Глава 8: Закат в Кристальной Империи.

«...ныне же могу заверить вас, что не ищу войны со страной столь великой, как ваша...»

— из письма Амара Аморе советнику короля Эквестрии Вайсвуда Безумного, Целеру Боуту

Кристальная Империя. Подступы к Хашдэлому. То же утро.

      — Пробуй ещё раз, — сказал Велоче.       Кашель поднялся из груди, — он подавил его, проглотил вместе с комком слизи, что встал поперёк горла. Желваки заходили ходуном, на виске выступила капля пота — тонкая, липкая — и тотчас замерзла на ветру, стянув шерсть.       Хворь напала на него три дня назад. Глубокая, мерзкая, та, что выворачивает суставы наизнанку и не даёт спать по ночам. Из всех проклятий, какие только могут пасть на солдата перед штурмом, это — самое подлое. Не стрела. Не предательство. Обычная простуда. Схватить её за три дня до того, как войдёшь в город, который ты ждал семь лет. Велоче, лучший из ксилонских командиров, единорог, что провёл их сквозь земли, где умирали даже камни, — теперь дрожал в ознобе, закутанный в плащ как жеребёнок в пелёнки, и мечтал лишь о том, чтобы зубы перестали стучать.       «Хорошо смеётесь, Светила», — подумал он. «Очень остроумно».       И всё же он стоял выше — точно выше — чем пару часов назад, когда они снимали лагерь. Глаза его, серые, воспалённые, горели тем лихорадочным огнём, который не спутаешь ни с чем. Воля, заточенная до остроты бритвы, сконцентрированная в одну точку: «Сделать. Дойти. Победить».       Велоче был вторым после самого Амара. Ниже рангом, но выше в глазах солдат.       — Чтоб тебя бараны сожрали, Велоче, — выдохнул Бьега, и в голосе его, сквозь привычную брань, пробивалось что-то другое. Восхищение. Почти благоговение. — Где ты находишь силы?       Ксилонцы перед штурмом менялись. Формидал заметил это не сразу, но теперь видел ясно.       Бьега, всегда тихий как мышь, вдруг начал огрызаться. Другие — сыпать шутками, которые не смешили, хохмить, сплёвывать сквозь зубы, проклинать снег, костёр, Амара, Эквестрию и всех богов подряд. Адреналин. Тело требовало выплеска, потому что знало: через час они будут в городе. И не все доживут даже до полудня. Велоче следовало бы пресечь дерзость — но Велоче понимал. Не наказывал. Что может быть лучше для воина перед боем, чем ярость, заставляющая забыть об этикете? Этикет пригодится в казарме. Или на турнире. Здесь, на краю света, перед последним штурмом, он не стоит и выеденного яйца. Велоче был достаточно мудр, чтобы это понять. Пусть огрызаются. Смелость его воинов была поводом для гордости куда большим, чем притворная вежливость.       — Где ещё мне найти силы? — ответил Велоче. — В тебе, Бьега. В вас всех.       Сказал — и отвернулся, будто ему стало стыдно за собственные слова. Кашлянул — коротко, прикрыв рот копытом — и тотчас выпрямился. Будто ничего не было.       Бьега опустил взгляд. Чихнул в снег. И молча взялся за дрова.       — Чтоб тебя драконы сожрали, Велоче, — выдохнул он, но копыта уже тянулись к поленьям. — Где ты нашёл эти ветки? Они сырые, как…       — Как твоя бабка, — закончил за него Престо. И сплюнул.       Никто не засмеялся. Шутка была старой, как сам Север. Бьега даже головы не повернул. Поправил налобник, выпачкал морду в саже, чихнул и снова принялся высекать искру. Ругаться не переставал — но работал. Как и все они.       Когда-то сам Амар стоял на месте Велоче. А те, кто сейчас шли за Велоче, были теми, кто ныне ходит по коридорам Хрустального дворца. Семь лет назад они первыми зашли так далеко. И тогда даже не думали о Хашдэломе. Но объявилась кантерлотская армия под началом Голда, и Амар решил рискнуть — повёл своих воинов защищать столицу Империи. За риск он получил благодарность умбрумских короля и королевы. Верность.       