Глава 3. Трагедия

      День прошёл незаметно. И так же незаметно наступил вечер. Лукас сидел в комнате Мии, что-то наигрывая на пианино. Самой девочки не было в комнате, она сидела с родителями внизу и смотрела какой-то фильм. Мальчик отказался от просмотра кино и предпочёл провести время с музыкой, которая служила для него утешением в этот непростой период времени. И хоть он по-прежнему волновался и не знал всей картины пропажи родителей, но бросить музыку он не мог. Это было его самое любимое занятие, которое должно было перерасти в профессию.       Стрелки на старых часах в углу комнаты двигались с глухим тиканьем. Каждая секунда звучала, как капля — глухо, монотонно, будто бы кто-то медленно, капля за каплей, выдавливал из комнаты надежду. Надежду, что скоро всё плохое закончится и обязательно наступит что-то хорошее.       В комнату зашла Луиза и принесла прохладный яблочный сок. Подойдя к мальчику, она опустилась на колено и мягко произнесла:       – Дорогой, ты сегодня не ужинал, и даже не обедал. Может, спустишься поесть? Мия за тебя беспокоится. – она взглянула в его небесно-голубые глаза. Они были наполнены пустотой и привычный игривый огонёк куда-то пропал. Это заставляло женщину переживать за мальчика.       – Спасибо, но я не голоден. – Лукас вновь провёл рукой по клавишам, издав необычный звук. Он любил придумывать свои мелодии, которые вскоре показывал своему учителю в музыкальной школе. И тут его как будто осенило. – Ой, мне же завтра надо в музыкальную школу. Да и в обычную тоже надо…       – Не стоит, милый. Я тебя на несколько дней отпросила с обеих школ вместе с Мией. Тебе лучше сейчас остаться у нас, пока мы не решим эту непростую ситуацию.       Лукас напрягся. Он чувствовал вину за то, что из-за него Мия пропускает занятия в школах.       – Но… А Мия почему будет дома? Разве ей не надо в школу? – с недоумением и интересом спросил блондин. Луиза добродушно улыбнулась.              – Мия сама попросила. Она не хочет оставлять тебя одного в такое время. Она тоже за тебя переживает и волнуется. Поэтому решила остаться дома.       Лукас опустил глаза. Пальцы застыли над клавишами, как будто он забыл, что хотел сыграть. Мысль о том, что Мия пропускает школу ради него, теплом отозвалась внутри, но вместе с тем кольнула неловкость.       – Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то менял свои планы и пропускал школу. Это же неправильно… – тихо прошептал он, почти не двигая губами.       Луиза мягко погладила его по голове.       – Ты сейчас не один, Лукас. И никто не винит тебя. Просто... позволь себе быть слабым. Это нормально. Особенно сейчас.       Мальчик неуверенно кивнул. Для него быть слабым было чем-то странным, чего он не мог понять. Он ведь всегда старался быть сильным. Особенно для мамы. Она так часто говорила: «Мой маленький рыцарь, ты у меня такой сильный!» – и мальчик кивал, гордо выпрямлялся, даже если внутри было больно и страшно. Но теперь… теперь было слишком много боли, тревоги и пустоты, чтобы держать спину прямо с высоко поднятой головой.       Луиза приобняла мальчика. Она понимала, что малыш старался не показывать свои внутренние переживания, но не могла ничего с этим сделать.       – Если что-то понадобится – мы рядом. Не стесняйся обращаться за помощью, хорошо? – мягко сказала она и вышла из комнаты, как только услышала неуверенное «угу» от Лукаса.       Когда дверь закрылась, Лукас остался один в комнате. Он всё ещё сидел у пианино, положив ладони на колени, и молча смотрел на клавиши. Хотелось что-нибудь сыграть, но что? Руки уже не слушались, то и дело вздрагивая на коленях. К горлу подступал ком, который не давал даже вздохнуть.       В тишине послышались лёгкие шаги. Это была Мия. Она зашла неслышно, как тень, и села на пол рядом, прижав к груди подушку, которую только что взяла с кровати.       – Можно посидеть рядом, Кас? – спросила она чуть слышно, будто боясь спугнуть мальчика.       Лукас кивнул.       Они сидели молча. Только стрелки часов ритмично отсчитывали время, разрезая тишину. Минуты тянулись, как распустившийся клубок ниток. Мия иногда украдкой смотрела на Лукаса. Хотела сказать что-то ободряющее, но понимала: слова сейчас – как пластырь на трещину в сердце. Они не залечат, только будут мешать и могут даже ранить.       – Знаешь, – вдруг проговорила она, – я всё время вспоминаю, как вы с мамой забирали меня из школы, когда мои родители задержались. Ты тогда сказал, что не дашь мне скучать, и мы съели три мороженых подряд.       Лукас слабо улыбнулся и посмотрел на подругу.       – Я помню. Мы потом вдвоём заболели, и мама отругала нас. А на следующий день мы сбежали с последнего урока, чтобы погулять в парке.       Мия тихо рассмеялась. В её смехе было что-то приятное и искреннее. Лукас спустился со стула и сел рядом с девочкой. Она всё так же продолжала непринуждённо смеяться, пока блондин внимательно рассматривал её лицо. Оно было милым и источало доброту. Такую, какая обычно бывает у его мамы.       Лукас глубоко вздохнул. И впервые за весь день ощутил: ему стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Но это «чуть-чуть» было как свет далёкой звезды — крошечный, незаметный, но настоящий. И это, несомненно, грело ему душу. Несмотря на непонятную ситуацию с его родителями, он смог улыбнуться. И не натянуто, а искренне. И за это он благодарен Мие.       Внезапно раздался стук в дверь и за ней показалась взволнованная Луиза. Дети тут же перестали смеяться. Лукас напрягся. Хоть Луиза и старалась скрыть волнение, получалось это у неё сейчас не слишком хорошо.       – Лукас, мы тут узнали про твоих родителей… – произнесла она и запнулась. Было видно, что слова ей даются тяжело и она сама готова вот-вот заплакать. Это напугало мальчика ещё больше, но он не подавал виду. Луиза, которая всегда была весёлой и звонкой, вдруг стала похожа на человека, который узнал что-то страшное или потерял что-то очень дорогое.       Мальчик резко обернулся. Сердце забилось чаще, словно предчувствуя что-то нехорошее. В глазах Луизы стали поблёскивать крохотные капельки слёз, но она всё ещё старалась казаться спокойной и сдержанной. Мия, увидев эту картину, тоже напряглась. Она взяла мальчика за руку, тем самым говоря «Не бойся, я рядом». Лукас мысленно поблагодарил её и стал ждать. Ждать того, что скажет Луиза.       – Их нашли, – тихо сказала Луиза, делая шаг вперёд. – Сегодня утром. Недалеко от моста, за шоссе… Там, где старая развилка у поворота на юг.       Воздух в комнате потяжелел. Даже часы на стене, казалось, остановили свой бег во времени и тоже прислушались к разговору. Лукас смотрел на Луизу, не моргая. Мир вокруг перестал быть узнаваемым – как если бы кто-то внезапно выключил свет или надел прозрачный пакет на голову.       – Их машина пробила ограждение, – продолжала она, едва сдерживая слёзы. – Там был крутой поворот и у машины отказали тормоза. Машина сорвалась вниз, в овраг, прямо под мостом. Их нашли только сегодня утром. Машину не было видно с дороги – она лежала среди камней, закрытая зарослями кустарников и деревьев.       Лукас резко встал. Пол заскрипел, нарушив напряжённую тишину. Внутри всё сжалось. Казалось, что воздух перестал поступать в лёгкие. Мальчик чувствовал, как под ногами уходит пол, как привычный мир начинает рушиться – не сразу, а будто медленно, мучительно, начиная с основания.       – Нет… – прошептал он. – Этого не может быть…       Он сделал шаг назад, потом ещё. Внутри – паника, боль, потерянность, буря эмоций. Мейер-младший прислонился спиной к стене и медленно съехал по ней вниз. Он искал в глазах Луизы хоть малейшее сомнение, хоть каплю надежды. «Скажите, что это неправда. Что это розыгрыш. Всё что угодно, только скажите, что это неправда» – мысленно взмолился он, но выдавить из себя слова не смог.       – Дорогой… – мягко произнесла она, делая к нему шаг. – Мы разговаривали с полицией, и они сказали, что нашли их документы. И… – она снова запнулась. – В багажнике был большой плюшевый мишка с биркой «Любимому сыну от любящих родителей».       Мальчик молчал. Он по-прежнему не мог поверить в то, что ему сейчас сказала Луиза. Всё происходящее казалось страшным сном, от которого невозможно проснуться.       Губы мальчика задрожали. Он опустил голову, спрятав лицо руками. Ноги подогнулись, и он весь сжался в комок, как будто пытался спрятаться от самого мира.       – Если бы я… если бы я не сказал им про мишку… – он говорил сквозь слёзы, судорожно вдыхая воздух. – Если бы я им не сказал, что хочу его… Они бы не поехали его покупать…       – Нет-нет, Лукас. – Луиза присела рядом, обняв его за плечи, словно пытаясь прикрыть от вихря этой трагедии. – Это не ты и это не твоя вина. Не вини себя, солнце. Это случайность.       Но он уже не слушал. Не мог слушать. Каждое слово только больше ранило, напоминая, что всё это происходит наяву, а не во сне. Не кошмар, не страшный сон. А самая настоящая горькая правда.       Блондин почувствовал, как чьи-то руки – тёплые, маленькие – обвили его плечи. Это была Мия. Она молча сидела рядом с ним, тоже не в силах произнести и слова. Весть, произнесённая её мамой, сильно шокировала её. Буквально полчаса назад они вспоминали смешные истории с родителями Лукаса. А теперь… Теперь их больше нет.       Время застыло. Казалось, оно больше не шло вперёд. Оно сжалось в один бесконечный миг боли, в котором трое людей, связанных не кровью, но сердцами, сидели на полу в маленькой уютной гостиной, и каждый молча пытался выстоять под тяжестью услышанного горя.       Лукас практически не шевелился. Его плечи вздрагивали от тихих, сдавленных рыданий, будто тело пыталось вытолкнуть боль наружу, но та лишь глубже врастала внутрь. Мия по-прежнему держала его за плечи и чуть приобнимала, как будто своим теплом она могла склеить разбитое сердце. Её лицо было немного бледным, губы приоткрыты, но слов не находилось. Что можно сказать человеку, который лишился родителей?       Луиза поднялась с пола и тихо вышла в кухню, что-то сказав дочери. Она больше не могла сдерживать слёзы. Дверь за её спиной мягко закрылась, и комната снова наполнилась лишь дыханием и тишиной. Та тишина, которую Лукас слышал ещё за обеденным столом. Тогда она только подступала, как предчувствие чего-то неизбежного. А теперь – кричала в полную силу, заполняя собой всё вокруг.       Прошло несколько минут, прежде чем мальчик медленно поднял голову. Его лицо было заплаканным, нос покраснел, глаза опухли и потускнели, как потушенные свечи. Лукас посмотрел на Мию – её глаза были чуть намокшими от слёз. Она заметила на себе взгляд       – Ты думаешь… – голос его был хриплым. – Они испугались?       Мия нахмурилась, с трудом понимая, что друг хочет сказать.       – Когда… – он замялся. – Когда это произошло… Им было больно?       Мия прикрыла глаза. Грудь сдавило. Ей хотелось закричать на него, чтобы он не говорил этого, не думал об этом, но она знала: мальчику нужно выговориться. Ему нужны не её утешения, не фальшивая надежда, а правда, пусть и нежеланная.       – Я думаю… – тихо ответила она, сжав его руку, – они в последний момент думали только о тебе. О том, как сильно тебя любят и как гордятся тобой.       Лукас снова заплакал. На этот раз молча, беззвучно. Слёзы катились по щекам, как тяжёлые капли по стеклу. Он закрыл лицо руками. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Провалиться в темноту, где не было бы этой жестокой реальности. Где можно было бы повернуть время вспять. Где он бы проснулся и услышал с кухни знакомое: «Лукас, завтрак готов!»       Но это всего лишь несбыточная мечта. Мечта, которая никогда не станет явью.       Время медленно вновь начало свой ход. Мия тихо шептала ему слова поддержки, чтобы хоть как-то помочь другу. Лукас слышал не слова, которые Мия произносила, а её голос. Её дыхание. Это давало ему понять: он не один. Сейчас он не один.       Через какое-то время вернулась Луиза. В её руках был тёплый бирюзовый плед. Она молча накрыла детей, присела рядом, и уже ни о чём их не спрашивала. Просто была рядом. Её присутствие – это всё, что она могла дать в такой момент. И, пожалуй, этого было достаточно, ведь мальчик стал понемногу успокаиваться.       За окном медленно начинался вечер. Солнце садилось за горизонт, окрасив небо в оранжево-лиловые оттенки. Было красиво. Слишком красиво для такого дня. И, может быть, где-то там, за теми воздушными облаками, родители смотрели на Лукаса. С любовью. С извинениями. С тёплой нежностью.       