Глава 1. Рождение надежды

      Лукас Мейер проснулся, как обычно, за несколько минут до будильника. Ему не нужен был сигнал — тело само научилось просыпаться раньше, чтобы не услышать резкий пронзительный звук, который рвёт тишину, как пуля. Однако причина крылась не только в неприятном звуке будильника – этот звук также означал начало нового дня. Очередного дня, который он проведёт точно так же, как и сотни других предшествующих дней.       Он лежал в полутьме и, не двигаясь, смотрел на потолок, размышляя о чём-то своём. В комнате было холодно и довольно тихо. Хотя обычно с утра был настоящий апокалипсис – то кузен Феликс забежит в комнату и начнёт втихаря воровать деньги, то тётя Эмма надрывно кричит на своего мужа Освальда за то, что тот снова уткнулся в телефон и не слушает её лепетания. Но сегодня было тихо, чему Лукас одновременно и удивлялся, и радовался. Однако это была не та тишина, что бывает, например, в настоящих счастливых семьях — наполненная покоем. Эта была другая. Как в пустом зале, где когда-то кто-то жил, а теперь осталась только пыль и пережитки прошлого.       Юноша медленно сел на кровати. Тонкое одеяло соскользнуло с плеч. Пол был таким же холодным, как и витавшая в воздухе тишина. Мысленно буркнув ругательства, он встал с кровати и подошёл к обшарпанному старому столу, который еле как удерживал своё равновесие с тремя перекошенными ножками – одна из ножек была сломана и вместо неё были какие-то старые тетрадки Феликса, когда тот учился в начальной школе. На столе творился полный беспорядок: стопка листов была перекошена и грозилась вот-вот упасть, на верхушке башни из книг красовалась чашка с недопитым вчера чаем, ноутбук же и вовсе покоился под грудой одежды, которую парень вчера купил в магазине. Убирать этот бардак Лукасу было чертовски лень, поэтому он отодвинул одежду, вытянул провод-зарядку от телефона и достав мобильное устройство из кармана брюк, подключил к зарядке. На телефоне осталось 10 процентов – результат вчерашней бурной творческой ночи. «Так и знал, не стоило вчера сидеть допоздна с очередной песней» – тихо произнёс блондин и сладко потянувшись, пошёл на первый этаж дома.       После водных процедур Лукас заглянул на кухню. Там пахло пережаренным тостом и чем-то кисловатым. Возможно, какими-то новыми духами тёти Эммы. За столом сидела тётя, в кислотно-зелёном халате и с ярким макияжем, а также Феликс и дядя Освальд. Тётя Эмма что-то смотрела в телефоне и когда юноша сел за стол, она даже не подняла глаз. Не сказала: «Доброе утро, как спалось?». Хотя, впрочем, никто такого и не скажет. Зачем это было ожидать от людей, которые приютили его, сироту, просто ради галочки? Женщина молча поставила перед ним тарелку с ломтиком хлеба и произнесла:       — Уроки в девять, — монотонно сказала она. Голос был ровный, сухой, чёрствый. Как тост, который она ему всунула. Однако Феликсу она положила целую тарелку жареного бекона с омлетом, апельсиновый сок и много-много каких-то конфеток, которые принёс его отец. «Ну конечно, Феликсу всё самое лучшее, а мне как обычно отраву какую-то» – подумал блондин.       Быстро проглотив свой чёрствый тост, Лукас ушёл в свою комнату. Телефон успел зарядиться до 45 процентов, что уже было неплохо. Взглянув на окно, парень заметил, что полил дождь. Нет, не дождь – самый настоящий ливень. Лукас вздохнул. Ливень был именно таким, каким должен быть ливень — резким, промозглым и громко барабанящим по крышам и дорогам. Вода стекала по стеклу длинными струйками, будто небо разрывалось и выливало всё накопившееся за несколько дней. Он постоял у окна, прислушиваясь к шуму капель, и на секунду поймал себя на мысли, что звук дождя — это, пожалуй, самое гармоничное, что он слышал за последние дни. Ни писклявые возгласы тёти, ни занудное ворчание дяди, ни хвастовство Феликса не могли перебить этот гул. Это был звук чего-то родного. Звук, который не требовал ответа. Не ждал реакции. Он просто был.       Парень подошёл к стулу и начал собирать рюкзак. Но, как назло, учебник по математике пропал. Мейер порылся под кроватью, заглянул в шкаф, перерыл стол. Но безрезультатно. Внутренний голос тут же подсказал: «А не Феликс ли взял учебник?». Лукас скривился. Сынок тёти Эммы имел привычку брать чужое без спроса. Особенно, если это чужое принадлежало Лукасу. Особенно, если можно было потом сделать вид, будто так и должно быть.       