«Тьма роднее света»

Темноту и ощущение невесомости сперва попытался прервать глухой и болезненный удар, на который Альфред не обратил никакого внимания. Но через несколько капель воздуха становилось все меньше и меньше, от чего-таки пришлось подняться на локтях, откашливаясь от затекшей крови в жерло и пачкая траву багровым. Местность вокруг себя Альфред даже не пытался различить, и непрекращающиеся юшки его не волновали. Страха от неизвестных условий не было совсем, до боязни неких непривычных зверей, а может, и тварей, тоже было далеко. С абсолютно пустой главой и плывущим взором, Альфред смог узреть в сумраке желтый и теплый свет. Не думая, он пополз на сей маяк, даже не стараясь встать на пехи. Изгадив колени с перчатками в чащобной грязи и потратив последние силы и упорство, Альфред достиг кристалла и тут же свалился около него, облокотившись хребтом.

<…>

Попытка открыть очи закончилась крахом — было настолько светло, насколько не было, наверное, никогда. Зажмурившись, Альфред перекатился на хребет и потянулся десницей к поясу, наощупь пытаясь найти сумку. Однако вместо нее было лишь тонкое одеяло, что даже в едва трезвом разуме казалось подозрительным. Больше не пытаясь открыть очи, а просто закрыв их дланями, Альфред попытался анализировать местность через звуки, но вместо каких-либо шорохов в одесном ухе стоял постоянный писк, а в ошем едва слышный гул. Вздохнув, Альфред вновь перевернулся на бок. Ожидать чего-либо было наивно, а заново заснуть мешал писк, от которого юноша уже умаялся. В скуке пришлось провести еще почти киаф, прежде чем покой разогнало четкое ощущение чужого присутствия. Пусть Альфред не слыхал ничьих шагов, но своему чутью он доверял и потому напрягся, улавливая посторонние запахи и перемещение воздуха. Сначала пронесся удушливый запах, схожий с церковными благовониями, а через каплю почувствовалось давление на рамо, заставляющее вновь лечь на хребет. Альфред не упирался, но повиновавшись, едва открыл очи, тут же заморгав от света. Светлый силуэт сбоку же отшатнулся и ойкнул, и шустро вышел из поля зрения. — Я извиняюсь! Вы бы хоть знак какой подали, что в сознании, — послышался женский голос словно из толщи воды. Только стоило фразе кончиться, так в комнате стало темнее. — Так лучше? В ответ Альфред угукнул, прозвучав настолько грубо, что он сам такого не ожидал. Едва сев на кровати, Альфред глянул на ближнюю: вылитая эльфийка, в скромном глухом платье с широким поясом в нейтральном цвете, на запястьях же звенели широкие серебряные наручи. Впрочем, Альфред прекратил разглядывать еще после факта длинных и заостренных ушей. После взор скользнул по комнате, где хватило разглядеть сплошные светлые тона. — Эм… Где я? — чуть потупив, спросил Альфред, так и не соизволив прокашляться. — Это лазарет в здании Высшего Совета, — спокойно промолвила собеседница, подойдя к кровати и взмахнув десницею на зеленый кристалл, который висел над Альфредом и который он не замечал. — Вас нашли на окраине чащи рядом со скинтом после уведомления о просадке энергетического фона в том районе. В госпитале у вас обнаружили страшные следы разорванного пространства, а осмотр вызвал еще больше напряга… И вас перевели сюда, под контроль правительства, — продолжала пояснять эльфийка диковинными словами, крутя наручи. — Вещи у вас изъяли, но куда, для чего и вернут ли — я не могу ответить. Альфред еще раз пробежал взором по комнате и вправду не узрел ничего своего. Даже одет он был в блекло коричневую робу со свободными рукавами, переходящие в манжеты на запястьях, с вырезом на горловине и развязанным шнуром на поясе. Неприятное беспокойство кольнуло в коматозный разум, от которого Альфред лишь скрестил руце на перси. — А слышу почему плохо? — Баротравма, поврежден правый ушной канал. Это пройдет через несколько дней, — успокоила ближняя, но от ее слов Альфред тупо моргнул. — Если вопросов больше нету, то я должна сбегать и оповестить о вашем пробуждении. У вас есть около десяти свободных минут, — через пару молчаливых капель промолвила лекарь, направившись к белоснежной двери с вставками из матового стекла. — Не делайте резких движений! — и скрылась за сдвигающей в сторону панелью. На сию дверь Альфред глядел с недоверием, но все же встал и сам проверил работу панели — та без усилий сдвинулась ошую. Выглядывать наружу он не стал — задвинул дверь обратно и принялся осваиваться в лазарете. Единственный плюс, который Альфред заметил — это дверь в уборную в углу, но в остальном комната была пугающе пустой: высокие потолки, отделанные неким белым и ровным камнем, и средь такого простора стоял лишь стол с парой стульев и кресло. Почему-то мебель была в темных тонах, что выбивалось из сплошной белизны. В стене же, противоположной от кровати, Альфреда смутил небольшой участок из другого материала с каемкой внизу. Чтобы дотянуться до каймы ему пришлось вставать на стул и, подняв плитку вверх, пред охотником престали полки прямо в стене. На верхней полке лежало несколько аккуратных скальпелей, грудой стояли мелкие склянки со всяким разным содержимым и чистые повязки, а на нижней покоили длинные кристаллы, едва мерцающие зеленым. Альфред не стал разглядывать все до мельчайших подробностей, а торопливо все вернул в прежнее состояние и места. Все эти предметы, обстановка и ситуация в общем вызывали ступор, из которого Альфред даже не ведал, как выйти. Осев на край кровати, он с пустой главой