«Убийство всего»

<…>

— <…> то есть это тоже самое, что и перемещение из Сна в Архей, но просто требует больше концентрации и сил, — распинался Джон уже два киафа, даже наглядно показывая определенные магические элементы. — Но, зная твои способности в магии, желающие лучшего, у тебя вообще может не получится. Или тебя разорвет во временном пространстве. Или ты не дотянешь до нужного отрезка времени, и будешь заперт в ненужном веке… — Обрадовал, блять, — грубо вымолвил Альфред, косясь на ближнего. Он не хотел ничего слыхать с самого начала, как пришло нужное осознание. Словно если не слушать условия, объяснение заклинания и остальные правила, то это оставит жизнь в своем спокойном потоке. Альфред поначалу такой вид и изображал, но не слушать он не мог — нечем было себя отвлечь. — А ты ни разу даже не пытался отказаться. Так что не возражай, побудь умницей хотя бы сейчас, — слабо улыбнувшись, ответил JDH и цокнул языком. — С тобой мы еще встретимся. А пока иди, не трать свою золотую половину скифоса на совсем ненужные и скучные разговоры со мной. — Так ты изначально сказал, что у меня нет права выбора! Ну, а если я ныне откажусь? — с энтузиазмом выдал Альфред, зрея в своем прямом отказе блеклую надежду на лучшее. — У тебя и правда нет права выбора, но знаешь, что меня во всей этой истории впечатляет? Что по пустякам ты голос на меня срывал и быковал самым наглым образом, а когда дело дошло до смертельных рисков и кардинального изменения твоей жизни, так ты даже не вякнул. А знаешь, кто так поступает? — строже начал Джон, сняв очки на втором вопросе. — Любая размазня и подстилка. Не в те моменты ты брехал и очень мерзко ты позволил воротить тобой, как захочется, тебе не кажется? — со страшным отвращением осуждал ученый, нахмурившись. — Подумай о себе, как о личности. Может, я наконец-то подтолкнул тебя к какой-то умной мысли. И только не возмущайся здравой критике, побудь умницей, — сойдя на свой привычный тон, улыбнулся Харрис и отвернулся от собеседника, словно никого и не оскорбил вовсе. Альфред подбирал нужные слова все капли, которые его поливали грязью, и держал уста приоткрытыми, быв готовым перебить и возмутиться всему бреду, что на него вешают. Но в главе крутились только тупые ответки и оправдания, которые никакого толка в себе не несли. Была дума подлететь с кулаками, но тут уже попросту не хватило смелости. А после все улеглось просветлением, что какая-никакая доля правды в чужих словах есть, а на правду все же стараются не обижаться… Не разжимая челюстей, юноша молча поднялся и направился к выходу. Больше всего недовольства вызвало двусмысленное "подстилка", которое Альфред с раздражением прокручивал в главе. Хотелось даже крикнуть напоследок предъяву, почему его характеризуют таким унизительным понятием, но это осталось в непосильных целях. По выходу из замка злость улеглась, на замену которой пришло нарастающее беспокойство, переходящее в преследующее ощущение дискомфорта от собственного существования. Что-то он сделал такое, что обесценили до нуля и поставили на первое место его ценность как материала. Даже пойти на медика, тем самым не оправдав надежды матери, было не так стыдно по сравнению с грызущей ныне виной.

Очень неуютно было вспоминать мать после такой продолжительной битвы оставить ее в давних карасах.

И извиняться. Теперь не за содеянное, а за выбор.

Была бы она жива, давно бы отрезвляла правдивым: "изнежился в крах!". Без нее Альфред это признал один, поддавшись власти крайности и тяжелой судьбы. Но разве он слов про себя похуже не слыхал? Разве не бывал в ситуациях страшней? Разве его не спасала прежде надежда, казавшаяся сперва мнимой… Все эти раздумья не принесли покоя, оставив сия вопросы висеть тяжким грузом. В явь Альфреда вернул неудачный шаг, зацепивший скинт. Без стыда сбранившись, он кратко огляделся, тут же опустив взор на траву. «"Не трать свою золотую половину скифоса"…» — внезапно закрутился нейтральный отрывок чужих слов, отвлекая от других обидных изреканий. Альфред даже растерялся на четверть капли, пока нервозность не вернулась вновь с усиливающимся напором. Вздохнув, он, не глядя, направился к Беренгарию. Перед дверью набравшись смелости из каких-то невидимых ошметков, Альфред проскочил в дом через скромную щель, не решившись открыть дверь хотя бы на половину. Но готовность оповестить недобрую новость рассыпалась прямо на пороге, заставив Альфреда вновь замяться, так и держа десницу на ручке двери. — Чего-т топчишься? — отстраненно спросил Беренгарий, не поднимая взора и продолжая копаться в горшках среди хрупких стеблей. Весь стол был заставлен различными ëмкостями и инструментами, от которых на весь дом пахло сырой землей. — Я, ну… — промямлил охотник, застыв на месте и бездумно вцепившись в ручку двери. Как продолжить думу Альфред не понимал, и что делать дальше тоже не ведал, а обязательно ли ее продолжать — стало новой паникой на пару капель. Пронеслась куча слов, но в цельную фразу они не складывались ни в какую, а от попытки их вымолвить сдерживал ком в жерле, который и сглотнуть казалось бесполезно. — Тревожно мне, — наконец буркнул он, не стараясь придумать более сложную формулировку. Беренгарий же сперва ответил жалеющим, а может, и разочарованным взором. — Только-только тебя отварами отпоил, а оно никуда не подевалося, — расстроено выдохнул Беренгарий, не отводя очей. — Ты хоть спал когда? — Два с половиной скифоса назад, — хмуро ответил Альфред, не понимая надобности вопроса. — Плакался? — повторно поинтересовался Беренгарий, на что ему отрицательно промычали. — А