Время поджимало. Лукас кое-как набил рюкзак имеющимися учебниками, надел куртку и, бросив взгляд на телефон, который показывал 07:56, сунул его в карман. Он понимал: выйти в такой ливень — это подписать себе приговор, но сидеть здесь и терпеть очередной семейный утренник — было куда хуже. Едва он собрался открыть дверь, как раздался знакомый ехидный голос:       — Ты чего это в школу так рано? — это был Феликс. Он уже сидел на диване, с важным видом поедая свой второй завтрак, с геймпадом в руке. На экране телевизора мелькала какая-то тупая стрелялка.       — Надо, — буркнул Лукас, не оборачиваясь.       — Мама просила тебе передать, чтобы ты не приходил домой, если снова задержишься и пойдешь выть в микрофон, — захихикал тот, не отрываясь от игры. – Ну ты понял, да? Нам тут твои «арии» не нужны. Лучше сразу на помойку иди. Или под мост. Или на кладбище к своим родителям. – последняя фраза особенно сильно задела Лукаса, ведь когда ему было 10 лет, его родители умерли в автокатастрофе. И именно поэтому он теперь живёт у этой ненормальной семейки, ведь они единственные родственники, которые знали про его существование.       Мейер сжал зубы. Вдохнул глубже, но так и не ответил. Он знал, что любое слово станет поводом. Поводом для тёти Эммы устроить очередную истерику, обвинить его в неблагодарности, лишить ужина или выставить за дверь. А если дядя Освальд будет не в настроении, то, возможно, и избить до полусмерти. Эти угрозы звучали часто. Он уже не верил, что они их исполнят — но знал, что они могут. И не хотел проверять после прошлого раза, когда его выставили за дверь спать на заднем дворе, словно собаку, которая чем-то провинилась перед хозяином. Конечно, сейчас лето и ночи довольно тёплые, однако вновь спать под открытым небом на заднем дворе как-то не очень хотелось.       Он открыл дверь и шагнул на улицу. Ветер сразу попытался сорвать с него капюшон, и Лукас, зажмурившись, натянул его поглубже. Джинсы промокли почти сразу. Ботинки уже начали хлюпать. Он шёл быстрым шагом, почти бегом, не потому что спешил, а потому что хотел поскорее оказаться подальше от того дома, от этих людей, от телевизора с дурацкими играми и противной мусорной еды, которую ему каждое утро ставили на стол с таким видом, будто делали одолжение.       «Гораздо проще было бы, если бы меня сдали в детдом, но почему-то они так и не додумались до этого за семь лет моего пребывания с ними», — думал он, глядя под ноги, где между тротуарной плиткой бурлили лужи. — «Жалко, что нельзя просто взять и исчезнуть».       По пути он представил, как однажды соберёт чемодан, выйдет из дома и не вернётся. Поедет туда, где никто не будет помнить его как «того самого сироту». Где он будет просто парнем, который поёт песни и занимается своим любимым делом. Где можно будет открывать рот без страха, что тебя ударят, засмеют или выгонят.       Спустя минут десять, за углом показалась школа, которая выглядела как серое пятно на фоне ещё более серого неба. Сегодня не было привычной толпы возле входа в школу, ведь Лукас пришёл раньше, а из-за дождя все придут с опозданиями – в городе вновь будет плохо ходить транспорт. Блондин вытер ладонью лицо и мокрой рукой открыл дверь. В школе было пусто, хотя изредка можно было встретить учеников, которые сновали туда-сюда в поисках нужного кабинета – то были двоечники, которые пересдавали заваленные экзамены. Но Лукас не относился к таким. Он был отличником, но не «ботаником», ведь предметы вроде математики или химии его мало интересовали. То ли дело музыка… Вот ей он уделял огромное количество времени, сам писал песни и пел. Правда только для себя и только в тишине, ведь дома запрещена музыка. А точнее, её просто ненавидят именно из уст Лукаса. И петь можно было лишь когда дома никого не было, что было довольно-таки часто, потому что семейство Фишеров любило проводить свободное время в торговых центрах, парках развлечений и прочих местах.       