Глава 9: Враг, назвавшийся другом

«Врага своего назвавший другом — сгинет. И упрекаем должен быть в речах ваших, и память о нём не должна знать сожаления. Ибо Светила не прячут правды — они озаряют её, и тот, кто не видит, видеть не желал. И то есть грех.»

— «Писания о Светилах», Книга Заветов

«Мерзостью станет дело ваше, когда затеяли вы зло против врага. И мерзостью более великой — когда затеяли против того, кто звал вас другом. А ежели, врагом будучи, вы другом предстали перед тем, кто страдал от вас, не ведая, что враг вы ему от начала, — нет вам места в единстве тела святого. Ибо гнилой ум — корень гнилого дела, и гнилое дело — вся мерзость, что есть на свете.»

— «Писания о Великом Дракониусе»

Улицы Хашдэлома. Армия Амара Аморе.

      Они шли тяжело, неспешно, снег под копытами скрипел — мелко, противно, будто город сам предупреждал их, что не рад гостям. Но они не слушали. Они слушали только шаги впереди идущих, и собственное дыхание, и стук сердца, который все твердил одно и то же: скоро, скоро, скоро.       Кристальные пони выглядывали из окон. Их лица были спокойны — слишком спокойны для того, кто видит армию. Они смотрели на колонны чужеземцев, тянущиеся по улицам, как вязкая смола, и кивали. Им сказали: союзники идут. Армия Голда близко. Ксилонцы помогут.       — Демаси… — шептала старуха в окне второго этажа, глядя, как мимо проходят десятки, сотни, тысячи.       — Ке по танда? — отвечал ей муж, не отрываясь от созерцания.       — По саиди, — говорили им соседи. — Голд фэти эт. Вилиди эри.       Но в голосах их не было уверенности. Было то странное, липкое чувство, когда разум говорит одно, а нутро сжимается от чего-то совсем другого. Будто в самый ясный день ты все-таки знаешь, что быть метели.       И всё же никто не выбегал на улицу с криками. Никто не хватал оружие. Потому что семь лет назад Амар уже спас их всех. А тот, кто спасает однажды, имеет право на доверие. Даже если доверие это — лишь привычка, которую трудно сломать.       Старожилы — те, кто пришёл с Амаром в тот первый раз, — шли впереди колонн. Они знали каждую трещину на этих кристальных мостовых, каждый переулок, каждый тайный проход, который даже местные кристальники или умбры давно забыли. Они вросли в этот город за семь лет, как корни деревьев в промёрзлую землю, и теперь их задача была — провести новых, тех, кто никогда не видел Хашдэлома, по тем тропам, где их не заметят слишком рано.       Колонны постепенно, будто испаряясь, исчезали из виду. Они просто рассыпались — по переулкам, по мостам, по площадям, по узким проходам между кристальными домами. Семь лет они ждали этого дня, и каждый из них успел проиграть свой маршрут сотни раз в собственной голове.       За ними — новые. Те, кто шёл три месяца через снежную пустыню. Те, кто верил, что когда они дойдут — всё закончится. Что они войдут, сделают своё дело, и наконец-то согреются у чужих очагов и уснут без страха.       На мосту через канал — трое старожилов и два десятка новеньких. Старички аморевцы кивнули местной страже, что-то сказали на умбрумском — ломано, но понятно. Стража кивнула в ответ. Пропустила.       У кристального дерева, посаженного в честь мира семь лет назад, остановились двое старожилов. Один из них сажал это дерево. Лично. Земля тогда была твёрдой, как камень, и он проклинал всё на свете, пока копал яму. Теперь он стоял и смотрел, как новенькие занимают площадь.       — Красиво, — сказал второй. — Город. Даже сейчас.       — Да, — ответил первый. — Красивый.       Он достал из-под плаща кинжал. Проверил лезвие — машинально, привычно. Остриё блеснуло в бледном северном свете.       — Жалко, — добавил он, и в голосе его не было сожаления. Была лишь констатация. Как будто он говорил о погоде.       Они двинулись дальше. Мимо них, из переулка, выбежал кристальный жеребёнок — лет шести, не больше. Он остановился, глядя на солдат, и один из старожилов, тот кто сажал дерево, вдруг замер. Он посмотрел на ребёнка. Ребёнок — на него. На мгновение их взгляды встретились, и в глазах солдата мелькнуло что-то — может быть, сожаление, может быть, усталость. А может, просто отражение снега.       — Али ом, — сказал он на кристали. Голос его был тихим, но твёрдым. — Али ом о ноали экси.       Жеребёнок моргнул, развернулся и побежал обратно.       Солдат выдохнул и двинулся дальше.