вид печальнее пса выгнанного, — покачал он главой и с трудом встал из-за стола, подойдя к раковине. За дальнейшими действиями алхимика Альфред не следил. Закрыв дверь, он занял край освобожденной лавки, то прокашливаясь, то натирая лико, тем самым пытаясь стереть с него уныние. Казалось, и это замечание о виде Альфреда было подтверждением звания "размазни". Поддерживать лико в приемлемом выражении киаф-полтора было совсем нетрудным заданием, но, судя по всему, для некоторых оно все-таки непостижимо. Да и если смотреть правде в глаза, какая "неразмазня" будет набираться смелости, дабы просто зайти в дом? Еще и близкого человека? Вновь прокашлявшись ради краткого отвлечения от дум, Альфред перевел взор с пыли на полу на малозаметную трещину в столе среди рассыпанной земли, зависнув на ней еще на десяток капель. — На тебя никакая хворь не напала, опричь смятения? — Хворь… — не выходя из задумчивости повторил Альфред. Он бы так и сидел, ответив на вопрос лишь тогда, когда вспомнит об этом, но раздражение от собственного повторения случайного слова вывело в явь шустрее. — Нет. — Дюже глубоко ты в думах. Не хотишь в Архее развеяться? Там все наши в сборе должны быть. Альфред снова устроил паузу, стараясь трезвым, а не паникующим умом продумать, что он собирается делать дальше. — Развеюсь, — чересчур громко и грубо бросил Альфред, из-за чего кашель возобновился, дабы настроить голос на более приятное звучание. — Прям все в сборе? — уточнил он, наконец подняв взор на собеседника. Беренгарий, оказывается, уже отваривал травы, успев их как-то незаметно порезать. — Ну, меня сюда перемещали — были все. Юноша лишь угукнул, зависнув теперь на земле в одном из горшков, где выделялся один крупный ком. Ощущение, что он тут лишний и его пытаются выгнать хоть куда-то, зародилось вновь. Словно даже условия такие выстраивали, дабы он сам ушел: любой шорох и скрип стали оглушительными и раздражающими, а запах сырости приедался чуть ли не до тошноты. Напрягшись и нахмурившись, Альфред облокотился на спинку скамьи, скрестив руце на перси и не отрывая взора от злосчастного земляного комка. — А ведаешь, с чем тебя люди в лагере связывали? — через пару капель начал Беренгарий, выждав паузу. Не дождавшись никакого отклика, он продолжил: — Со свечным огарком. Вокруг каждого крутился, а как лечение затяжным становилося, так кручинился да себя укорял. Всем лечение постоянное и разное, а себе мазь: если не позабудешь — уже высь заботы о себе. Выслухивал каждого, с Сорвеном спорил о благополучии людей, да и сам истаял-таки, — распинался Беренгарий, периодически стуча поварешкой по котлу. — А ведь это тока я с тобой там познакомился. Порой, когда в край себя изматывал, я волнения свои хоть кому-то выговаривал, — сам ты ведь внимать не станешь, — Лололошка молвил, что: "он всегда таким и был". Или, когда молчаливым дюже ты был — тоже самое почти молвил. — Клевета. Болтать я люблю, — буркнул Альфред, оторвавшись от созерцания земли и обнаружив на подоконнике за хребтом банку, наполовину наполненную медом. Не оглядываясь на ближнего, Альфред тихо переставил банку на стол. — Да тут больше не про "болтать", а про настрой твой жизненный. У тебя во тьме проблески случаются, а не в свету падение тени. После Лиды-то тебя дозваться было нельзя, и так пока у тебя от души не отлегло во Сне. Мы-то за тебя волновались — жуть! Сами лагерь оплакать не успели! Ладно я там у Сайриссы был, через раз отвлекался, а Лололошка так вообще без передышек: сам разрываться меж тобой, Ваму и Джоном начал. Я вас обоих жалел, — более сердечно сказывал Беренгарий, качая главой. — Стоило всему на место свое возвратиться, так вновь настой варить… Жалко молодых в беспокойствах зреть. Заприметив на краю стола чистую, на первый взгляд, ложку, Альфред внимал половину речи под сладость меда, сильнее сжимаясь в сплошной компактный комок на лавке. Он четко различал в каждом чужом слове подтверждения своей натуры неженки и размазни с чертами эгоизма, которые разглядел в себе ныне. Следом за думами об эгоизме в памяти всплыл давнишний разговор с Ло-шкой око на око… И собственное раздражение, что его просьбу "не обращать на меня внимание и идти совершать подвиги" тогда не восприняли всерьез, заботясь и пытаясь вытащить из уныния… И от эдакой своей напыщенности и неблагодарности стало тошно. Думал ли тогда Альфред, если вообще на такое способен, о своих словах и нравственности? Альфред критиковал себя несколько капель, пробуя уже безвкусный мед, пока не пришла ноющая тоска. Совсем внезапно и обо всем подряд. Чужое внимание, родные пейзажи и голоса, свое дело, тепло и уют, наличие своей личности, которым осталось менее половины скифоса. Дальше этой половины скифоса Альфред не думал, словно по ее истечению наступит что-то гораздо хуже и безвыходнее смерти. В нарастающей панике как все успеть за столь короткое время, Альфред расфокусировал взор. Пред ним так же стояла тусклая стеклянная банка, в ней ложка, застрявшая в липком меду, и широкие, но вполне молодые длани, схватившиеся за стекло и металл, как за последнее спасение. К запаху сырой земли же добавился травяной аромат, из надоедавшего став незаменимо родным. Охотник захотел оглядеть все помещение, но едва успел перевести очи на содружество мелких стебельков в горшках, так тут же закусил уста и глядел ныне куда-то вовсе под стол. Вцепившись в ложку со всей силой и судорожно выдохнув, Альфред продолжил пихать в себя мед, лишь бы хоть чем-то заняться. Склонившись над банкой, он старался выровнять дыхание, пока безвкусная масса облепляла