Лукас кое-как отсидел все уроки, а затем, сбежав с физкультуры, помчался в актовый зал, который стал ему роднее «дома». Открыв дверь в зал, он первым делом посмотрел на сцену, которая всё также теплила в себе жизнь: привычный шум настраиваемых музыкальных инструментов, галдёж учеников, бурно что-то обсуждающих. Парень прошёл сквозь это всё, как тень. Его никто не окликнул. Никто не заметил. И это было привычно. Ведь в школе он был предметом насмешки и жестоких издевательств. И всё из-за Феликса.       Подойдя поближе к стенду с объявлениями, Лукас увидел новую листовку. Она была яркая, сразу бросалась в глаза. Надпись на ней гласила:       «Всем ученикам внимание! На следующей неделе будет конкурс талантов! Успейте подать заявку до пятницы! Самых лучших учеников мы отправим учиться в престижный музыкальный университет!»       Лукас застыл. Его взгляд был прикован к словам на листовке, будто это не объявление на школьной бумаге, а билет в новую жизнь. В жизнь, о которой он и мечтать не мог. Внутри у него что-то дрогнуло — как будто сердце, привыкшее биться монотонно и без вдохновения, вдруг услышало чей-то зов. Фраза «музыкальный университет» звенела в ушах, перекрывая всё вокруг: голоса, шаги, даже его собственное дыхание.       Парень подошёл ближе. Объявление так и манило к себе, разгоняя кровь в его жилах. Он столько лет терпел унижения и издевательства, столько лет молил всех Богов мира о том, чтобы они помогли ему с его мечтой. И вот шанс появился. Ему всего лишь надо исполнить любую композицию или написать свою. Но он, несомненно, выберет второй вариант. И на этот случай он заготовил песню, на написание которой потратил несколько месяцев и множество бессонных ночей. И наконец он может показать её остальным. Может его заметят. Не только как предмет издёвок, но и как личность. Как музыкальную личность. Как исполнителя.       Лукас вдруг представил: большая сцена, свет софитов, зрители, аплодисменты. И он — на ней. Без страха, без груза прошлого. Без Феликса. Без Эммы. Без Освальда. Без «если снова пойдёшь выть в микрофон». Только он и музыка. Он и голос. Он и свобода.       Лукас нервно огляделся. Никого из его класса поблизости не было — ни одной знакомой мерзкой ухмылки, ни шёпота за спиной. Он стоял один перед стендом. Один на один с надеждой.       На листовке был указан кабинет, в который нужно подать заявку. 107-й. Кабинет учителя музыки, господина Беккера — единственного взрослого человека в этой школе, который не раз хвалил парня за выдающиеся успехи в музыке. Лукас навсегда запомнил тот первый раз, когда его похвалил учитель музыки. Тогда ему было 14, и он играл на стареньком школьном пианино, думая, что никого рядом нет. Но Беккер услышал. Он был впечатлён такими успехами мальчика. И неудивительно: до трагедии Лукас ходил в музыкальную школу в своём прежнем районе и учился там лучше всех. Что на вокальном отделении, что по части игры на фортепиано.       С того дня, как его похвалил господин Беккер, Лукас часто приходил в актовый зал после уроков. И учитель учил его всему, чему бы он мог научиться в музыкальной школе. Беккер знал, что происходит дома у юноши, но ничем помочь не мог. Однако преподавал тому музыку, и причём совершенно бесплатно, за что Лукас был безмерно благодарен. Лукас сфотографировал листовку, чтобы попозже пойти в 107 кабинет и подать заявку на участие. Но за спиной раздался голос, которого он не хотел сейчас слышать.       Лукас сфотографировал листовку, чтобы попозже пойти в 107 кабинет и подать заявку на участие. Но за спиной раздался голос, которого он не хотел сейчас слышать.       — О, ну надо же, кто тут у нас стоит и бумажки разглядывает! — раздался за спиной хрипловатый едкий голос.       Лукас резко обернулся.       Феликс. Конечно. Стоял с криво натянутым капюшоном толстовки и глупой ухмылкой. За его плечом трое из его вечно хихикающей свиты. Один с телефоном в руках — видимо, уже начал снимать происходящее на телефон. Лукас уже понимал, зачем его снимают на телефон – грядёт либо очередная драка, либо бесплатное шоу с насмешками и издёвками.       — Ты-то чего там ищешь? Тоже решил себя «талантом» назвать? — продолжал брюнет, сделав шаг ближе. — Хочешь на сцену? Неужто спеть про то, какой ты одинокий щеночек, которого никто не любит?       В зале возле «виновников торжества» стали собираться зеваки, которые отвлеклись от репетиций и решили посмотреть на очередное побоище от Феликса. Кто-то стал шептаться и обрывистые отголоски дошли до Лукаса: «Снова будут бить того сироту?», «Ну вот, в очередной раз все станут невольными свидетелями этого цирка», «О, смотрите, сейчас будет что-то интересненькое!».       