АКТ I: ВЕЛИКИЙ РАСКОЛ. Эпизод 1. Оскверненное Святилище

Подглава 1: Флот-Призрак

      От лица Артаниса Космос был безмолвной могилой, чёрной и холодной, как сердце, что перестало биться. Звёзды, словно осколки разбитых надежд, сияли вдалеке, их свет был слишком слаб, чтобы согреть тех, кто скитался в этой пустоте. На мостике флагманского авианосца «Око Айура» царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь низким гулом аварийных систем, что дрожали, как предсмертный хрип умирающего зверя. Запах озона и перегретого металла пропитал воздух, въедаясь в броню и кожу, как напоминание о том, что этот корабль — некогда сияющий золотом символ мощи протоссов — теперь был лишь тенью самого себя. Его корпус, покрытый шрамами от когтей Левиафанов и пробоинами от плазменных орудий, был заварен наспех, а кхалидные кристаллы, что питали его системы, тускнели, как звёзды, что падают в ночи.       Артанис, молодой Вершитель Айура, стоял перед главным визором, его фигура в золотой броне, некогда блистающей, теперь казалась призраком былого величия. Его плечи были напряжены, а руки сжаты в кулаки, кхалидные кристаллы на его доспехах едва мерцали, отражая усталость, что сковала его душу. Он был молод — слишком молод для бремени, что легло на его плечи, — но его голубые глаза, сияющие под маской, казались древними, как руины Антиоха. В них была боль, что выжгла его изнутри, и решимость, что держала его, как стальной стержень, несмотря на всё. Он смотрел в черноту космоса, где звёзды были не маяками надежды, а холодными свидетелями их поражения. Айур пал, — думал он, и эти слова, как нож, резали его разум. — Наш дом, наша Кхала, наш свет… всё потеряно. И всё же мы живём. Но ради чего?       — Вершитель, — голос техника, стоявшего у консоли, был хриплым, как будто он проглотил пепел их родного мира.        — Энергетическая матрица флота на семнадцати процентах. Мы теряем корабли-носители каждые несколько циклов. Наш лимит снабжения… он тает.       Артанис повернулся к нему, его движения были медленными, как будто каждый жест требовал усилий, которых у него почти не осталось. Техник, чья броня была покрыта сажей, а кристаллы на плечах мигали тревожным красным, смотрел на него с отчаянием, что было почти осязаемым. Семнадцать процентов, — подумал Артанис, и его разум заполнили образы: корабли, что гаснут один за другим, как свечи в бурю; беженцы, что ждут в трюмах, их глаза пусты, а голоса в Кхале смолкли; зилоты, что всё ещё сжимают свои клинки, хотя их руки дрожат от истощения. Мы не просто летим. Мы умираем в пути.       — Увеличьте подачу энергии к основным системам, — произнёс Артанис, его ментальный голос был твёрд, но в нём дрожала тень боли.       — Перенаправьте всё, что у нас есть, на варп-двигатели. Мы должны достичь Шакураса.       Техник кивнул, его пальцы забегали по консоли, но его движения были механическими, как у машины, что работает на последнем издыхании.       — Мы делаем всё возможное, Вершитель, — ответил он, его голос был слаб, как эхо в пустоте.        — Но матрица нестабильна. Если мы потеряем ещё один корабль-носитель…       — Мы не потеряем, — оборвал его Артанис, его голубые глаза вспыхнули, как молнии в ночи.        — Мы не можем позволить себе потерять. Наш народ… они верят в нас. В меня.       Он повернулся к визору, его взгляд снова утонул в черноте космоса. Они верят в меня, — подумал он, и эти слова были как клятва, что сжигала его изнутри. Он видел их — беженцев, что ждали в трюмах, их броня была разбита, их пси-связки оборваны, их глаза пусты, как звёзды, что гаснут в ночи. Он видел зилотов, чьи клинки всё ещё сияли, но их движения были медленными, как будто Кхала, что питала их силу, стала ядом. Он видел жриц, что молились в темноте, их голоса дрожали, как стекло, что вот-вот разобьётся. Я не подведу вас, — подумал он, и его кулаки сжались сильнее, кхалидные кристаллы на его броне вспыхнули, как последнее солнце Айура.       — Вершитель, — голос другого техника, женщины с оборванной пси-связкой, был едва слышен.        — Мы получили сигнал с «Тёмной Тени». Прелат Зератул запрашивает связь.       