втыкал в пол, ожидая окончания "десяти свободных минут". Шаги Альфред различил почти в ту же каплю, как дверь пришла в движение. Первой вошла медик, а за ней подтянулся эльф в светлых, дорогих одеяниях и силуэт, до боли узнаваемый. Альфред даже не разглядывал чужое облачение — зрел лишь на лико, более свежее и серьезное. Власы не собраны резинкой, а коротко для этого стрижены, очки лежали на челе, но шарф, свисающий вдоль тела двумя концами, выдавал особенно сильно, не оставляя места сомнениям. Изумленно моргнув и убедившись в яви видимого, Альфред вскочил с места и, чуть не споткнувшись на пустом месте, влетел мешком и уткнулся в темную ткань, вцепившись в нее же хваткой похлеще, чем при битвах в рукоять меча. Из очей разом хлынуло столько слез, что тут же затруднилось дыхание и, зарывшись в одежду еще сильнее, Альфред завыл. Было бы в главе больше трезвости, он сам неприятно удивился и вскоре бы прекратил, но ныне все происходило без намека на самоконтроль. Шум из голосов его ни разу не волновал, а давлению на запястьях он сопротивлялся всем существом, судорожно сжимая ткань и крепче обхватывая руце чужой торс. Тогда его начали отдирать по одному персту, заставляя прекратить насильно. Едва Альфред утерял бдительность и цепкость, ему положили длани на рамена и отодвинули от себя на расстоянии вытянутых руце. Оперативно его перехватили за ткань робы и усадили обратно на край постели. — Боже мой, тише, тише… Истерики и так измученный организм до благого дела не доведут, — склонившись, спокойно промолвил эльф глубоким голосом, аккуратно убирая с чужого чела растрепавшиеся пряди. — Что ж за первые реакции такие после коматоза… Я понимаю, для тебя тут все неизвестное и ты нас впервые видишь, но трогать тебя никто не будет. Постарайся успокоиться, все с тобой хорошо будет, — продолжал успокаивать незнакомец, после чего погладил по рамо и выпрямился. Следующие слова для Альфреда были еле различимы сквозь собственные всхлипы: — Парень только в сознание пришел, а уже ревет. Не знаю, бред это или испуг, но дай ему что-нибудь. Пусть сперва в себя придет, остальное подождет.

<…>

Следующие почти три караса для Альфреда превратились в сплошной день сурка. С заходом солнца, в сию ослепляющем свету, его будили и проверяли самочувствие, наставляя пить некие "таблетки" и капать в уши невесть что. Позже дважды в день приходили разные личности, ликов которых Альфред даже не запоминал, но презрению это не мешало. Кто-то приходил пустым и просто раскидывался сложными и непонятными вопросами, кто-то приносил с собой вещи Альфреда и раскидывался вопросами с бóльшим упорством. Юноша искренне не понимал, что от него требуется, а даже если улавливал мысль, то молчал из вредности. Каждый допрос Альфред пропускал мимо себя: глядел в пол, наматывал на перст поясной шнур, или складывал руце на перси и зрел в потолок. Кричать на него за это никто не кричал, лишь иногда повышали тон, дабы привлечь внимание и, обычно через полтора скифоса, добровольно уходили восвояси. Этим таинственным представителям Альфред не удосужился ни имени с возрастом назвать, из-за чего терпел от разных персон всевозможные обращения, на которые приходилось откликаться. Тенденция смены дня и ночи Альфреду тоже не взлюбилась. В перерывах от допроса до допроса он спал: дремал он вообще в любую свободную минуту светлой половины суток, а ночью уже маялся. Спать ему ни разу не надоедало, зато клясться медсестре о налаживании режима приедалось. Толк бодрствования и сна по определенному принципу был от него далек. Новое утро началось также с насильственного подъема, указаний и скорого завтрака. Ел Альфред тоже, когда ему вздумается — обычно к этому времени еда давно остывала. Завтрак оттягивал до обеда, обед оставлялся на вечер, а ужин на ночь: вместо приемов пищи он предпочитал сон. Ныне, после утренней явки медсестры, Альфред вновь продлил себе сон-часы на лишний скифос. Очнувшись от луча солнца, пробившегося из-за шторы и упавшего прямо на очи, Альфред начал дожидаться первого допроса. Сидя на подлокотнике кресла с тарелкой и ложкой, он думал и предполагал, когда же его перестанут гладить по головке за ни за что. Когда-нибудь на молчаливость Альфреда пожалуются тому, кому надо, и кульминация после этого обязательно настанет. Однако думы, что именно может произойти, прервал стук в дверь. Дрогнув, Альфред положил посуду на кресло и поспешно встал — это был единственный жест уважения, который он выражал неприятным ему личностям. Однако вместо незнакомой физиономии в тенях показалась чересчур знакомая фигура. Чужое присутствие и внешний вид вогнали Альфреда в такой ступор, что он пропустил приветственный кивок и среагировал лишь когда его жестом попросили сесть за стол. Ло тут же выложил на поверхность свои же очки, только из будущего, и вздохнул. Альфреду меньше всего хотелось слыхать от него те же заумные вопросы, но одежда у ближнего была чересчур парадной для человека, который бы ныне превратил допрос в обычный разговор: темно-синяя рубашка с вышитыми серебряными узорами на рукавах и скромное, но пышное, белоснежное жабо заставляли ожидать худшего. — Ты наших следователей еще чуть, и с ума сведешь. Ты молчишь, они ничего с тобой сделать не могут, и приходят каждый божий день с пустыми отчетами даже без твоего имени. Они тебя уже в глухих и невменяемых приписали — медсестра это опровергает, — и кому верить неясно, — умиротворенно начал