Лукас ничего не сказал. Он только сильнее сжал свой мобильник в кармане.       — Ты думаешь, тебя возьмут в какой-то там музыкальный университет? — Феликс подошёл вплотную к кузену и говорил почти шёпотом, чтобы слышал только он. — Да кто ты вообще, Лукас? Ты — сирота. Паразит в нашей семье. Ненужный бесполезный груз. Обычный никчёмыш. Ты думаешь, кому-то нужен твой тупой голос?       У Лукаса пересохло в горле. Он посмотрел в глаза кузену. В этих глазах он видел ярую ненависть, желание унизить, задеть, оскорбить. В этом Феликс был профи. И Лукас знал, что за издевательства его «названному братцу» ничего не будет, ведь он же родной ребёнок, а не «паразит» как выразился Феликс.       — Вали домой и пой свои сопливые песни в подушку. А ой, забыл! Тебе же нельзя выть в доме. Воют только волки в лесу. Туда тебе и дорога. Вслед за родителями, которые не смогли даже о своём тупице-сынуле позаботиться. — процедил Феликс и злобно рассмеялся. Его смех подхватили его подпевалы, которые всё снимали на телефон. А потом и зрители сей сцены тоже стали ехидно перешёптываться.       После этих слов Феликс с силой толкнул Лукаса в плечо и ушёл прочь. Он своего добился – теперь над парнем ещё минимум неделю будут смеяться его же одноклассники, если не больше. И по школе пройдёт очередной слух о том, что «Лукас никчёмный выскочка, который имеет смелость перечить своему умному и прекрасному кузену».       Мейер остался стоять у стенда, не двигаясь. Он чувствовал, как его грудь распирает гнев, но выплеснуть его нельзя.       Он стоял, как вкопанный. Рядом всё еще висела листовка с объявлением, но он не видел её — только белое пятно перед глазами. В груди будто что-то сдавливало. Не сердце, не дыхание. Мысль. Мысль, которая впилась в него когтями после слов Феликса и теперь терзала сердце и душу изнутри:       «А вдруг он прав?»       Лукас услышал внутри себя голос. Не тот, что был у Феликса – наглый, хриплый, холодный. А свой – весёлый, взрослый, уверенный. Но сейчас голос звучал не так, как обычно. То был голос, который боялся. Голос, что жил с ним все эти годы, с того самого дня, как захлопнулась дверь машины скорой помощи, унося родителей в место, откуда не возвращаются. Он стоял и чувствовал, как становится маленьким. Незаметным. Прозрачным.       Но одновременно с этим голосом поднялся другой. Глухой, упрямый. Он говорил не словами, а чем-то иным — сопротивлением, жаждой, волей. Желанием не исчезнуть. Желанием доказать хотя бы самому себе, что он не паразит, не фон, не ошибка, которая случайно затесалась в чужую идеальную семейку. Он сам — человек. Он живой. И он просто хочет петь.       Лукас тяжело вздохнул. Горло горело — не от простуды, от обиды. Острая, липкая обида, что прилипла к мыслям, к памяти, к плечу, по которому прошёлся удар Феликса. Он не чувствовал боли физически, потому что всё внимание было где-то внутри, в комке чувств, в свалке мыслей, в пылком центре себя. И где-то там, в самом глубоком и тихом уголке своей души, который он никому не открывал, родилось простое решение:              «Я подам заявку».       Он не собирался никому ничего доказывать. Ни учителям. Ни одноклассникам. Ни даже Феликсу. Это было не ради них. Не ради похвалы. Не ради победы. Ради себя. Потому что если он не сделает этот шаг — он перестанет быть собой. Перестанет быть вообще. И наступит та самая пустота, которая терзает его изнутри уже семь долгих и мучительных лет.       Мейер разжал кулак. Телефон успел нагреться за то время, пока он был крепко сжат в руке. Он посмотрел на мобильник с надеждой, а затем перевёл взгляд на листовку. В этой бумажке было всё: детские мечты, ночные строчки песен, ноты, которые он играл по памяти. Мамины руки, прижимающие его к себе, и папин голос, читающий вслух сказки на ночь. Всё, что у него осталось.       Он сорвал листовку и убрал её в карман, глубоко вдохнул, повернулся и ушёл. Ушёл не потому, что сдался, а потому что понял — самое важное уже случилось. Он выбрал. И его выбор был сильнее, чем удары Феликса. Лучше, чем еда от тёти Эммы. Он выбрал. И теперь ни за что не отступит от цели.