Артанис кивнул, его разум напрягся, как струна. Зератул. Тёмный Прелат, чья тень была как буря, что могла спасти или уничтожить их всех. Он знает Пустоту, — подумал Артанис, и его сердце сжалось от смеси надежды и страха.       — Но сможет ли он спасти нас от самих себя? Он активировал коммуникатор, и голограмма Зератула появилась перед ним, его фигура в тёмной броне растворялась в тенях, а зелёные кристаллы сияли, как звёзды в ночи.       — Зератул, — произнёс Артанис, его ментальный голос был твёрд, но в нём была тень усталости.       — Мы приближаемся к Шакурасу. Но наш флот… он на пределе.       Голограмма Зератула наклонила голову, его глаза, горящие зелёным огнём, смотрели прямо в душу Артаниса.       — Я вижу, юный Вершитель, — ответил он, его голос был как шёпот ветра в бездне, холодный, но полный мудрости.       — Шакурас ждёт вас. Но не ждите тёплого приёма. Ваш свет Кхалы здесь — чужак. Как и вы.       Артанис почувствовал, как его разум сжался от этих слов. Чужак, — подумал он, и боль Айура, его дома, его света, вспыхнула в его сознании, как рана, что не заживает. — Мы не чужаки, Зератул, — сказал он, его голос был твёрд, но в нём дрожала ярость.       — Мы — протоссы. Мы — ваш народ.       Зератул усмехнулся, его ментальный смех был как звон разбитого стекла.       — Народ? — переспросил он, и его глаза вспыхнули ярче.        — Народ, что изгнал нас за нашу веру? Народ, что называл нас еретиками? Добро пожаловать в изгнание, Артанис. Здесь, в тенях, вы узнаете, что значит быть протоссом.       Голограмма исчезла, оставив Артаниса в тишине, что была громче любого крика. Он посмотрел на визор, где в черноте космоса начал проступать Шакурас — тёмный мир, окутанный фиолетовым саваном сумерек, его два тусклых солнца были как глаза, что смотрят на них с холодным равнодушием. Мы умираем в пути, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как вызов судьбе.        — Но мы не умрём в тенях. «Око Айура» задрожал, его двигатели загудели, как сердце, что бьётся вопреки всему, и флот-призрак, последний осколок Айура, устремился к своему новому пристанищу — или к своей могиле. Мостик «Ока Айура» был погружён в полумрак, лишь тусклый свет кхалидных кристаллов, встроенных в стены, отбрасывал холодные блики на потрёпанные панели. Гул аварийных систем, как сердцебиение умирающего гиганта, смешивался с запахом озона и палёного металла, что въедался в броню, как память о погибшем мире. Артанис, Вершитель Айура, стоял неподвижно перед визором, его золотая броня, некогда сияющая, теперь была покрыта копотью и шрамами, как кожа воина, что пережил слишком много битв. Его голубые глаза, светящиеся под маской, были полны усталости, но в них горела искра решимости, что не давала ему сломаться. Космос за визором был пуст, чёрная бездна, где звёзды сияли, как холодные глаза судьбы, равнодушные к их страданиям. Шакурас близко, — подумал он, но эта мысль не приносила утешения. Но что мы найдём там? Новый дом или новую могилу?       Он закрыл глаза, его разум инстинктивно потянулся к Кхале, священной сети, что связывала протоссов, как нити света, сплетённые в единое целое. Когда-то Кхала была их сердцем, их душой, её голоса пели гимны единства, силы, надежды. Но теперь… там была пустота. Хуже, чем пустота. Это была фантомная боль, как будто кто-то вырвал его душу, оставив лишь эхо агонии, что кричало в его разуме. Артанис замер, его кристаллы на броне задрожали, как будто почувствовали эту рану. Кхала… где ты? — подумал он, и его разум погрузился в темноту, где вместо света и голосов его встретил хаос.       Образы нахлынули, как буря, рваные, резкие, как осколки разбитого стекла. Он увидел зилота, своего друга, — Ксавира, чья броня была пробита когтями гидралиска. Ксавир смотрел на него, его голубые глаза гасли, а кровь — или то, что у протоссов было вместо крови — текла из его рта, как жидкий свет. Он пытался что-то сказать, но его голос в Кхале оборвался, как струна, что лопнула под ударом. Артанис… — его имя было последним, что Ксавир успел передать, прежде чем его разум угас. Затем другой образ: жрица, молодая, с длинными пси-связками, что сияли, как звёзды. Она стояла в храме Антиоха, её руки были подняты в молитве, но зерглинг прыгнул на неё, его когти разорвали её грудь, и её крик, полный боли и ужаса, эхом отозвался в Кхале, как звон разбитого колокола. Артанис видел, как золотые шпили Айура, что веками тянулись к небу, рушились под натиском фиолетового моря крипа, что шипело, как живая чума, пожирающая всё, что он любил.       