шатен, без намека на укор в интонации. — Меня, к примеру, Лололошка зовут. Можно посмеяться над глупизной имени. Я так же могу тебе представить каждого сотрудника в этом Министерстве, если после этого ты сам назовешься. Внимая все эти слова и глядя на очки на столе, Альфред сжался и опустил взор вовсе в пол, когда пред ним представились и предложили такие условия. — Альфред. Или Фред, — огрубевшим голосом сказался охотник, боясь поднять взор и делать лишних движений вообще, опасаясь собственной повторной истерики, как в первый день. Ныне опозориться будет клеймом клинического случая. — Альфред, замечательно. Многообещающее имя, кстати. Ладно, а возраст раскроешь? — Семнадцать. — Просто семнадцать лет? Не столетий или тысячелетий? — уточнил Ло-шка, на что ему отрицательно промычали. — Так ты малолетний еще, причем очень. Зачем тебе во времени перемещаться? Тут Альфред замолчал, думая, что из настоящей причины можно выложить, при этом не лукавя и не сказывая слишком многого. — Хорошо, давай перефразирую, только не замолкай: ты добровольно переместился? — Альфред помахал главой. — Может, у тебя талант какой-нибудь есть к мирохождению? Или к магии? — Альфред повторил прошлый ответ, добавив мычание. — То есть тебя принудили переместиться сюда при огромных рисках твоей смерти во временном пространстве? — Типа того. — Как же ты выжил, и вправду что?.. — задумчиво промолвил Ло, начав тереть висок перстами. — Слушай, Альфред, позволишь спину твою посмотреть? На Искру. По сути, она должна была у тебя проявиться. Юноша неуверенно кивнул, пробубнив неразборчивое "ладно". Кивнув, Лололошка первым делом подошел к окнам, на половину распахнув шторы. — А ты вообще перемещался в другие миры? Или Архей даже не твоя родина? — спрашивал Ло-шка, жестом прося встать из-за стола. — Родина, почему нет? — послушавшись без пререканий, буркнул Альфред, и тут же задумался. Ему никогда не рассказывали, связан ли Сон с Археем, но сам Альфред его воспринимал как отдельный мир. — Ну, перемещался. — Тоже принудительно? — Добровольно. — Ну и мазохистская натура… Не прими за оскорбление, — торопливо добавил Ло, задрав чужую робу и замолчав на каплю. — Обычная Искра, даже блеклая для всех похождений, о которых ты рассказал… Секунду, я проверю кое-что. Альфреду изначально не понравилось слово "проверю". Даже не уловив ни единого постороннего звука или ощущения, его неожиданно прошибло холодом по всему хребту, заставляющим выгнуться. Причем стынь была настолько дикой, что выбила воздух и вызвала звон в ушах. Мышцы хребта и выи словно окаменели, от чего выгиб стал мучительной позой без возможности сменить ее, а дыхание от этого было невозможным — перси заклинило. Дрогнув, Альфред едва выдавил из себя хрип, как хлад тут же начал становится слабее. Только ткань робы упала обратно, и Альфред оперся щуйцей на спинку стула, восстанавливая дыхание и редко вздрагивая. Через каплю Лололошка, как ни в чем не бывало, уже сидел у противоположного края стола, и внимательно глядел на ближнего. Восприняв этот взор за немую просьбу вернуться на место, Альфред уселся за стол, не поднимая очей. Что думать о сей ситуации он не ведал: его не предупредили, что будет неприятно, и даже не объяснили, что сделали — просто причинили боль и, быть может, оставили некие последствия. Кого-то это Альфреду напомнило, и он невольно провел параллель сходства между Джоном и Ло-шкой прошлого. — Ты что-то знаешь про контроль определенных магических сил? Тебя обучали постоянно "чувствовать" магию в своем теле? — спокойно прервал тишину Ло, не давая даже интонацией намека, что что-то пошло не по плану. Альфред же отрицательно промычал, накручивая на перст поясной шнур. Ситуация напрягала его с каждым новым оборотом. — Ладно, не будем пока об этом. Поговорим на более легкую и отстраненную от всяких заумностей тему. Надеюсь, тебя еще в первый день уведомили, что тебя обнаружили разведчики у одного из скинта со всеми личными вещами. Сейчас они все изучаются и переводятся, я сам в этом косвенно участвую. И, слушай, я изначально думал, что очки — это просто такое совпадение: они похожи на мои, но не точь-в-точь, — аккуратно разъяснялся шатен, пока Альфред, догадавшись о теме и вопросах по ней, сжался и зрел в упор вниз. — Твою реакцию в первый день я оправдал тем, что, может, ты и вправду тогда не особо отдавал себе отчета, или я тебе кого-то напомнил, в конце концов. Но факт того, что ты наглухо молчал три дня подряд с шестью разными следователями, а на мои вопросы добровольно отвечаешь, игнорировать уже получается плохо. Из всего этого у меня только один вопрос: мы с тобой знакомы где-то в том будущем, из которого ты и явился, верно? — также не торопясь, подводил Лололошка, задав вопрос с ноткой мягкости. Охотник молча кивнул, продолжая теребить шнур. Затем началась немота. — Даже ничего не расскажешь? — вскоре удивленно спросил Ло-шка. — Ну, мы познакомились через общих знакомых, — нехотя начал Альфред, чуть ли не скрипнув зубами, обозвав Эрнальда и Годфри "общими знакомыми", — ты нам помогал частенько. Потом мы остались вдвоем: каждый жил свою жизнь, но порой сотрудничали, или ты меня навещал. Больше ничего говорить не хочу, — кратко сказывал он, сложив руце на перси и более твердым голосом закончив рассказ. Но от последующей тишины Альфред глянул на собеседника: на него зрели сощуренными очами и крутили очки между перстами. — Альфред, ты рисковал умереть, даже