ком в жерле, не проходя дальше. — Тьфу, еще один лист засыхать начал… Я его уж как только не лелею, а вотще, — бурчал Беренгарий, отвлекшись, скорее всего, на какое-то из зрелых растений из всего их множества. — А есть же живучие сволочи! Уж не вспомню, как так случилось, но в подполье у нас там мегерова плеть росла. Дрянь редкостная не то слово, но в алхимии все ж важная. Крысы там дохли, из воды тока ежели канализация протечет, и разрасталась, пусть и нехотя! Но выдрать ее пришлось с родного угла вон — ареалов еёшных за стенами не осталось, вот и пустили ее в дело всей алхимической шарашкой. Жалко было, да и тоскливо стало без растеньица, но безвыходье вынудило, — в никуда сказывал алхимик, ностальгически вздохнув. Альфред старался слушать ближнего, но сердцебиение в ушах заглушало слова. Однако под конец рассказа его все же что-то дернуло и напрягло. В услышанных обрывках Альфред зрел лишь напоминание о его безысходности, после которого развилась дума о собственном сопротивлении жизни. Возникшее понимание, что он сам себе враг и в нынешнюю ситуацию загнал себя сам, повергло в тупой ступор. Наивно попытавшись сглотнуть ком в жерле, Альфред сидел без движений, то краснея, то бледнея от внутренней неразберихи, и потирал ложку в перстах. Казалось, что и в сию каплю он сам себя загнал на грань, где и спокойно вздохнуть было испытанием. В себя вернул резко поплывший и размывчатый взор, от которого Альфреду оставалось отлипнуть от банки и облокотиться на спинку лавки, сложив руце на груди, чуть ли не вжимая их в себя, и глядеть в пол. — Светлое тебе пора замечать, а со своей хандрой, чего доброго, весь толк растеряешь, — вскоре промолвил Беренгарий, судя по всему, заметив и понаблюдав за поведением юноши. В ответ Альфред только обесценивающе хмыкнул, не удосужившись поднять очи. Он так и просидел несколько десятков капель, успев успокоиться и прогнать все навязчивые думы, но пока не дойдя до фантомной чаши скифоса, которую постепенно заполняли неспешные капли. От сия воображения его отвлек стук стекла о дерево. — Исполнено, высокочтимый! — тут же прервал тишину Беренгарий, стоя с темно-зеленым отваром в склянке. Проморгавшись от долгого взирания в одну точку, Альфред молча поднялся из-за стола. — Сходи и вправду развейся. Они там о новом развоплощении молвить начали, может, о чем-то занимательном оттуда поведаешь, — напоследок добавил алхимик, вручив склянку и похлопав по рамо. Сцепив зубы, Альфред с трудом кивнул и, больше не медля, подался к двери, от поспешности задев чреслом рабочий стол. Выйдя за порог, он застыл на крыльце, не смея ни рвануть куда подальше, ни вернуться и рассказать обо всей ситуации. Колебание было мучительным, но Альфред-таки закрыл дверь до упора и отошел на пару шагов, параллельно ковыряясь с пробкой склянки, не поддающейся влажным дланям. Не выдержав и сбранившись, он выдернул ее зубами, разом опустошив добрую половину ёмкости. Отвар был отвратительно горьким, из-за чего потянуло плеваться, но отрезвил безоговорочно. По пути Альфред шустро заскочил домой, дабы оставить склянку и повязать ножны. Меч он не проверял, пусть и не помнил, когда в последний раз его чистил. В Архей Альфред, безусловно, собирался, но не ради лишней болтовни, от которой ныне тошнило, а запечатления останков Эшхолда и лагеря. В идеале хотелось бы обойти намного больше мест, но потратить на это все свое время было бы неразумно. Скинт в несчастной степи, некогда потерпевшей на себе излишние героизм и идиотизм Альфреда, он помнил наизусть. Едва оказавшись в родной темени, Альфред уже окружил себя щитом и поспешил прямо, словно его кто-то гонит розгами. Весь путь он прошел без света — чтобы не отвлекаться на темные силуэты, и не наколдовал его даже когда подошел к обширной территории, усеянной каменными развалинами. Как нынче выглядел Эшхолд Альфред представлял лишь по рассказам, ибо проведать город самостоятельно ему ни разу не разрешали. Он ожидал узреть чуть ли не гору пыли, в которой копошится орда подрастающих тварей, а на деле стоял перед множеством обломков, среди которых выделялась пара фасадов. Ожидание, что при лишнем шаге вся мелочь кинется на Альфреда, уже стало ближе к истине — всюду звучала возня, стук камня о камень и различной интонации рычания с шипениями, а во тьме скакали неуловимые силуэты. Альфред наблюдал за этим с детским любопытством, стараясь не пропустить ни одного движения и приметить все каменные, массивные плоскости. И аккуратно обходя периметр "Эшхолда", охотник въехал щитом в одинокое дерево. Встав перед стволом в неясной задумчивости, Альфред оперативно изменил работу щита, — чтобы тот пропускал через себя неодушевленные предметы, — и начал наворачивать вокруг древа круги в поисках крепких сучьев. Через десяток капель он уже оказался на высоте, возвышаясь даже над потрепанными фасадами. Устойчивее устроившись на ветке, Альфред оглянулся вокруг на случай непрошенных "белок" и, создав светящуюся сферу, погнал ее над развалинами. Все же, среди воспоминаний о бывшем Эшхолде, выглядевшим как полноценный и почти оживленный город, появилось импульсивное желание разглядеть во всех деталях население другого "Эшхолда". Меняя положение и яркость сферы, Альфред-таки достиг идеала, и тут же передвинулся ближе к концу сучья, старательно щурясь. Попривыкнув к свету, посреди каменного простора ему каплей показались перепуганные твари. Они орали, неугомонно сигали то под каменное укрытие, то на наиболее высшую точку, влетали в друг друга, что переросло уже в ряд схваток с брызгами крови, сверкающие на свету.