Понимали ли они, что Амар не защитил город, а взял его? Отобрал прямо из-под носа Голда? Просто ум его позволил просчитать дальше. Свергни он Дгхагана тогда — вскоре свергли бы его самого. Местные не приняли бы чужака на троне. Армия была не настолько велика.       Он ждал. Семь лет.       Те, кто пытались раньше, сдохли в снегах. Полные латные легионы. Лучшие маги-единороги. Ветераны Яблочной войны. Всё это разбилось о северный берег, как волна о скалу. Они даже не дошли до Суровых Мысов. Замерзли. Переломали копыта. Пожрали друг друга в каком-то глухом ущелье, названия которого никто не помнит. Эквестрия предпочла забыть. Подписала бумаги, выплатила дань — сделала вид, что ничего не было.       А они, ксилонские псы, нищие выродки южной гордости, прошли.       Прошли туда, где воздух режет лёгкие, как битое стекло. Где снег не тает никогда, а земля под копытами звенит, будто ступаешь по костям. Где даже крысы вымерли, а те твари, что выжили, смотрят на тебя и не боятся.       Две тысячи миль. А может, все десятки тысяч. Кто их считал, эти проклятые мили, когда уже на второй день забываешь, как выглядит зелёная трава?       Костры Маньяна — вот что тащило их вперёд. Тёмная, грубая магия, которая не грела кожу — она пекла внутренности, заставляла сердце биться, когда оно уже готово было встать. Они платили лихорадкой, бессонницей, тем странным безумием, когда начинаешь разговаривать с ветром. Но они шли.       И вот они стояли у стен. У Хашдэлома, столицы Кристальной Империи, которую Кантерлот не видел даже в самых хвастливых снах своих полководцев.       Снег здесь был иным. Не тем ледяным крошевом, что резало суставы в горах, а пушистым, молодым, будто город нарядился к празднику. От этого становилось почти жутко.       — Не зажигается, — прошептал Бьега.       Обычно голубые глаза его сегодня казались сапфировыми. Формидал, тот, кого в отряде звали «белым медведем» за рост и цвет шерсти, однажды обмолвился: когда у светлоглазых темнеет радужка — к смерти. Бьега тогда лишь отмахнулся. Не поверил. Или поверил, но не нашёл сил бояться. Он слишком часто видел смерть на этом переходе. Привык к ней, как к старому, неудобному седлу. Глядишь, и на этот раз пронесёт.       Костёр не разгорался. В центре каменного круга лежал голубой кристалл. Без него огонь — просто огонь. Тёплый, но обычный. С ним — живой. Последний костёр. Не такой, как те, что они жгли в снежной пустыне. Тот, что должен дать им сил перед главной битвой. И потребовать платы, слишком высокой, если рискнешь зажечь его магией.       Светила лишь знают, как и когда Амар повстречал Маньяна. Поначалу все недоумевали: как Амар со своим острым, холодным умом поверил этому колдуну? Заставляло терпеть лишь одно: именно заклинания Маньяна помогли им пройти сквозь Снежный Простор, тогда семь лет назад. А когда костры его заработали, разогревая солдат изнутри, — любые мысли о том, чтобы оставить колдуна в снегах, ушли сами собой.       Много магических сил тратили на эти костры. Но Маньян нашёл решение — заставлял разжигать их копытами, без магии. Тогда огонь питался от кристаллов, которые Маньян заколдовывал на привалах. Но этот костёр был особенным. Последним.       — Да поменяйте вы эти брёвна, балбесы! — крикнул Престо. — Терпеть невозможно, мы уже под стенами, чтоб им провалиться!       — Поменяй, Бьега, — велел Велоче. И добавил, помедлив: — Ради всего светлого.       Он не был набожным. Никогда не был. В Ксилоне вера в Светил была привозной — эквестрийской, её насаждали вместе с налогами и гарнизонами. Но годы правления Эквестрии сделали своё дело. Светила вошли в речь, как входят в дом непрошеные гости — сначала их терпят, потом не замечают, а потом уже не представляют, как жить иначе.       Бьега вздохнул. Собрался было лезть в сугроб, но Велоче остановил его.       — Сиди. Формидал.       