никуда не переместившись, но все равно взял с собой мою вещь. И устраивать истерики просто от одного присутствия человека — реакция не самая стандартная. Вообще, в какой-то степени я даю тебе возможность выговориться. Ты бы воспользовался ею, пока тебе ее предоставляет нужный человек, — размеренно и гораздо строже промолвил Лололошка, не сводя хмурого взора. Каплей растерявшись от сей смены тона, Альфред напрягся и сжал край робы, вытаскивая из памяти первое всплывшее воспоминание. — Ты, эм-м… Ну там после крушения лагеря… В общем, ты сказал, чтобы наш общий товарищ увел меня от сражений, чтобы я там не участвовал, при возможности, что этот товарищ оставит меня на произвол судьбы. И после этой битвы мы встретились когда, ты всех божеств, кажется, был готов благодарить и обнимал так, что вздохнуть было тяжко. Я пытался спросить, каков исход, насколько все плохо, а ты меня чушью всякой отвлекал, что травами от меня вкусно пахнет якобы… А там померли все и сгорело всё под ноль, но нет, я про травы от тебя слушал, — бессвязно описывал Альфред, не находя себе места от смущения. Под конец слов он уже молвил, отвернувшись в сторону, опираясь локтями на стол и закрывая дланью донельзя побагровевшую ланиту, но, не выдержав всего потока стыда, Альфред просто уткнулся в длани. Робость била из всех щелей, и Альфред еще посреди описаний пожалел, что выбрал такое воспоминание, а после — что не прервал рассказ, а позорился до победного. А от глухой и душной немоты Альфред закопал персты во власах, мог бы и начать вырывать прядями, если бы не прозвучал стук, а после скрип. Но открывать лико или глянуть на ближнего через персты он не осмелился. — Ладно, для первого раза хорош. Есть, о чем подумать, исходя из всех твоих ответов… Я приду к тебе еще раз вечером, постарайся не проспать, — кратко разорвал тишину Ло-шка, и после послышались шаги. Альфред соизволил открыть очи только когда дверь легко стукнулась о стену. На столе перед ним лежали сложенные голубые очки. Оглядевшись, Альфред прицепил их на пояс и зашторил шторы обратно, возвращая в лазарет сумрак. После маялся от никак не отпускающего стыда, и даже убежать от него в сон было бестолковой затеей. И, признав свое поражение над думами, Альфред перестал ворочаться и тупо зрел в потолок, прокручивая допрос снова и снова. «Ныне мои вещи изучаются и переводятся… Переводить там нечего, только если записи в блокноте, а лезть им туда на хер не надо» — начал анализировать он, пытаясь слепо разобраться в ситуации. «Джон же мне перед перемещением все подряд рассказывал, а не только про заклинание. Если мне нельзя влиять на череду событий и менять прошлое, то… записи про заказы и полевую медицину эльфам вряд ли понравятся. Я как-то сомневаюсь, что у них по лесам уже твари бегают — я б точно что-то услышать на эту тему. И, судя по всяким этим кристалликам, мои методы лечения могут быть для них варварскими» — все глубже задумывался Альфред, вспоминая, что в его блокноте написано и в каких красках. «Да и по мне как будто видно, что я из Средневековья вылез… Переубедить, что я, например, из прошлого, а не из будущего, я уже не смогу… Короче, для них один мой внешний вид — доказательство, что в будущем все будет ой, как худо» — проводя дланью по ланите и на ощупь оценивая неухоженность бакенбард, Альфред додумывался до новых фактов. «Чего только стоит то, что я сюда явился с мечом. У них тут предметы какие-то непонятные, они магию используют, просто чтобы что-то подвинуть, а я с мечом самым обыкновенным! Из будущего! И кремень у меня в сумке лежит со мхом! Развитием так и прет! Нет, такого регресса в будущем они себе не простят…» — перебирал Альфред все свое добро, с которым переместился хвастаться перед эльфами. «Вечером Ло притащит блокнот, это точняк. Затрахает со своим энным количеством вопросов, и понесет все мои ответы куда-то туда, к вышке. Да он и есть вышка, он сам может начать предпринимать меры против такого будущего! И даже если я буду нагло врать, они все равно рано или поздно расшифруют все мои записи… К чему готовиться они на все сто не поймут, но из-за этого они и будут готовы ко всему. А мне это не надо. Если они изменят будущее, то не будет вообще ничего. Ни меня, ни Эшхолда, ни лагеря, никого и ничего совсем…» — выворачивал думы наизнанку Альфред, на каплю зациклившись на масштабе катастрофы для его будущего. «Вечерний допрос — просто формальность, они все равно обо всем додумаются, несмотря на мои ответы. Тогда надо все сжечь, чтоб уж наверняка. Только я даже не ведаю, где мои вещи лежат… Спросить я не спрошу — меня пошлют, остается только проследить. В принципе, это возможно, если просто заговорить Ло зубы и пойти за ним хвостиком. Никто не подумает, что у меня какие-то коварные помыслы» — все сильнее уходил юноша в изощренность, которой уж давно не грешил. «Ладно, я лишу их материальных доказательств, но я-то останусь. Тогда информацию будут добывать из меня, скорее всего, любыми способами. Просто так от меня никто не отстанет… Значит, я должен что-то сделать и с собой» — твердо решил Альфред, и на ум тут же пришли скальпели в причудливой полке. Переведя взор с потолка на участок стены с каймой, он лишь рвано вздохнул и закрыл очи дланью. Впрочем, есть и более гуманные идеи лишить вышки себя, будь то поиск лазеек в Министерстве или побег в другой мир. Поступать так кардинально, не обдумав и другие выходы, будет крайне неразумно.