Его разум задрожал, как кристалл, что вот-вот расколется. Нет! — подумал он, и его кулаки сжались так сильно, что кхалидные кристаллы на его доспехах затрещали, испуская искры. Боль была невыносимой, как будто кто-то ампутировал его душу, но оставил фантомную конечность, что кричала в агонии. Он чувствовал эхо предсмертных криков миллионов — зилотов, жриц, детей, — что оборвались в один миг, когда Тассадар пожертвовал собой, чтобы уничтожить Сверхразум. Тассадар… — его имя вспыхнуло в разуме Артаниса, как молния, что разрывает ночь. Ты спас нас. Но почему это не кажется победой?       Он резко открыл глаза, его дыхание было тяжёлым, как будто он вынырнул из глубин тёмного океана. Техники на мостике замерли, их взгляды были полны тревоги, но никто не осмелился заговорить. Они чувствовали его боль, даже без Кхалы, — она была в воздухе, в их глазах, в тишине, что была громче любого крика. Артанис повернулся к ним, его голубые глаза вспыхнули, как звёзды, что сияют перед тем, как угаснуть.       — Вершитель, — голос техника, женщины с оборванной пси-связкой, был слаб, как шёпот ветра.       — Мы… мы потеряли ещё один корабль-носитель. «Свет Антиоха»… его матрица отключилась. Они… они не ответили на сигнал.       Артанис почувствовал, как его сердце — или то, что у протоссов было вместо сердца — сжалось, как будто его сдавила невидимая рука. Ещё один корабль, — подумал он, и образы беженцев, что были на борту, вспыхнули в его разуме: дети, что цеплялись за своих матерей, зилоты, что стояли на страже, несмотря на раны, техники, что до последнего пытались спасти корабль. Сколько ещё мы потеряем? Он сжал кулаки, его кристаллы вспыхнули ярче, как вызов судьбе.       — Передайте остальным кораблям, — произнёс он, его ментальный голос был твёрд, но в нём дрожала боль.       — Увеличьте синхронизацию матриц. Мы не можем позволить флоту развалиться. Шакурас — наш единственный шанс.       Техник кивнула, её пальцы задрожали, когда она начала вводить команды в консоль.       — Да, Вершитель, — ответила она, но её голос был полон сомнения.       — Но если мы перенаправим всю энергию… системы жизнеобеспечения в трюмах…       — Я знаю, — оборвал её Артанис, его голос был как сталь, что не гнётся.        — Мы сделаем, что должны. За Айур. За наш народ.       Он повернулся к визору, где чернота космоса всё ещё сияла холодными звёздами. Кхала молчит, — подумал он, и его разум снова потянулся к пустоте, как будто надеясь услышать хоть один голос, хоть одно эхо. Но там была лишь боль, как крик, что застыл в ночи. Он видел их — миллионы, что погибли, их лица, их голоса, их свет, что угас в фиолетовом море крипа. Я не подведу вас, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки тьме. «Око Айура» гудело, его двигатели боролись за каждый цикл, а флот-призрак, последний осколок их мира, летел к Шакурасу, где ждали либо спасение, либо новая война. Мостик «Ока Айура» был окутан полумраком, лишь слабое сияние кхалидных кристаллов, встроенных в стены, отбрасывало призрачные тени на израненный металл. Гул двигателей, низкий и надрывный, как стон умирающего зверя, смешивался с запахом озона и горелой проводки, что въедался в броню, как память о потерянном Айуре. Артанис, молодой Вершитель, стоял перед главным визором, его золотая броня, некогда сияющая, как солнце, теперь была тусклой, покрытой копотью и шрамами от когтей Левиафанов. Его голубые глаза, горящие под маской, были полны усталости, но в них тлела искра, что не давала ему сломаться. Космос за визором был холодной бездной, где звёзды сияли, как равнодушные свидетели их агонии. Мы почти у цели, — подумал он, но его разум всё ещё дрожал от эха Кхалы, от криков миллионов, что затихли в момент гибели их мира. Шакурас… будет ли он нашим спасением? Или нашей могилой?       — Вершитель, — голос техника, мужчины с потускневшими кристаллами на плечах, был хриплым, как будто он проглотил пепел их прошлого.       — Мы входим в орбитальный коридор Шакураса. Сканеры фиксируют планету. Изображение… сейчас будет на визоре.       