      Западное крыло дворца. Малая библиотека.

      В библиотеке пахло пылью и старым пергаментом. Запах этот был густым, почти осязаемым — он оседал на шерсти, на одежде, на языке. Света здесь не было совсем — только один масляный светильник на столе, и от него по стенам ползли длинные, дрожащие тени. Иегон сидел за столом, перебирая бумаги, но копыта его дрожали, и он то и дело ронял перья и свитки.       — Ошэ Иегон, — тихо сказал Шхоумгха. — Хага йадаэн?       Иегон не ответил. Он смотрел на дверь. Потом на стены. Потом снова на дверь. Часов в комнате не было, но Иегон слышал их тиканье — оно щекотало низ его сердца.       Иегон поднял на мальчика глаза. В них была такая паника, что Шхоумгха невольно отшатнулся. Старый умбра, который всегда казался ему смешным и суетливым, теперь выглядел как загнанный зверь.       В комнату зашёл стражник, один из аморевских, по имени Речеде. Широкие плечи его будто поглотили шею, так что становилось дурно за самочувствие единорога. Глаза у него были большие, и белила в них настолько чистые и белые, что видно было каждый капилляр. Голубая же радужка была то ли правда мала от природы, то ли создавалось такое ощущение из-за того, что он вечно смотрел исподлобья, отчего глаза казались ещё больше, а радужка почти пропадала вместе со зрачками. Морда его была спокойна, насколько можно вообще различить спокойствие на подобной физиономии. Он молча протянул пустой кувшин.       — Куохэт, — бросил он на умбрумском с сильным акцентом.       Иегон едва не упав, бросился к столу, налил воды из стоявшего там кувшина, подал стражнику. Тот пил долго, с жадностью, а когда закончил, облизал губы Иегон спросил его шепотом:       — Кхопэнэ?       Речеде лениво повернул к нему голову, и на его лице отразилось что-то похожее на удивление. Или презрение.       — Не понимаю на вашем, — ответил он на эквестрийском, холодно и ровно. Поставил кувшин на стол. И вышел, заняв место у двери. Кинжал на поясе блеснул в полутьме.       Шхоумгха смотрел на закрывшуюся дверь. Он не понимал, почему вдруг стало так тихо. Почему старый советник дрожит. Почему стражник, который редко появлялся в самом дворце, теперь не смотрит ему в глаза.       

Придворный сад. Хашдэлом.