<…>

Под вечер Альфред успел измаяться от нескончаемой сонливости и просьбы Ло-шки "не проспать" встречу. Каждые два киафа его накрывала дрема, которая держалась до первого шороха из коридора. Стук в дверь был одним из таких пробуждающих звуков, от которого пришлось мигом взбудоражиться и сделать неправдиво бодрый вид. И, как Альфред и предугадывал, к нему пришли с его же блокнотом. Торопливо сев напротив за стол, Альфред упер длань в ланиту и наблюдал за переворотами берестяных листов — некоторых с зарисовками, некоторых со сплошными каракулями, — и пытался перебороть зевоту. Второй допрос обещал быть в разы скучнее, чем первый. — Утром я не собирался причинять тебе дискомфорт, — внезапно начал Лололошка, не отвлекаясь от блокнота, — просто хотел проверить исправность твоей Искры и твою адаптацию. Но, судя по всему, во время твоего перемещения в тебе остался резонанс временной аномалии, из-за чего произошло отторжение и тебя скрутило. Да и интуиция мне, конечно, не без оснований, подсказывает, что нет ничего удивительного в том, что ты пропитан какой-то грязной энергией. Альфред только нахмурился, не вникая ни в половину слов, ни в их смысл. Особенно его удивила некая "грязная энергия", о которой ему ни разу не заикался ни Джон, ни сам Ло в будущем. Он бы сам объяснил утренний инцидент физическим истощением, но спорить не стал. — Ладно, перейдет к более серьезному. В каких ремеслах ты вообще развит? Кем был, если выражаться проще, — через полкапли продолжил мироходец, остановившись-таки на каком-то развороте. — Медиком, охотником… — по инерции перечислил Альфред, поздно осознав значение профессии охотника в его понимании. — На крупных животных порой охотился. — И всего-то? Тогда ответь мне, пожалуйста, — размеренно молвил Ло-шка, сделав паузу, дабы открыть другой разворот, — зачем медику и охотнику зарисовки замочных скважин и записи о проведениях молитв? — с этим вопросом он развернул блокнот к ближнему с выцарапанными схемами замков и короткими заметками. — Ну, воровал однажды, есть грешок, — честно признался Альфред, выпрямившись. — Пришлось обучиться. Но вы же не знаете моего прошлого? Вдруг, я сиротой был? — Вдруг-не вдруг, но мозги мне не пудри. Вопросы тут вообще только я вправе задавать, — серьезнее ответил Лололошка, бросив не самый доброжелательный взор. — И зачем медику, охотнику и вору одноручный меч? Я думал, кинжалы и лук более уместны в таких ремеслах. — А когда нашествия? — с наигранным удивлением поинтересовался Альфред, и тут же взбудоражился, опасаясь нового напоминания, кто на что имеет право. — Нападения у нас часто были, внезапные. А в лагере всем плевать, медик ты, охотник — железо все равно брать надо. В твоих же интересах отбиться. Так что пришлось и мечом научиться махать, а идти с ним куда-либо более умно, чем с луком, — на ходу выдумывал он, опираясь на собственные выходы за ворота, дабы лишний раз округу от тварей подчистить. — Допустим, спишу тебе это на отвагу и патриотизм, — неуверенно пробубнил Ло, пусть и по ощущениям поверил мало. — А вот, например, запись про логово у ручья с вероятным "гнездом" и про неопределенную плату? Я, конечно, не процитирую, но из перевода помню, что ты тут даже какие-то характеристики даешь. Ты хочешь сказать, это ты какую-то новую дичь обнаружил? Если что, ареалы обитания так не описываются. Даже из кривой передачи смысла Альфред понял, что это явно про заказ. И выкрутиться тут логичными словами было трудно, почти невозможно при таком малом отрезке времени на подумать. — Кошмары, — выдал охотник, пряча взор. — Мне часто почти один и тот же бред снился. Я вообще во сны верю, знамения из них угадываю… Вот и записывал все детали, которые помнил. — А если я свой сон расскажу, то какие-нибудь пророчества увидишь? — усмехнулся Ло-шка. — Другим не гадаю. — И слава богу, — выдохнул шатен, перевернув пару берестяных страниц. — Вот я даже не знаю, есть ли мне смысл говорить перевод твоих медицинский заметок. Я лично их расшифровывал, и у меня сложилось впечатление, что вы отреклись от разумной медицины и лечите удачей и молитвами. Сосчитать хоть сможешь количество больных, у которых рана прогрессировала в полноценный "антонов огонь"? — Я так-то хорошо лечил, — пробубнил Альфред, сложив руце на перси. — Замечательно, Альфред, ты лечил. Одна горячка у тебя расписана на одну страницу с двух сторон. И это я еще молчу про язвы: кашица из тертого лука с кислыми ягодами, а если нарыв лопнет, то и вовсе золой посыпать… — все глубже уходя интонацией в неприятное изумление, описывал Лололошка, под конец слов протерев очи перстами. — И это столько действий из-за одной инфекции… Помогало хоть? — Ну да. — Проверять, пожалуй, все равно не буду. Ладно, есть тема поинтереснее, — с бóльшим энтузиазмом промолвил Ло, отвлекшись от блокнота и обратив все внимание на собеседника. — Ты и в своих методах лечения, и в заметках о проведении молитв с графиками дежурств, все указываешь в скифосах, киафах, карасах… Вы серьезно время в сосудах для вина измеряете? — Альфред лишь тупо кивнул, крутя в руце очки. — Дикость. Просто хаотичное месиво. Ты когда пытаешься прикинуть, сколько времени прошло, тоже сосуды представляешь? Или угадываешь? — вперемешку с серьезностью и издевкой спрашивал Ло-шка, пока в ответ ему молча сложили руце на перси. — Не дуйся, я же на важную тему с тобой разговариваю. Я просто не понимаю, зачем выгадывать минуты в абсолютно странном способе времяисчисления. То есть сейчас, когда каждый божий день тебе говорят, что, например, через три часа тебе надо что-то сделать, ты это вообще не воспринимаешь? — Воспринимаю. — Три часа это сколько в секундах? Тут Альфред бесповоротно затупил. Время он ощущает, а не считает — не факт, что он бы смог три часа перевести в минуты, ибо не было нужды запоминать эти переводы одних единиц