Былые воспоминания и образ Эшхолда разбился

в крах.

Альфред не остался наблюдать дольше желаемого. Как бы то не было, дикие оры испуганного и агрессивного характера, пронизывающие писки и другие самые чудные звуки над всей степью были не самой приятной симфонией. Одним движением разорвав сферу в едва светящуюся дымку, Альфред торопливо сполз на землю и рванул обратно к скинту. Теперь же пришлось поиздеваться над своим воображением и концентрацией, которой словно поубавилось от настоя. И через тройку попыток Альфред оказался в менее знакомой обстановке, но пошел твердо наискосок. В этой части чащи он был единожды, и то благодаря Джону, но четко помнил, как нужно идти, чтобы добраться до лагеря. В нынешнем лагере Альфред тоже ни разу не был, пусть воспоминания из него более свежие и позитивные. Но, в отличие от "Эшхолда", об обстановке в лагере Альфред особо не спрашивал — ведал только, что его добрая половина сгорела под ноль. Поэтому, выйти из зарослей и узреть пред собой сплошное, почти ровное поле было ожидаемо, но обидно. От стен или ворот не осталось ни дощечки, лишь темный контур на земле. Однако несмотря на отсутствие каких-либо преград, юноша обошел незримые стены и вошел в лагерь через такие же мнимые ворота. В темени все было абсолютно пустое, так что Альфред вновь воспользовался магией ради света, и поплелся на поводу позабытой мышечной памяти к целительному столу. Он не надеялся узреть свое место целым и невредимым — это очень наивно, когда речь идет о деревянных сооружениях, но почему-то свое присутствие на месте некогда рабочего места казалось обязательным. Тем не менее, на коротком пути стали появляться другие "выжившие": сильно изуродованные мечи, грязные лоскуты ткани и совсем мелкие, покрытые копотью, пни. Удивительно, что тут что-то-таки осталось. На то, что Альфред пришел на нужное место, указывал полностью обгоревший котел, одиноко стоящий среди пустоты. Подойдя к чану и уперевшись в него щуйцей, Альфред на полкапли впал в когнитивный диссонанс: один лишь котел без рабочей плоскости уже было нетипичным зрелищем, а отсутствие в нем воды и поварешки доламывало ум до конца. И все же с тяжким вздохом Альфред отошел от чана, начав обходить местность рядом. К своему удивлению, он также нашел свои медицинские горшочки: один целый, только почерневший и со страшными трещинами, а от второго осталась лишь половинка. Кинуть такую находку обратно в траву Альфред не мог себе позволить, так что сложил посуду в котел просто от нечего делать. Но осознание, что совсем недавно он выполнял свою работу благодаря этим вещам, заставило постоять перед чаном еще пару капель, а после бездумно поклониться поясным и пойти прочь. Далее Альфред поплелся в случайном направлении, освещая местность светящейся сферой. Он вновь встретил те же мечи, лоскуты ткани и пни, задерживая очи на причудливых клинках, пока не разглядел впереди некую тень, отдаленно похожую на пень, но вряд ли являющуюся им. Еще по пути до нее Альфред предположил, что "выжившим" также стала наковальня — то, что кузнецы были на противоположной стороне от его уголка, он запомнил четко. Только она стояла уже в полном одиночестве, пусть и самая целая на вид. Кроме потемнения металла Альфред не заметил больше никаких изменений, хоть и вглядывался в наковальню со всей внимательностью. И оставить ее без внимания он тоже не мог: из-за нулевой численности инструментов кузнечного дела, Альфред вынул меч из ножен и стукнул остриём по металлической поверхности. Звук вышел намного звонче, чем следовало думать, и охотник аж дернулся от внезапного звона и его последующего эха. Тем не менее, что-то заставило Альфреда стукнуть еще два раза, хоть он каждый раз дергался и от этого на полкапли приходил в трезвость ума, но шустро вновь переставал задумываться о лишних переживаниях. Точнее, о всех. Из прежней тревоги и беспокойства осталось лишь обостренное чувство времени, но почему оно было ограничено Альфред "забыл": сколько раз пытался об этом задуматься за всю прогулку по лагерю, так думы каплей переставали появляться, и интерес вызывало что-то другое, отвлекая. Останки своего дела у него вызвали только тупую не то боль, не то скорбь, которую объяснить Альфред не мог точно так же, как и не мог объяснить, зачем стучал по наковальне и открыл едва сохранившийся сундук посреди "лагеря", а различив в нем восковые пятна и обрубки свечей зачем захлопнул крышку с такой силой, что сундук накренился. Осознание своего "никакого" состояния пришло не шустро, но явившись, оно вынудило тереть очи и уделять концентрацию не магии, а элементарному ощущению яви. Сфера вскоре начала трещать и непредсказуемо меняться, — то засияет, то уменьшится, — и наоборот. Не выдержав таких отвлекающих маневров, Альфред попросту повернул длань десницы, которая весь путь и "держала" сферу, вниз, тем самым разом избавившись от непостоянного света. Оперативно привыкнув к темноте, Альфред двинулся дальше к силуэту колодцу. И, скорее всего, именно он мог заслуженно зваться "выжившим" — целый и почти не почерневший, — а не измученные страстями предметы разного быта. Вздохнув, Альфред сел на оголовок, спустив пехи вниз и потупив взор в темную воду. Чем-то она была чарующей, пусть красивого в ней, на самом деле, ничего не было — один лишь мрак с густым запахом сырости. Тем не менее Альфред нашел в этом нечто завораживающее. — Tunc me servare non oportuit, — не отрывая очей с тьмы, бездумно пробубнил Альфред. Едва