      Маэхша шла чуть впереди, и её голос звенел, как колокольчик, перекрывая шум ветра в кристальных ветвях.       — Вечером будет большой ужин, — пропела она. — Угхон сказал. Там все ваши соберутся. Ты рада?       Бьятуда шла следом, глядя под копыта. Её тяжёлое платье, которое она с таким трудом натянула утром, обледенело снаружи — внешние слои ткани превратились в жёсткую корку. Она злилась на него, на себя, на отца, который вечно недоволен, на холод, на этот проклятый город, который так и не стал ей домом.       — Не знаю, — ответила она, и голос её прозвучал так, будто она говорила о чём-то далёком и неважном.       Маэхша повернулась к ней, идя спиной вперёд, и в глазах её заплясали искорки.       — А завтра днем хотят делать мутэмагх.       — Что это? — Бьятуда нахмурилась, ища в памяти знакомое слово, но не находила.       — Когда бьются, — объяснила Маэхша, и на её лице расцвела широкая, почти детская улыбка. — И это праздник.       — А, — лишь рассеянно протянула Бьятуда и посмотрела на небо. Высоко-высоко парили остатки магического пламени от костров Маньяна. Похоже, это было на слабое, хилое северное сияние, которое Бьятуда всё время проживания на чужбине надеялась увидеть, но ни разу так и не случилось.       — Вы хорошо это умеете, — сказала Маэхша, глядя туда же. — Магия. В Эквестрии все так?       — Не знаю. Я не жила в Эквестрии. Я из Ксилона. Это далеко.       — Я знаю, что такое Ксилон, — мягко сказала Маэхша. — Ты рассказывала. Там павлины. Тёплое море. Листья, которые не опадают.       — Листья опадают, — поправила Бьятуда, и в голосе её мелькнула тоска. — Просто они сначала становятся лиловыми, потом жёлтыми, потом падают. И весной вырастают новые. Здесь всё по-другому. Здесь ничего не вырастает. Только кристаллы.       — А ваши павлины? — спросила Маэхша, глядя на подругу с таким искренним интересом, что Бьятуде стало почти неловко.       — Павлины есть, — ответила она. — Они гуляют по улицам. Гордые. Громкие. Ходят медленно, будто знают, что они самые красивые на свете. Мой брат Морэ любил за ними наблюдать. Он хотел научиться ходить так же.       — А ты? — спросила Маэхша.       — А я? Я боялась их. Когда они раскрывали хвост, мне казалось, что я смотрю на то, чего не должно быть. Слишком много глаз. Слишком много цветов. Слишком.       Она замолчала. Ей вдруг показалось, что павлины были единственным, что она помнила из Ксилона. И что это воспоминание — как старая рана, которая ноет перед дождём. Маэхша взяла её за копыто. Коснулась мягко, почти невесомо.       — Ты научишь меня магии? — спросила она.       — Я не умею колдовать, — честно ответила Бьятуда. — Я пыталась. У меня ничего не выходит.       — Значит, будем учиться вместе.       Они посмеялись — негромко, почти робко, как две девочки, которые ещё не знают, что их смех будет прерван самым страшным образом.       — Моя госпожа! — раздался голос позади них.       Ксилонец Фестега — тот самый, что защищал Хашдэлом семь лет назад. Бьятуда узнала его по седым усам и большим, добрым глазам, которые странным образом уголками своими внешними катились вниз по лицу. Он выглядел усталым, но держался прямо.       — Ваш отец пожелал, чтобы вы пошли со мной, — сказал он, и голос его был твёрдым, хотя в нём слышалась какая-то непривычная поспешность.       Маэхша, всё ещё державшая Бьятуду за копыто, вдруг замерла. Она ждала, что ксилонец хотя бы поздоровается с ней— принцессе умбр, дочери короля Дгхагана. Но Фестега даже не взглянул на неё. Его взгляд был устремлён только на Бьятуду.       — В тронный зал? — спросила та, и голос её дрогнул от волнения.       — Пройдёмте со мной, миледи.       Бьятуда отпустила копыто подруги и сделала шаг вперёд. Ей вдруг стало так легко, словно камень свалился с плеч. Отец зовёт её. Наконец-то. Он признаёт, что она достаточно взрослая, чтобы быть рядом. Она обернулась к Маэхше, улыбнулась — широко, искренне, впервые за долгое время. В душе проскользнули и гордость, и даже злорадство — где-то там, в самых глубоких слоях сердца. Маэхшу, дочь короля, не зовут, а вот Бьятуда там будет.       — Я потом расскажу тебе, что там было, — сказала она.       Маэхша кивнула, но в её глазах мелькнула тревога. Она смотрела, как Фестега кладёт копыто на рукоять кинжала, и этот жест — машинальный, почти незаметный — почему-то показался ей неправильным.       — Бьятуда… — позвала подругу юная умбра.       Но Бьятуда уже уходила, и Маэхша осталась одна, глядя им вслед.

Коридоры дворца. Хашдэлом.