Лукас в первый раз за этот день подумал: «Я должен быть сильным. Ради них. Ради себя. Ради того, чтобы они мною гордились».       Мальчик не помнил, как оказался на кровати. Скорее всего его перенесла Луиза. Однако, когда проснулся, то ощутил тёплую кровать, мягкий плед и огромного дельфина рядом. На часах было девять часов утра. Вставать не хотелось – слишком тяжёлый выдался вчера день. Голод тоже не ощущался. Но вставать надо. Иначе Луиза будет беспокоиться. А Лукас не хотел, чтобы он заставлял кого-то волноваться.       Медленно дойдя до ванны и сделав привычные водные процедуры, он спустился в гостиную. Там было много людей – Луиза и Пауль разговаривали с полицейским, а его напарник что-то записывал.       Увидев Лукаса, Луиза подозвала его к себе, и он послушно подошёл к ней.       – Милый, у тебя есть родственники? – спросила она.       Лукас задумался. Из родственников у него никого не было. Разве что старший двоюродный брат. Но его он не знал. Разве что…       – Тётя Луиза, вы же не отправите меня к кузену? – испуганно взмолился мальчик, жалобно посмотрев в её глаза.       Луиза обняла Лукаса и слегка улыбнулась – тепло, но с горечью в глазах.       – Ох, малыш… К сожалению, не я решаю такие вещи. Это... – она запнулась, вздохнула и бросила взгляд на полицейского. Тот кивнул, давая ей знак, что можно говорить дальше. – Это решают службы опеки. Они уже связались с твоими родственниками. С семьёй Фишер. Кажется, это двоюродные родственники твоего отца. Они живут в другом городе — в Лейпциге.       Лукас молчал. Лейпциг. Это довольно далеко отсюда. Настолько, что он, быть может, больше никогда не увидит тот парк, где играл с родителями, ту лавочку у школы, где всегда ждал Мию после уроков… и саму Мию.       – Они приедут за тобой послезавтра, – продолжала Луиза, с трудом сдерживая эмоции. – И хотят, чтобы ты переехал к ним. У них большой дом, есть мальчик – твой ровесник, и, как говорят, они добрые, заботливые люди.       Лукас вырвал руку и отступил на шаг.       – Но я не хочу туда! Они злые! – выкрикнул он, с трудом сдерживая слёзы. – Я не хочу уезжать! Не хочу жить у чужих людей! Я хочу остаться с вами… и с Мией!       В гостиной повисла тишина. Даже полицейские оторвались от своих блокнотов. Пауль опустил взгляд. Луиза подошла ближе, присела, обняв его за плечи.       – Мне очень жаль, малыш. Я бы с радостью оставила тебя у нас. Но... по закону мы не можем. Мы – не родственники. Мы не имеем права. Мы пытались уговорить опеку оставить тебя у нас, Лукас. Но по закону ты должен проживать у родственников.       Лукас судорожно вздохнул. Он не плакал, но чувствовал, как внутри всё рушится. Одна за другой падали стены-великаны, которые держали его мир. Дом – исчез. Родители – исчезли. Теперь и Мия... теперь и она исчезнет.       Он посмотрел на неё. Она стояла у лестницы, бледная, с влажными глазами. Их взгляды встретились. В ней – та же боль, что в нём. Та же беспомощность. Мия не выдержала и подбежала к нему, крепко-крепко обняв.       – Я не хочу, чтобы ты уезжал, – прошептала она. – Это нечестно. Почему всё так происходит...?       Лукас приобнял девочку. Он чувствовал запах её волос — яблоко и мята. Такой родной запах… У его мамы был такой же шампунь, только вместо мяты была корица. Мальчик хотел остаться в этом мгновении, застыть в нём навсегда. Чтобы не было ни завтра, ни «другого города», ни «новой семьи».       Полицейский кашлянул, напоминая о себе. Луиза встала, вытирая глаза.       – Они приедут послезавтра. У тебя будет один день… прощальный, – сказала она тихо.       Лукас кивнул. Он не знал, что чувствовать. Ему казалось, что воздух стал гуще и тяжелее, дышать получалось будто бы труднее.       Он понимал: через день всё изменится. Окончательно. И он ничего не сможет сделать.       И что-то в Лукасе, совсем ещё детское, вдруг стало ломаться, уступая место чему-то новому. Тому, что навсегда останется с ним.       – Мия… – прошептал он. – Давай завтра пойдём в наш парк. И во двор. И к школе. Я хочу всё запомнить. Всё.       Она молча кивнула.       Завтра будет день прощаний.       Завтра он станет другим человеком.       Завтра он уйдёт. Но уже не ребёнком.