Северянин не ответил. Стоял, вглядываясь в горизонт.       Шпили Хашдэлома белели в рассветном свете — точно кости древнего зверя, выбеленные временем и снегом. Город не прятался. Не опускал стен. Не высылал дозоров. Не трубил тревогу. Он просто стоял — и смотрел на них тысячью ледяных окон.       — Да зажгите уже магией, — буркнул Престо, дёргая плечом. — Светила свидетели, мёрзнем дольше, чем нужно. В городе нас ждут, поедим горячего. Чего вы возитесь?       — Ну в самом деле, — нервно вздрогнул Бьега.       — В этот раз кристалл заколдован иначе, — сказал Маньян тоном, каким говорят с глупым жеребёнком. — Тебе его не зажечь магией. Не хватит сил. А мы тут вроде как к Амару на поклон идём.       Он нервно усмехнулся — оттого, что не решился сказать правду.       — Побереги заклинания.       — Одним заклинанием больше, одним меньше. Всё равно город вот он. Какая разница? — не унимался Бьега.       Он не стал ждать ответа.       Одна короткая искра — и пламя взметнулось выше головы. Будто только и ждало этого. Будто насмехалось над мёрзлыми копытами, над потраченным временем, над Бьегой, который так старательно высекал искры из камня. Огонь был слишком ярким. Слишком заметным на белой, девственной пелене.       Бьега один раз крупно вздрогнул и упал замертво. Рог его сделался прозрачным. Глаза стеклянными, а тело, уже лишенное жизни, мгновенно сдалось лютому холоду и покрывалось инеем на глазах.       Маньян протянул раздосадованное «а-ай», но даже не склонился над телом. Не посчитал нужным и Велоче. Как и все в войске, он уже был там. В мыслях. В городе. В битве. Бьега теперь принадлежал прошлому — той его части, которую не берут с собой.       Велоче поднял взгляд на стены. Губы его шевельнулись в короткой, почти беззвучной молитве — Светилам, Дракониусу, самому себе — он уже не разбирал. Лихорадка била изнутри, смешивая бред с явью.       — Ничего, — сказал он. — Мы дошли.       Они дошли туда, откуда не возвращались даже легенды.       И сейчас они войдут.

Кристальная Империя. Хашдэлом. То же утро.

      Хоуп выбежала на крыльцо — и замерла.       Свет ударил в глаза, но не тот серый, промозглый, к которому она привыкла за месяцы в Империи, а почти эквестрийский — бледный, робкий, всё же золотой. Солнце здесь тоже бывало. Просто редко.       Крыльцо приюта сложили из кристалла — бледно-голубого, почти белого, такого яркого, что, казалось, он светился сам по себе. Хоуп зажмурилась — и в тот же миг кто-то толкнул её в спину.       — Мири! — крикнул звонкий голос.       Она не удержалась, полетела вперёд, больно ударилась копытом о лёд, взвизгнула.Сзади засмеялись.       Она не обернулась. Обида прошла так же быстро, как возникла, вытесненная другим чувством — любопытством.       Солдаты шли по улице. Много солдат. Целая армия.       Они шагали врассыпную, медленно, будто не спешили, будто вышли на прогулку.       Доспехи блестели тускло, присыпанные снегом. Плащи висели тяжёлыми, мокрыми складками. Многие хромали. У многих в глазах застыла та пустота, которую Хоуп видела у раненых в Колдриверсе — когда боль уже не чувствуется, потому что ты сам стал одной большой болью.       И всё же они были красивыми.       Хоуп не сразу поняла, что её поразило. А потом увидела: их шерсть. Под плащами, под доспехами, под грубыми, наспех намотанными тряпками, которыми они укутывались от холода, их шерсть горела. Лиловая. Розовая. Бледно-красная — как закат над морем. Тот самый закат, который она видела в Эквестрии, когда была маленькой, когда родители были живы, когда мир уже замахивался, но ещё не успел её ударить.       В Кристальной Империи солнце было редким гостем. Хоуп почти забыла, как выглядят настоящие краски, пока не увидела этих солдат. Они сами были закатом. Живым, движущимся, хромающим закатом.       