в другие. Альфред прекрасно ориентировался в часах и минутах по чувству времени, и последнее, что ему требовалось, так это уметь переводить часы в секунды. — А на свой лад хоть сможешь преобразовать? — Полтора скифоса. Или тринадцать ки… — Альфред оборвал сам себя. После всех опасений, что от одного лишнего слова в блокноте его будущее могут переписать, давать правдивые показания было страшно. Откуда он ведает, что можно разузнать из "полтора скифоса", кроме как перевести в часы и минуты. Замолчав и уперев очи в пол, Альфред не решился продолжить фразу или вовсе еще открывать уста. Вопросы о жидкости, которой заполняли все эти киафы и скифосы, просьбу описать "часы", состоящие из одних чаш, или недоумение, как Альфред ведает свой возраст в годах, если сей меры времени в его эпохе нету, — он оставил без ответа. — <…> раз по твоему мнению на сегодня наобщались, то продолжим завтра. Зайду также утром и вечером, — сдавшись, промолвил Лололошка, забирая блокнот и поправляя жабо. Альфред же угукнул и, дождавшись, когда ближний встанет и отодвинет дверцу, сорвался с места. — Погоди, Ло, — остановил он, и на его отклик нехотя остановились. Догнав и встав рядом, Альфред попытался поднять взор и дальше нести околесицу, но яркий свет в коридоре каплей заставил зреть в пол. — Вот ты когда утром мою Искру проверял, мне до сих пор дурно бывает… — Спать и есть нормально надо, тогда и дурно не будет, — пробурчал Ло-шка, продолжив ход. — Из-за этого спину морозит? — стараясь молвить максимально жалостной интонацией, спросил юноша. — Я раньше эту Искру и не чувствовал никак, а тут, ну, дискомфорт, что ль… То, вот, холодит, то пульсирует будто… — Альфред, я тебе уже все сказал по этому поводу. Завтра будем думать, что с твоей энергией делать, — поворачивая ошую, бубнил Лололошка явно без удовольствия. — Ну, а это страшно вообще? Вдруг, я умру этой ночью в муках, а ты меня об этом даже не предупредил? — Ой-й, не драматизируй. Ничего с тобой не будет, — отмахнулся мироходец. — И ничего в этом страшного нет, просто реакция такая. Пусть я пока и слабо представляю, чем именно ты таким осквернен, но это не гарантирует твою мучительную смерть от простого замера фона Искры. И если тебе нехорошо, ты должен об этом говорить медсестре, но не мне. — Я хотел с тобой обсудить. Ты же это сделал… — до последнего отмазывался и выдумывал Альфред, петляя позади собеседника и изредка поглядывая вперед. Сей коридор был длинным, кажется, до бесконечности, пусть в нем и были различные двери, что должно было придать более оживленный вид нескончаемой светлости. Все двери были внушительными и по-своему изящны множеством вырезанных украшений, и Альфред надеялся на каждую из них. — Если ты по такому принципу будешь изнурять меня всякий раз, то я и дотрагиваться до тебя забоюсь, — хмыкнул Ло, остановившись около второй по счету двери, потянув щуйцу к панели с блеклыми рунами. Стоя рядом, опустив главу и массируя весок ради вида, Альфред впился очами и в порядок символов, и в геометрию движений. Первое колесико крутанулось вверх на три символа, второе — до упора вниз, а третье на один вверх, и выстроенные в ряд руны тут же сверкнули и издали едва слышный и тонкий звон. Но стоило чужой длани вовсе убраться с панели, так Альфред опустил главу еще ниже, изображая человека, совсем незаинтересованного в воровстве кода, пока в думах вновь и вновь повторялся нужный порядок закорючек. — Голова кружится? — вырвал вопрос из задумчивости, на который Альфред неопределенно промычал. — Так, иди к себе, нечего со мной больше торчать. Сейчас найду кого-нибудь и к тебе отправлю. Давай-давай, дойти должен. Вяло кивнув, Альфред поплелся назад по коридорам. Он даже выдохнул, ибо давно подобной подлостью не занимался, пусть и на деле это воровство было легчайшим из всех. Весь пусть до лазарета он без конца прокручивал порядок движений и символов, а в комнате, на обратной стороне мыла, изобразил непонятные ему закорючки ногтем. Своей памяти, Альфред, конечно, доверял, но не отрицал риска, что от волнения он все забудет.

<…>

Часов у Альфреда не было, а если бы и были, то он бы все равно по ним не сориентировался. Ночь он выжидал на почве мучительного беспокойства: прислушивался к звукам из коридора, выглядывал из двери и сидел у окна, дожидаясь, когда на улице наступит полный мрак. И лишь когда за пределами лазарета везде стало тихо и темно, Альфред начал колобродить. Сперва проверил выцарапанные руны на мыле, после полез за скальпелем. Тот был без какого-либо наконечника на остриё, и Альфред начал рыскать взором в поиске альтернативы. На очи попалась наполовину пустая склянка с корковой пробкой на столе, которую Альфреду наказывали допить утром, но ныне ему нужна была кóрка, в которую он с легкостью вонзил лезвие. Для розжига огня Альфред уже другим скальпелем изуродовал один из стульев, состругав с него в карман древесную стружку. К своей радости, он подметил остроту острия, которое без лишний усилий застревало в древесине. Выдохнув, Альфред проскользнул в коридор и аккуратно задвинул дверь. Оглядевшись во тьме и заметив лишь периодическое зеленоватое свечение, он все равно двинулся одесную. В здании было тихо до писка, или Альфред его слышал из-за напряжения, или в этом до сих пор виновата баротравма. Но то, что полностью полагаться на слух не стоит, Альфред понимал, поэтому вертел главой при малейшей ощущении чужого взора, а оно висело над хребтом без конца. Прокравшись к первому мятному лучу, охотник остановился, пытаясь понять, что перед ним: свечение шло от самого потолка из блеклого, нечеткого ока, что равномерно глядел из стороны в сторону. Удивляться или думать что-то на тему сия изобретения Альфред не стал, а только пронаблюдал за поведением ока и временем, за которое оно переводит внимание в другую сторону и, не мешкая, рванул