      Хризолит бежал. Он был стар, грузен, и кристальный пол уходил из-под копыт, как лёд, но он бежал. В ушах звенели слова Иегона — те, что он принял за бред старого болтуна. «Нет никакого Голда в помине. Амар ведёт сюда свою армию не для защиты. Так для чего, как ты думаешь?»       Хризолит не хотел думать. Он хотел найти кого-то из королевской семьи. Предупредить. Пусть осмеют. Пусть бросят в темницу за подрыв веры в ксилонского спасителя. Но совесть не даст ему сделать вид, что он ничего не чувствует.       Он свернул за угол — и замер.       Прямо перед ним стоял отряд новеньких. Ксилонцы. С оружием. Они не смотрели на него — они смотрели на дверь, ведущую в тронный зал. Они стояли молча, неподвижно, как статуи, и от этого их молчание было страшнее любых криков.       Хризолит попятился. Сердце колотилось так, что заглушало шаги. Он знал: надо бежать к Рабии. К Дгхагану. К кому угодно.       Но ноги не слушались.       Он прислонился к стене, закрыл глаза и попытался успокоиться. Ты просто старый дурак, — сказал он себе. — Ты всё выдумал. Иегон просто старый сплетник. Никакого переворота нет. Всё будет хорошо.       Но когда он открыл глаза, ксилонцы уже смотрели на него. И один из них, самый молодой, с бледно-жёлтой гривой, поднёс копыто к губам — жест, означающий «тихо».       Хризолит понял всё. И он побежал.       Он бежал так быстро, как только позволяли его старые ноги, но коридоры дворца были длинными, а ксилонцы — везде. Он слышал их шаги за спиной. Слышал, как они переговариваются на эквестрийском языке — коротко, отрывисто, как будто не хотят тратить лишних слов.       «Только бы успеть, — думал он. — Только бы не опоздать».       Он не знал, что уже опоздал. Все уже случилось. Когда Голд проиграл Амару.

Тронный зал. Хрустальный дворец.