Иногда попадалась жёлтая шерсть — лимонная, бледная, почти белая. Но чаще такую масть имели гривы: лимонные, рыжие, цвета старой соломы. Длинные, спутанные, они свисали из-под шлемов, как корни мёртвых деревьев.       Хоуп смотрела и не могла оторваться.       И тут она заметила: солдаты трясутся.       Странно. Мелко. Часто. Будто под кожей у них завелась тварь, которая пыталась вырваться наружу. Это была не та дрожь, какой бьёт от холода — крупная, размашистая, от плеч до копыт. Эта — будто кто-то стучал у них внутри. За рёбрами.       Она не могла знать, что это магия последнего костра всё ещё плясала в их жилах. Что они заплатили за тепло жизнью одного из своих — и теперь платили снова, каждым лишним ударом сердца, каждой капелькой пота, замерзавшей на висках. Она просто смотрела. И не понимала.       — Мири ки фэти десе си пенэ, — раздалось сбоку.       Кристальный жеребёнок — тот самый, что толкнул её на крыльце — показывал копытцем на солдат и говорил приятелю на своём быстром, щебечущем языке. Хоуп разобрала только одно слово: «мири». «Смотри». Мадам Чезснат Фолс часто говорила это слово, показывая на что-нибудь удивительное. На снег, который вдруг засверкал. На ледяные узоры на окнах.       — Ке пе? — спросил второй жеребёнок, тот, с единственным зубом, торчавшим изо рта так смешно, что Хоуп едва удержалась от улыбки.       — Пе посе пенида эстуди ко муо фалиди, — ответил первый и на мгновение замолчал, подбирая слова. — Си эмиби тафава али.       Рот его приоткрылся в восхищении — и явил миру не лучшее состояние зубов, чем у приятеля.       Второй жеребёнок вдруг заметил, что Хоуп смотрит на них. Морда его перекосилась в злобной гримасе:       — Эквестири!       Он выкрикнул это как ругательство. Хоуп знала слово — оно означало «эквестрийка». И здесь, в этой холодной стране, оно звучало как плевок.       Она опустила глаза. Не от страха — она привыкла к такой злобе. Просто не хотела портить себе утро. Тем более что мадам Фолс была рядом. Стояла в воротах приюта, разговаривала с другой воспитательницей — пожилой кристальной кобылкой с седой гривой. Говорили они на кристали, быстро, перебивая друг друга, но без тревоги. Как будто обсуждали погоду.       Хоуп понимала лишь отдельные слова. Воспитательница часто прерывалась, окликая то одного жеребёнка, то другого:       — Со фаси! Со апои!       А потом, заметив, что Хоуп сделала шаг вперёд, к краю тротуара, добавила уже на эквестрийском — твёрдо, строго:       — Хоуп. Не подходи. Не мешай.       Мадам Фолс родилась в Фадехамине, от кристальной матери и земного отца. Эквестрийский знала с детства — в их доме говорили на двух языках. И потому она была единственной, кто мог объяснить Хоуп, что значит то или иное кристальное слово. Но сейчас она не объясняла. Сейчас она просто следила, чтобы дети не лезли под ноги солдатам. Как будто это было самое важное.       Хоуп посмотрела на солдат снова.       Они уже почти прошли. Последние ряды тащились в хвосте — такие же усталые, такие же разноцветные, как закат.       Один из них — высокий, белый как снег, с гривой цвета старой соли — вдруг повернул голову и посмотрел прямо на неё.       В его глазах не было злобы. Не было жалости. Только пустота. Такая глубокая, что Хоуп на миг забыла, как дышать.       А потом он отвернулся и пошёл дальше. Вместе с остальными. К центру. К дворцу. Туда, откуда, возможно, уже никто из них не вернётся.       Хоуп стояла на крыльце, тёрла ушибленное копыто и смотрела им вслед.       Она не знала, что эти пони пришли убивать. Что в их глазах была не усталость, а приговор. Что её собственная жизнь висела на волоске.       Она просто смотрела на закат, который прошёл мимо неё по мёрзлой улице. И улыбалась. Потому что впервые за долгое время ей показалось, что мир не такой уж серый.