вперед, пока луч почти весь был обращен на стену. Пробежав и придержав очки, болтающиеся на поясе, Альфред остановился и глянул назад — око уже зрело в его направлении и не торопилось отвлекаться. Дума, что эти очи могут реагировать и на звук, и на движение, знатно напрягло Альфред, что он аж застыл на полкапли. Но, шустро собравшись с силами, он сглотнул и побрел дальше. Следующий такой луч его ждал на повороте, пред которым Альфред долго решался: у ока на повороте обзор больше и шире, от которого убежать сложнее. Поэтому пришлось скрываться в слепых зонах, а это прям у стены под оком, которое безотрывно зреет перед собой. Для Альфреда эти капли были самыми напряженными, ему даже казалось, что око больше и не сдвинется с места, но оно-таки вновь начало зреть по сторонам. Прошмыгнув в другой коридор, он тут же вгляделся вдаль — где светило третье око меж первой и второй дверью. Альфред рвано вздохнул через уста, невольно пропустив тихий свист, и неуверенно пошел снова. Тот факт, что осталось приложить последние усилия, не успокаивали совсем. Но последнее око Альфред преодолел на одном напряжении, не приплетая к действиям сомнения и переживания. Подходя к нужной двери, Альфред внимательно оглядывал все, вокруг нее, однако никакого подвоха он не заметил. Медленно подойдя к панели, он ждал писка, искр, света или чего-то подобного, но все оставалось тихим. «Неужели у них настолько безопасная эпоха и они так в ней уверены, что вся охрана помещения с документами заключается в коде? Глупо, но мне на руку» — хмыкнул про себя Альфред, принявшись трясущимися перстами крутить колесики. На введение нужного порядка символов ушел десяток капель из-за нервозности и увеличившейся паранойи от каждого скрипа колесика, а когда руны засветились и звякнули, Альфред и вовсе перестал дышать со страху. Проскочив в кабинет через мелкую щелку и аккуратно закрыв за собой дверь, Альфред встал у стены и внимательно оглядел все помещение. К своему удивлению, он не обнаружил ни какого-нибудь запоздалого работника, ни мигающих устройств. Наконец расслабившись, юноша стал обращать внимание на расположение мебели: по обе стороны, у стен, стояли сплошные светлые стеллажи; в центре комнаты стоял вытянутый в длину стол с кучей задвинутых стульев вокруг; на самой дальней стене красовались три высоких окна, из которых лился слабый свет и около которых громоздился одинокий шкаф. Свою сумку Альфред тут же заметил на одном ошем стеллаже. Бесшумно подойдя к нему, он залез в приоткрытую сумку, которая была заполнена тем же хламом почти без изменений, но среди него Альфреду нужен был кремень и берестяная карта. Выложив сию пару предметов на главный стол, Альфред принялся искать дальше. И изначально, он не хотел лезть в стеллажи или в шкаф, но не обнаружив блокнот на видном месте, ему пришлось заглядывать в ящички. Каждая полка в стеллаже выдвигалась для Альфреда с оглушительным дребезгом, от которого он сам каждый раз дергался, зато тубусы, в которых хранились бумаги, хотя бы открывались тихо. Наполовину вытаскивая из тубуса документы и бегло проходясь по тексту, Альфред изучил таким методом футляров пять, пока наконец не наткнулся на свой блокнот в самом верхнем ящике, прям под сумкой. Достав блокнот и, ради интереса, тубус, Альфред вынул бумаги, и вместо непонятных эльфийских символов уткнулся взором в знакомые буквы. «Они еще и мои записи переписывают? Даже нумеруют как-то…» — достав документы полностью, окидывал Альфред очами каждый лист. Оглядев свои десятки переписанных заметок, он не успокоился и вновь потянулся к ящику, еле как нащупав второй футляр. Его Альфред тоже вскрыл, и пусть теперь содержимое было написано исключительно на эльфийском, но перед каждым абзацем стояла нумерация. Полистав бумаги из обоих тубусов, Альфред наткнулся на одну и ту же маркировку. «Ну и заморочились… Не жалко столько бумаги на меня тратить?» — задавал Альфред бессмысленные вопросы в главе, кладя документы на стол, а футляры аккуратно возвращая на место. «Раз они мои записи так расписывают, то где-то должен быть документ про меня. Кто я, что из себя представляю…» — догадался Альфред, остановившись с тубусом в дланях и оглядевшись. Тут же пришла следующая дума: при поиске блокнота он натыкался на тубусы с разными маркировками на торце. Взяв оба футляра, некогда хранившие заметки из будущего и их расшифровку, Альфред принялся их оглядывать, и нашел один и тот же резкий и угловатый символ. «Цветочком бы, что ль, меня обозначили. А то такой рваный знак по одному виду выдает, что он значит что-то важное. Всем воровским методам их обучить бы, а то такие способы охраны и хранения совсем несерьезны. Смешны даже» — хмыкнул охотник про себя, убирая все на место и принявшись рыскать в ближайших ящичках. Но, потратив на бесполезные поиски полкиафа, Альфред запаниковал — раз он решил сжечь все, то сдаваться и не выполнить свое последнее решение должным образом было позорно. Тогда и весь толк его действий теряется. В омерзительном беспокойстве, Альфред вновь принялся оглядываться. От безысходности его потащило к шкафу у окон, с которым он возился неприемлемое количество капель, ибо на шкафу не было ни ручек, ни выемок. Дверцы же открылись от случайного движения по камню — Альфред сам не понял, что именно сделал. На самой нижней полке покоился меч в потрепанных ножнах, а еще две полки, до которых Альфред дотягивался, были сплошь усеяны стопками бумаг и тубусами. «Насколько символично будет убиться собственным мечом? Или, так уж и быть, оставить им что-то мое в нетронутом состоянии?» — всерьез раздумывал Альфред, но, не надумав четкого решения, начал оглядывать футляры из дорогого и сверкающего металла. Но даже устроив мелкий бардак на нижних полках, он не узрел похожий угловатый символ. С тоской глядя на четвертую и последующие полки, Альфред