внятная латынь вернулась из колодца грубым эхом, отрезвляя воротившейся басистостью. Переведя взор на противоположную половину оголовка, юноша нахмурился, пытаясь понять свои же мотивы, по которым он озвучил свои думы, так еще и на латыни. — Н-да-а… Как говорится, приятно поговорить с умным человеком. Кому я щас своими познаниями похвастался? — через каплю вновь озвучил Альфред — и колодец вновь повторил его слова. Особенно критикующий вопрос. — И неблагодарностью. Я ж в лико такое не вымолвлю, храбрости ведь не наберусь. Блять, кого я вообще хоть за что-то благодарил? Все не так, все не эдак, не дают мне убиться наитупейшим образом! — войдя во вкус, негодовал Альфред, упорно не вслушиваясь в отражение своих выражений. — Это настолько низко, что ниже уже некуда! Может, и хорошо, что я больше не буду здесь никого тяготить… — спокойнее и задумчивее продолжил монолог Альфред, опять вернувшись взором к черной воде. Эхо же ответило тише и сдержаннее. После рвение к разговору пропало, и Альфред углубился в думы, в которых на повторе крутились свои же слова. Вскоре от всего монолога осталась одна лишь скребущая по мозгам фраза, от которой становилось страшно и тесно. Припомнив самому себе все множество глупых и смертельных поступков, Альфред, кажется, впервые заметил, что рассудку он изменяет с прихотью в мятежные состояния. Разве полез бы он за ворота лагеря ради Эшхолда в светлые карасы, быв всеми нужным и любезным сердцу? К нему и причуда бы такая не явилась, да и зреть на больных, обстоятельства и последствия он умел. А как удалось ему пережить взмах меча, от которого мать родная издохла, если от расправы с лагерной девчушкой он чуть разумом не повредился? Альфреду всю его гнусную жизнь казалось, что с каждым прожитым карасом, с возрастом, люди становятся холоднее и разумнее, противятся своим бездумным вздорам здравыми думами, но никак не становятся бесноватыми и с теменью в главе при малейшем волнении. Повезло, что в безумном блуждании по лесам Альфред тогда кромсал любую лишнюю живую душу, а если бы в главе щелкнуло не касаться ножен вовсе? А если щелкнет что похлеще в следующий раз? Насколько поздно к Альфреду может возвратиться рассудок в таком случае? В трансе осознания юноша перевел взор на собственные длани. Подолгу крутил ими и разглядывал, боясь снимать перчатки и представлять обилие чужой крови, в которой Альфред уже изгадился по локти. Раз уж этими руце он без стыда творил столько страстей, чуть ли не выучившись этому делу по инерции, он сможет остановить эти же руце, направившие клинок теперь на него самого? Резко выдохнув, Альфред вернулся в явь. Вспомнив про время и поняв, что ему осталось едва больше киафа, он тут же слез с оголовка и рванул к скинту. В лико Альфред и признаться в своем уходе никому не сможет, а о своих наклонностях, ставшими ясными только ныне, и в помине, но не оставить последнего следа он теперь не мог. Ворвавшись в родные четыре стены и не удосужившись захлопнуть дверь, Альфред подлетел к столу. Схватив лежащее на виду писало, он принялся метать взор из стороны в сторону в поисках бересты. Взял в итоге первую попавшую, исписанную с одной стороны — пробегать очами по сию тексту Альфред не стал, а просто перевернул бересту и сел за стол. И все думы, как назло, рассыпались. Их Альфред собирал в кучку несколько капель, выводя аккуратное для себя "Ло" вверху бересты, выцарапывая чужое имя все глубже и напористее. Но, так и не прикинув внятное содержание для своей писанины, он начал черкать хоть что-то, подбирая слова и придумывая следующее предложения на ходу. Каракули тут же начали мозолить очи после изящного обращения, но вскоре уже трепетно выведенные буквы стали выбиваться из небрежных закорючек и сплошных зачеркиваний. Думы, с которыми хотелось поделиться хотя бы таким трусливым ходом, вернулись резким наплывом, в котором Альфреду приходилось выделять самые толковые фразы, делая перерывы и беспокойно стуча писалом по столу через каждую пару предложений. Какие-то слова царапались под такими сильными эмоциями в сопровождении с таким раздражающим скрежетом или треском, что это скорее походило на попытку порвать бересту в хлам, а не на описание собственных чувств. Со знаками препинания сопутствовал тупой стук или сухой скрип, каждое зачеркивание вызывало резкое трещание слоев бересты, даже стук от писало влился в сию какофонию, от которой Альфред-таки утратил терпение и сбранился в немоте дома. Несмотря на неразбериху эмоций и галимую нервозность, он не ведал, как и когда закончить эту записку, но все решилось само на третьем абзаце, когда искренности уже не осталось даже для достойного окончания предложений. Думать над ними Альфред не стал — оставил, как вышло, — лишь подписал и швырнул писало, а саму бересту отодвинул от себя в самый дальний угол стола. Теперь, около мелкой стопки бересты с изучениями диковинных растений и парой их лечебных свойств, лежала страшно исцарапанная береста. На другой стороне она того же нейтрального содержания, написанного спокойной десницей, но ныне она была неважна и повернута к низу. К свету был обращен следующий текст:

«Ло,

Все должно было быть наоборот, но Джон решил по-своему. Он вымолвил, что жертвой его эксперимента буду я. Вымолвил еще в карас, как он обнаружил во мне Искру. Даже когда ты еще ничего не ведал. Прости. Поставил перед условием, чтобы я никому не сказывал. Я не сказывал. Я и не сопротивлялся. Прости. Я не ведаю, о чем я думал.