      Рабия стояла плечом к плечу с мужем, но не смотрела на него. Она смотрела на Амара — тот стоял в десятке шагов от двери, готовясь встретить своих сородичей.       — Шехт й’ион ихин шинт. Он у’и.       Дгхаган вздохнул — тяжело, почти с хрипом. Он не ответил. Только скосил глаза на профиль жены, давая понять: не сейчас. Он уже объяснял ей. Говорил, что Амару доверяет сильнее, чем себе. И уже выслушал от неё достаточно. Сейчас у него была головная боль похуже: как же неприятно и мерзко внутри — парализует чувство обязанности. А что ещё Дхаган мог испытывать по отношению к ксилонцам, которые спасли Хашдэлом?       Он был уверен, что Рабия нервничает из-за этого же чувства. Благодарность — тяжелейшее бремя.       Умбра видела, как его челюсть сжалась, как дернулась жилка на виске. Он устал. Устал от её придирок, от её вечного страха, от благодарности, которая давила на плечи.       — У’и ихин — повторила Рабия, кивая на стены, где стояли ксилонцы.       — Иахат! — рявкнул Дгхаган, и голос его ударил как бич.       Рабия вытаращила глаза. В гневе её рубиновые зрачки сужались в щёлки, способные напугать и самих умбр.       Дхаган, уставший уже только от мысли, что ему предстоит встретиться с несколькими ксилонскими важными персонами, вздохнул шумно, почти кряхтя. Он вновь кратко скосил глаза на жену. Понадеялся, что она поняла его.       Рабия же вздохнула, так же взглянув на Амара. Как же её взбесило, что Аморе повернул голову открыто в сторону королевской свиты, слушая, что же там говорит Рабия, пусть умбрумского и не понимал, да и не мог бы расслышать её недовольный тихий шёпот.       Взгляды черноволосой умбры и голубоглазого ксилонца встретились. Амар не отводил взгляда даже тогда, когда Рабия дала ему понять, что это стоило бы сделать: она приподняла плечи и опустила их, будто вздохнула, и приподняла подбородок. Амар медленно моргнул, всё ещё смотря в её рубиновые змеиные глаза.       — Эне, хага у'и тхашаф — сказала Рабия мужу уже громко, резко и почти избалованно, повернув голову к нему.       Привыкшие за всю свою службу к холодности королевы придворные не смогли сдержаться и не посмотреть на королеву удивлённо, и тут же опустили глаза, почувствовав, что и королева не ожидала от себя этого.       — Лорд Аморе, — уже на эквестрийском обратилась к единорогу умбра.       Она не намеревалась говорить что-либо ещё, но Дхаган ответил так, будто перебил её.       — Хага й'и едхогх мау? — резко зашипел Дхаган на умбрумском, и в глубине груди его заклокотал рык.       Амара, пожалуй, в умбрах всё ещё пугало только это. Странные рычащие звуки, что порой поднимались из их нутра. Такого, по мнению ксилонца, просто не должно быть у существ, настолько похожих на единорогов. Впрочем, за все прожитые на чужбине годы Амар уже догадывался, что, быть может, умбры имеют мало отношения к единорогам по крови. Он взял себе на заметку, что Маньяну здесь будет много работы после того, как всё случится. Умбров точно нужно будет изучить, и уже только этого хватит, чтобы войти в историю.       Королева смотрела на Амара. Тот стоял неподвижно, чуть наклонив голову, и на его лице играла лёгкая, почти приятная улыбка. И эта улыбка была страшнее любого клинка.       Потом дверь открылась, и в зал вошёл Велоче.       Он был болен. Это было видно сразу — по лихорадочному блеску глаз, по дрожи в копытах, по тому, как он сжимал челюсть, чтобы не стучать зубами. Но он шёл прямо, как и подобает полководцу, и за ним — Маньян и Престо.       Амар шагнул навстречу. Тянулся обнять — широко, по-родственному, как обнимают тех, кого не видели семь лет. Кого не надеялись увидеть живым.       — Велоче…       Но Велоче отстранился.       — Не надо, Амар. Я болен. Хворь. Три дня уже. Заражу.       Амар замер. Опустил копыта. Он смотрел на друга, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, разочарование, может быть, облегчение, что не придётся притворяться. Но он готов поклясться своими бестолковыми детьми, что услышал усмешку Рабии за спиной.       — Ты…       — Я рад, — перебил Велоче. Голос его дрожал — не от слабости, от волнения. — Я очень рад. Прости, что не могу… показать это. Как положено.       — Понимаю, — тихо сказал Амар. — Ты здесь. Это главное.       Они смотрели друг на друга.Они смотрели друг на друга. Семь лет. Семь лет писем, магических посланий, обрывков фраз. Но вспоминал почему-то каждый вовсе не разлуку, а, быть может, моменты, когда они понимали давным-давно, что они действительно и друзья, и соратники. Амар вспомнил их совсем юными. Вспомнил полдень — кобальтовое небо, и они прятались от дождя в минуты после того, как в очередной раз не дали Эквестрии толкнуть их город лицом в грязь.       Велоче же вспомнил их, должно быть, четвёртый совместный военный поход. Против этих проклятых кантерлотских баронов, которых разводилось в соседних деревнях всё больше и больше и которые всё хотели откусить от Ксилона побольше. Велоче вспомнил, как он и Амар, оба в толстых слоях высохшей грязи, сидели в шатре, склонившись над картой, и поняли, что Ксилону не выстоять. Что независимость их родины погибла навсегда. Город продолжил стоять. Но он уже был будто пустой. И тогда отчего-то Велоче сказал Амару: «Дела наши только начинаются» — и запомнил на всю жизнь, как совсем ещё юный Амар закусил щёки и, гордо подняв подбородок, кивнул, даже не смотря на Велоче. Но Велоче знал, что не смотрел на него Амар потому, что увидел его слишком хорошо.       — Ну как там Ксилон? — спросил Амар. В голосе его была тоска. Острая, как лёд под копытом. — Наша родина. Она... она ещё стоит? Велоче кивнул.       — Стоит. Представь себе. Несмотря ни на что. Несмотря на Эквестрию. Несмотря на поборы. Несмотря на то, что нас почти не осталось.       Забегая вперёд, можно сказать, что фраза эта, сказанная Велоче, была одной из немногих вещей, которые поразили Амара до глубины души за всю жизнь. Он был уверен, что Ксилон пал, и потому даже никогда не спрашивал о судьбе города в письмах. И просил не писать ему о судьбе Ксилона. Не хотел узнавать, как погибала его родина. А оказалось, самым болезненным было узнать, что родина его всё ещё стоит где-то за сотню тысяч миль отсюда и всё ещё терзаема Эквестрией.       Амар как никогда почувствовал себя предателем.