отошел от шкафа на два шага и принялся то подпрыгивать, то подтягиваться на полках в надежде разглядеть хоть что-то. Однако и в ходе сия ненужного шума Альфред не выцепил ни одного знака. Шумно выдохнув от активности и тревоги, Альфред вцепился взором в меч. Несмело взявшись за обтянутую кожей рукоять, он поднял клинок и аккуратно поддел крайний тубус. Неуклюже поймав футляр, Альфред покрутил в дланях добычу с неким круглым символом. Едва не простонав от досады, юноша поставил тубус на нижнюю полку и подцепил следующий футляр из центра, который уже упал на пол с громким лязгом. Этот звук Альфред сопроводил сплошной тихой бранью и последующим напряжением. Стоял на месте и прислушивался он несколько десятков капель. «Ну, стены тут вроде толстые» — из облегчения подумал Альфред, убедившись в отсутствии тревоги в коридоре и аккуратно подняв тубус. И какую радость вызвал один лишь значок! Альфред аж забыл о всех нынешних рисках, и счастливый положил меч на место, а тубус поставил на стол. Какое-то время он думал, какую еще информацию о нем эльфы могли выделить в особый футляр, пока параллельно открывал окна. «Может быть, есть отдельный документ о моем здоровье, но как будто это можно было вписать и в ту бандуру» — подытожил Альфред, устроившись на полу под окном со всеми своими находками и высекая искры кремнем. После нескольких попыток, стружка-таки загорелась. Тут же ночную свежесть из окна перекрал запах гари, и только ныне Альфред встревожился о гипотетических ловушках, уведомляющих о пожаре в здании. Но это беспокойство лишь сильнее вдохновило быстрее все сжечь, чем прекратить вовсе. Начать Альфред решил с карты и собственного блокнота. Карту огонь шустро принял, а из блокнота приходилось выламывать по несколько страниц и тоже класть к пламени. Огонь горел ровно, послушно принимая берестяные подношения. Сжигать свои записи было почти не жалко — где-то в будущем еще лежит береста с его каракулями. А может, она уже не лежит на краю стола, а ее давно прочли и переложили в другое место? Любопытно, сколько прошло времени там? Может, в будущем его уже никто не помнит и не знает, а записка сырела? Впрочем, об этом ныне поздно думать, а тем более сожалеть и утирать слезы. Пламя оперативно расправилось с берестой, и Альфред взялся за бумаги с эльфийский переводом его заметок, трясущимися руце раскладывая их на мелкие стопки, которые уже и полетят в огонь. Документы горели лучше блокнота и огонь стал ярче, освещая всю эту тошнотворную чистоту кабинета и откидывая блики. Альфред, в надежде отвлечься, разглядывал и эту белоснежность помещения при свету, и само пламя. Подкинув новую стопку, он обратил внимание на тубус из шкафа, что чуть ли не сиял от огня. Взял его в руце, покрутил, и полез в карман за скальпелем. Сняв пробку зубами, Альфред под неприятный скрежет начал выцарапывать на металле примитивный рисунок мужского репродуктивного органа, до жути быв довольным собой. Вряд ли ему скажут за это спасибо, зато уныние и ностальгия отступили. Поставив тубус обратно рисунком к огню, лишь бы его было видно еще лучше, Альфред кинул в пламя последнюю стопку с переводом и принялся раскладывать бумаги с переписью содержимого в блокноте. Теперь, когда отвлекаться было не на что, сжигание улик превратилось в монотонный ритуал. Поставив подбородок на согнутое колено и обняв его, Альфред наблюдал за танцующем огнем, периодически подкармливая его новыми бумагами и переводя взор на дым, который послушно утягивался в щели окон. Близость с огнем должна была греть, но охотник лишь вздрагивал от малейшего дуновения ветра. Сжегши перевод, Альфред лениво потянулся за дорогим футляром и, разделив документы на три стопки, скомкал в комок каждую, и по очереди кидал их в огонь, стоило предыдущему шару сгореть. От того, как он пытался тянуть время, Альфреда самого безумно воротило, но около костра он сидел, пока пламя совсем не потухнло и не оставило на полу лишь жалкую кучку пепла. Сглотнув и прихватив скальпель, лежащий на полу без пробки, Альфред отполз к стене. Закатив рукав на щуйце, он протер остриё перстами и стал прикидывать лезвие к коже, пока внутри начинала бушевать паника. На полкапли даже появилась дума вскрыть жилу на вые, но дабы побыстрее избавиться от сей навязчивой идеи, Альфред с усилием полоснул по щуйце. Кровь он узрел лишь мельком, ибо его тут же накрыла волна невыносимой боли, от которой скальпель выпал из десницы, а Альфред зажмурился и неконтролируемо прикусил уста, лишь бы не заорать. В ушах бешено заколотило, а дыхание и вовсе прихватило на эти капли болевого шока, так что едва боль отпустила, Альфред начал жадно глотать воздух, пока его взор не упал на изуродованную щуйцу. Кровь текла сплошным темным потоком, ее липкость Альфред чувствовал через штаны, и расползалась она на ткани и полу стремительно растущими пятнами. В темноте он прекрасно зрел глубину разреза, из которой не переставало сочиться, и уперся туда очами до приступа сильнейшей трясучки и шума в ушах, который превратился во влажный грохот далеко в недрах черепа. Прикрыв очи, Альфред сквозь сей грохот не слышал ни собственного рваного дыхания, ни стона, который он явно протянул. Отойдя и от сей вспышки тумана, юноша заострил внимание на выделяющиеся по цвету очки. Он глядел на них при четкости взора и даже когда контуры вещей начали смешиваться в нечто единое. Альфред посмел отвлечься лишь при появлении сонливости, от которой очи закрывались на полкапли и приоткрывались лишь силой воли. Желая убрать ее десницей и просто протереть дланью лико, Альфред же не смог пошевелиться совсем. Его должна была накрыть беспросветная паника, но вместо нее в ушах постепенно стал появляться приятный гул с изредкими и слабыми ударами, а дрожь сменилась на никогда ранее не ощутимое тепло. Гул успокаивал недолго, затихнув во тьме.