Я не ведаю, о чем я думаю. Вообще. Это ужас, я не хочу Помнишь Матлеену? Она бывший палач, она из матерого теста слеплена, а удушилась, кажется, не колеблясь. Ей люди чужды — она их сама в петлю загоняла, она о дочери своей словно и не заботилась. Почему ее это довело? Как такой человек Почему я от такой жизни не могу пок А как мне пришлось помогать тебе с кровопусканием, помнишь? Меня Сайрисса не раз хвалила за аккуратность. Мол, десницу налегке заношу, свое дело ведаю. Это приятно, пока не задумываешься об этом в другом ключе. Я ведаю, где бьется жила, где она ближе к коже, а где глубже. Ведаю, какая глубина нужна, чтобы ее не вскрыть. И вскрыть. Мне кажется, если останусь тут на карас, два, три, десять, тридцать, то ты найдешь меня в луже крови. Или в петле. Или просто бездыханным от ядов. Это же кошмар. Намного лучше, если я наложу на себя руки в другом мире. Хотя бы никто не узнает. Я не ведаю, почему я порой творю конченную дичь и не ведаю, как скоро такая дичь станет для меня роковой не по случайности.

Не гневайся на Джона. Если он так решил — значит, так надо. Наверное. Беренгарию передай, что я его за отца считал. Он мне близок был и есть. Я ему благодарен. И скучать по нему буду. Жаль только, что у него "сын" — один позор и трусость. Тебе же я благодарен энное количество. Пожалуй, никто мне не нравился силь Понятия не имею, чем я такое отношение и внимание заслужил. Прости, что не давал той же неги Спасибо за терпение и магию. Но, признаться честно, я просто недостаточно знаком с симпатией, чтобы выр Твоему малому однозначно повезло с "отцом".

Фред»

Шустро собрав несколько необходимых вещей в поясную сумку и осушив склянку с остатком отвара, Альфред выскочил из дома, словно не мог находиться рядом со злосчастной берестой. Напротив, на мосту к главному острову, виднелся силуэт в белых одеяниях. При виде его Альфред просто остановился у скинта и ждал ученого, сжимая и разжимая рукоять меча от напряжения. Недовольства и насмешливые замечания проходили мимо него, чужой голос он услыхал лишь на вопросах: "Все хоть помнишь? Или мне опять придется время тратить на объяснение?", на которые бездумно кивнул. Джон после такого ответа молча отошел в тень от псевдо-дерева и, подняв очки на чело, сложил руце на перси. Сомневаясь еще каплю, охотник-таки сглотнул и начал бубнить неразборчивую чушь, стараясь не путаться ни в словах, ни в жестикуляции, но едва образовавшиеся вокруг искры оперативно рухнули на землю, а длани тут же онемели и похолодели. Цыкнув, JDH указал на скинт и посоветовал постоять у кристалла, чему Альфред повиновался, не переча. — Не бурчи себе под нос, говори громче. Может, ты само заклинание запорол, движения так-то правильные у тебя, — подсказал Джон, стуча перстами по рамо. — Или концентрации не хватает… И не бросай заклинание посреди процесса! Калекой остаться можешь, напоминаю! — Я и не бросал, — глухо отозвался Альфред, отогревая длани теплом скинта. — Я видел! Сразу руки опустил, как только все посыпалось! — Так онемели, потому что. — "Онемели"! А если онемеет у тебя так что-то под конец, то тоже испугаешься? Тебя тогда разорвет, как хомячка! По частям сшивать придется! На это Альфред промолчал, а через пару десятков капель пошел во второй заход. Он повторял те же слова и те же движения, только отчетливее и с большим вниманием. Вскоре искры засверкали и закрутились вокруг, постепенно набирая скорость и увеличиваясь в размерах. Длани вновь окоченели и начинали неметь, но Альфреда больше волновало свое сердцебиение в ушах и факт того, что заклинание прогрессирует: персты теперь горели огнем, а похолодел хребет, искры у травы метались все быстрее и быстрее, образуя четкий контур. Едва не задыхаясь от волнения и не кончающихся слов, Альфред в панике поднял очи в сторону Харриса, но за движущейся пеленой мерцаний не узрел ни силуэта, ни очертаний скинта с псевдо-деревом. Руце задрожали от оторопи, голос смолк вовсе, от чего все искры гурьбой устремились в Альфреда, и на рамена с перси обрушилась сотня электрических частиц, пронизывающих болезненными ощущениями. Рухнув на колени и чуть ли не вмазавшись подбородком в землю, Альфред смог лишь хрипло гаркнуть — ток выбил весь воздух на полкапли, — на столько же рамена оставались в неподвижном напряжении. После сия краткого и неконтролируемого мучения, ощущение границ тела начало возвращаться, а за ним и непроизвольная трясучка. — Плохому танцору и яйца мешают танцевать… — осуждающе послышалось над душой. — Позорище отборное. Что сейчас пошло не по плану? Белым светом, что ль, озарило и ослепило? Альфред попытался ответить, но ощутив скрип зубов и вкус железа, отрицательно покачал головой, глядя в траву и на начерно онемевшие руце, дрожащие от нагрузки. По перси же словно ударили чем-то раскалённым, пока остальное тело похолодело и тряслось. — Даже знать не хочу, из-за чего ты в этот раз обоссался. Что ж тебе еще посоветовать?.. Вопрос оставался открытым несколько десятков капель, за которые Альфред даже смог подняться на пехи, но потряхивать его продолжало. Вновь опираясь на скинт, он ожидающе пялился на Харриса, опасаясь нового указания. — Многие начинающие выдают результаты хуже, если колдуют у кого-то на глазах… — задумчиво