноты. Сатору прижал ученицу к себе, ощущая, как мелкая дрожь сотрясала истощённое тело. — Ты сделала это. Переборола. Я горжусь тобой.       Веки с трудом приподнялись, и в уставших глазах на мгновение мелькнуло облегчение. Хината ничего не ответила, лишь бессильно выдохнула. Исхудавшие пальцы непроизвольно сжали складки его одежды. Тишину разорвал хриплый кашель; дрожащее тело дёрнулось. Тонкая струйка крови вытекла из носа, заметно контрастируя с мёртвенной бледностью кожи. Хината подняла руку и неуклюже стёрла остатки рукавом.       — Я сделала это, — прошептала колдунья, облизнув пересохшие губы.       — Твоё тело не справляется с количеством энергии. Лучше не напрягайся.       Карие глаза безуспешно пытались сфокусироваться на лице шамана. Хината дрожала, как в лихорадке, а мышцы непроизвольно сокращались. Первокурсница попыталась встать, но, ощутив крепкую хватку учителя, недовольно простонала.       — Некогда лежать, в библиотеке ещё много ценной информации.       Годжо демонстративно закатил глаза:       — Драматизм у тебя зашкаливает, — фыркнул преподаватель, пока его пальцы легли на чужое запястье, проверяя пульс. Он чувствовал, как её энергия билась в беспорядочных всплесках. — Я сделаю всё сам.       Одной рукой Годжо продолжал крепко держать её, а другой отвёл голову, чтобы лучше видеть рану на шее. Он замер на секунду, прислушиваясь к неровному темпу дыхания. После плавно поднялся с колен без единого усилия.       — Хватит уже обращаться со мной как с ребёнком. Я в порядке.       — Да, кричаще очевидно, — парировал Годжо. Он небрежно ткнул пальцем в её лоб. — Молчи и экономь силы.       Хината хотела что-то возразить, но веки снова стали невыносимо тяжелыми. Тёплая волна истощения накрыла с головой. Устав сопротивляться, она медленно закрыла глаза.       — Надо же, напугала меня до полусмерти, сумасшедшая.