промолвил Джон, переведя на ближнего прищуренный взор. — Некоторых в таких случаях запирают в какой-нибудь подсобке и заставляют пробовать там… — Нет. — Что "нет"? Такое реально практикуется! Значит, давай поступим следующим образом: запирать в комнате метр на метр я тебя, так уж, не буду, но ты просто пойдешь к себе, — решил JDH, уперев руце в бока. — И не смей меня обмануть. Я пусть и не буду караулить тебя под дверью, но магия чувствуется и слышится на расстоянии, и я прекрасно это ощущу. По-хорошему ты умеешь редко, но если и сейчас возомнишь себя неправдиво умным, то до следующего такого сеанса ты будешь жить в условиях полного, тоталитарного контроля. Если понадобится — могу хоть на цепь посадить, и пытаться ты тогда будешь карасы напролет. Жалкое зрелище, правда? — наигранно выстроив бурови домиком, спросил Харрис. — И не думай, что я могу так обойтись только с тобой. В общем, надеюсь, мы друг друга поняли. Будто в бреду, Альфред еле заметно кивнул, после чего ему ухмыльнулись и побрели прочь. Нехотя выпрямившись, юноша направился к своему острову. Дойдя до двери, он обернулся — Джон ходил из стороны в сторону около моста и, судя по жестикуляции с появляющимися магическими фигурами, тоже практиковался в каких-то заклинаниях. Встряхнув главой, Альфред-таки переступил порог и тут же осел на край кровати, сгорбившись и положив чело на длани. Едва он услышал про попытку в одиночестве думы о халтуре шустро заполонили главу, но после вполне реалистичных угроз сие нечистые намерения пропали. Минусов от вранья больше, чем плюсов, и были они намного жирнее блеклых надежд. Весь тормознутый разум требовал начинать и не грешить непослушанием, но подняться с матраса теперь казалось чем-то непосильным. Тяжело вздохнув, Альфред открыл себе обзор и тупо разглядывал пол и стены, уперевшись очами в камин. Его он топил лишь однажды при первых карасах во Сне с частыми дождями, а остальное время камин служил "прикроватной тумбочкой". Блуждая взором по каменным обработанным стенкам, внимание Альфреда привлекла едва заметная голубая вещь. «Я думал, я их уже потерял десять раз» — впечатлился Альфред про себя, встав на пехи и взяв дрожащими перстами очки. Он и сам слабо припоминал, когда в последний раз надевал их, хотя к солнцу так толком и не привык. Покрутив стеклышки в дланях и протерев их от пыли, Альфред почти бездумно повесил их на ремешок сумки. «Надеюсь, не сильно обидится» — в унисон с думами хмыкнул Альфред, обернувшись на оставшуюся половину дома: стул вел очи на стол, на столе в углу возвышалась стопка бересты, от нее удаленно от всех лежала записка… Альфред каплей отвернулся и закрыл очи десницей, до боли сжимая челюсти. Медленно выдохнув и собравшись с силами, он отошел от окна ближе к двери, стараясь уже не глядеть по сторонам. Прокашлявшись, Альфред принялся вновь выполнять те же движения и повторять слова — уже было не столь "надо", сколько "нужно": нужно, чтобы не продолжать всех позорить и тяготить; нужно, чтобы не жить с этим грузом на раменах и не зреть в очи тому, кто прочитал позорную исповедь; нужно, чтобы не обрекать на лицезрение своей глупости; в конце концов нужно, чтобы доказать самому себе нечто неясное. Искры вполне шустро закружились в хороводе, с каждой каплей увеличиваясь и ярче светясь. Онемение дланей, холод, сменяющийся жаром, уже не пугали и не отвлекали от процесса. Непостоянный и разнообразный гам, средь которого слышался частый звон от столкновений частиц, постепенно превращался в белый шум, исходящий от мерцающей вуали, которая вновь огородила от внешнего мира. Как бы Альфред не пытался разглядеть привычные пол и стены, так вуаль становилась все плотнее, а из мелких расстояний между искрами проглядывались некие участки грязных цветов. Стараясь глубоко дышать и глядеть исключительно на собственные руце, Альфред закончил первую половину заклинания удивительно твердой фразой и замком из переплетенных перстов, опущенным чуть ли не в повинующейся манере вслед за склонившейся главой. Но внезапное ощущение тока во всем теле тут же нарушило сию смиренную позу: Альфред тягуче застонал, как только его качнуло, после чего кинуло в краткую трясучку, а болезненное напряжение в каждой мышце заставило сжаться полностью. Проскрипев всего одно слово и сопроводив его примитивным жестом, охотника отпустило — осталось лишь радение, а всевозможные звуки сменились однотонным гулом, впивающимся в самые недра сознания. Пред очами престал белесый щит с гранями, за которым едва размыто явилась обстановка дома. Ныне Альфред не беспокоился и не зацикливался на ожидании худшего, а продолжал заклинание с краткими перерывами от жеста до жеста и от слова до слова — вероятно, эти паузы как-то поддерживали щит, как он предполагал сам. Из новых изменений выделялось эхо, которое отражало прерывистое дыхание с причудливыми фразами, и густой воздух — даже для элементарного взмаха десницей приходилось прикладывать усилия. Быть может, от разреженного воздуха и гула или влияния магии загудела глава, а очи накрыла мутная пелена, от чего Альфред устало выдохнул через уста. Теперь он ждал скорейшего окончания этих мук. Глядя себе под пехи и быв не в силах лишний раз выпрямиться, Альфреду начал чудиться пол сквозь собственное тело. Проморгавшись и помотав главой, он вновь перевел взор вниз, где его видение не изменилось. Нахмурившись, Альфред выставил перед собой длани — и через них тоже проглядывались доски с каждой половиной капли все отчетливее и отчетливее. Но, сжав кулак, тактильность для него самого никак не изменилась — персты оставались такими же материальными и ледяными без изменений, только теперь просвечивались. Сумка и ножны с мечом также бледнели. На этом случае Альфред перестал понимал что-либо, и гудящий разум даже не предпринимал попытки разобраться в логике нормальной осязаемости и прозрачности — зато по инерции выплевывал команды о нужных движениях и словах. Воплотив их следующую связку, Альфред еще и стал теряться в пространстве, ибо стоило снова опустить очи на пол и понаблюдать, так пропадать начал еще и он. Созерцая постепенное исчезновение опоры, Альфред вскоре зрел сквозь себя сплошной белый участок, границы которого четко совпадали с границами щита. Перебрав в главе пару матов под ситуацию, Альфреда тут же тряхнуло от краткого усиления тока по телу — видимо, на брань отвлекаться было нельзя. В перерыве до следующей жестикуляции и слов, Альфред промычал и протер очи трясущимися перстами. От всего этого гула, нескончаемого напряжения, трясучки и главной болью хотелось уже попросту отделаться и свалиться на пол, закончив сию агонию, но юноша все равно стоял и терпел. Нелогичность своего поступка он приметил только ныне: откуда столько рвения к жизни, если можно одним неверным движением похерить заклинание, и заодно угробить самого себя? Какой необъятный страх должен быть для этого желания устоять? Или сколько гордости? А может, нежелание сдохнуть и сделаться кучкой пепла? Выбирать или додумывать верный вариант ныне не носило никакого толку. Альфред закрыл очи дланями вовсе, и вслушивался в ненавистное жужжание, ощущая нехорошую сонливость вопреки магии, что течет по жилам, пока его внезапно не взбудоражил внезапные стук и последующий скрип. Беспокойный взор каплей остановился на двери: Ло, за рукав которого держал Ваму со съехавшей окровавленной повязкой на колене. Казалось, тут же последовал крик, и Ваму рванул назад, прячась и цепляясь за чужую штанину. Лололошка же словно окаменел, лишь бегло оглядывая щит. — А ты куда? — хмурясь, беспокойно спросил Ло-шка, в полном замешательстве оглядывая теперь Альфреда. Кровь в лико то приливала, то отливала обратно. За одну каплю смирение испарилось из-за стыда, удивления и ниоткуда взявшейся обеспокоенности. От сего внутреннего переполоха всплыло прежнее желание остаться, но сделать это и остаться живым было невозможно, и оставалась вторая прихоть — тут же исчезнуть, пока никто ничего не осознал в полной мере и мог подумать, что почудилось. Заместо гула на первый план вышел стук крови в ушах, дышать с трудом удавалось через уста от накативших эмоций, но едва Альфред начал пожимать раменами, так щит задрожал и гул подавился противным скрежетом. В комнату ворвался рой багрово-синих и крупных искр: некоторые падали на месте, некоторые летели словно под давлением вперед, прожигая стены и попадая на Ло. В панике наблюдая за болезненным ликом шатена, потирающего щеку и закрывающего визжащего Ваму десницей, Альфреда незамедлительно прошило остаточной энергией: не судорогами и даже не ударом тока, а ужасным давлением. Таким, что тело невольно замерло и в очах задвоилось, а в главе стоял сплошной шум. Вскоре и из носа хлынули алые юшки. Стоило только давлению начать утихать, так Альфред все же пожал раменами, еще не оправившись от шума и нарушения взора. Кровь шустро потекла по жерлу, перекрывая доступ к кислороду еще сильнее. Но даже в такой ситуации, сплошь усеянной поводами для стресса и тревоги, явилось четкое ощущение времени, велеющее через каплю выполнить последний жест с одним словом. Превозмогая непослушание собственного тела, Альфред сжал длани, висящих вдоль чресел, в кулаки — вслед сжался и щит, — и кивнув на стол с запиской, охотник опустил очи в белую пропасть под ним и разжал руце, напоследок лишь капнув кровью. Сфера из дисков сжалась в единую точку с оглушительным белым шумом, а после осталось ничего. Альфред потерялся в пространстве, не чувствуя ни боли, ни контроля над конечностями, и ничего не видя. Если бы не думы, он бы и не догадался, что жив — лишь каша в главе осталась единственным ориентиром в своем существовании. Но, не успев насладиться сей безмятежностью, Альфреду пред очами престало темное поле с тенями — две с мечами, остальные без оружия. Перед ликом были едва узнаваемые черты и фигура, обросшая кристаллами на раменах, руце, животе, пехах… В следующее мгновение глава с белокурыми власами отсекается от выи одним взмахом меча. Глава шмякается отдельно от тела, трава алеет… И темень сменяется искаженной мордой с дикими очами и клацающей пастью, приближающая все ближе… Не успел окутать испуг, так из твари постепенно складывается мыльный фон и собственная щуйца, прижимающая к жиле десницы сверкающее обсидиановое остриё. Попытки подать неслышный голос или закрыть несуществующие очи неосязаемыми дланями стали возможны лишь после резкого движения вдоль, после которого туманность взора стремительно перешла в темень…