Артанис кивнул, его движения были медленными, как будто каждый жест требовал сил, которых у него почти не осталось. Он повернулся к визору, и его сердце — или то, что у протоссов было вместо сердца — сжалось, когда тьма космоса расступилась, и перед ним появился Шакурас. Это был не сияющий золотой шар, как Айур, чьи поля и храмы пели гимны Кхалы. Это была сфера цвета ушиба, окутанная фиолетовым саваном сумерек, как будто само мироздание скорбело над ней. Два тусклых солнца, одно восходящее, другое садящееся, обрекали мир на вечную полутьму, их слабый свет едва пробивался сквозь плотные облака, что вились, как призраки. Из теней на поверхности проступали контуры гигантских, нечеловеческих структур — наследие Зел-Нага, чьи силуэты были как кости древнего бога, погребённого в чёрном песке. Это не дом, — подумал Артанис, и его разум сжался от этой мысли. Это последнее пристанище.       — Великая Кхала… — прошептала женщина-техник, её голос дрожал, как стекло, готовое треснуть. Она стояла у консоли, её пси-связки, оборванные в бою, свисали, как мёртвые лианы, а её глаза, светящиеся голубым, были полны ужаса.       — Это Шакурас? Это… всё, что у нас осталось?       Артанис повернулся к ней, его взгляд был твёрд, но в нём мелькнула тень боли.       — Это не Айур, — сказал он, его ментальный голос был как сталь, но в нём дрожала скорбь.       — Но это место, где мы можем выжить. Где наш народ может найти надежду.       — Надежду? — голос техника-мужчины был резким, почти обвиняющим. Он шагнул вперёд, его кристаллы мигали тревожным красным.       — Вершитель, мы потеряли Айур. Кхала молчит. Наши братья и сёстры умирают в трюмах, а корабли гаснут, как звёзды. Какой надежды вы ждёте в этом… — он махнул рукой в сторону визора, — …этом могильнике?       Артанис почувствовал, как ярость вспыхнула в его разуме, но он подавил её, как огонь, что может сжечь всё вокруг. Он прав, — подумал он, и эта мысль была как яд, что тек по его венам. Мы — тени самих себя. Но я не позволю нам стать пеплом. Он шагнул к технику, его броня загудела, как буря, что собирается перед ударом.       — Мы протоссы, — произнёс он, его голос был как гимн, что разрывает тьму.       — Мы пережили падение Айура. Мы пережили гнев Роя. Мы пережили молчание Кхалы. Шакурас — не могильник. Это поле боя, где мы будем сражаться за наше будущее. И я не позволю вам забыть, кто мы есть.       Техник опустил взгляд, его кристаллы потускнели, как будто он устыдился своей вспышки.       — Простите, Вершитель, — пробормотал он, его голос был слаб, как эхо.       — Я… я просто устал.       — Мы все устали, — ответил Артанис, его голос смягчился, но в нём всё ещё была сталь.       — Но усталость не сломает нас. Мы найдём путь. За Айур. За Тассадара.       Имя Тассадара было как удар, что отозвался в разумах всех на мостике. Техники замерли, их глаза вспыхнули, как будто память о его жертве зажгла в них искру. Тассадар, — подумал Артанис, и его разум наполнился образом Вершителя, чья броня горела голубым и зелёным огнём, когда он направил «Гантритор» на Сверхразум. Ты дал нам шанс. Я не позволю ему угаснуть. Он повернулся к визору, где Шакурас медленно вращался, его тёмная поверхность была как зеркало, что отражало их потери. Гигантские структуры Зел-Нага, чьи контуры проступали в тенях, были как предупреждение — или как обещание. Они были нечеловеческими, чуждыми, их края резали глаз, как лезвия, а их масштаб заставлял чувствовать себя ничтожным. Кто вы были, Зел-Нага? — подумал Артанис. И что вы оставили нам в этом мёртвом мире?       — Подготовьте флот к посадке, — приказал он, его голос был твёрд, как кристалл.       — Свяжитесь с Неразимами. Мы идём домой.       Техники кивнули, их пальцы забегали по консолям, но их движения были медленными, как будто они боялись того, что ждёт их на поверхности. «Око Айура» загудело, его двигатели напряглись, как зверь, что готовится к прыжку. Шакурас приближался, его фиолетовый саван становился всё чётче, а тени на его поверхности шевелились, как живые. Артанис смотрел на планету, его кулаки сжались, а кристаллы на его броне вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки ночи. Это не дом, — подумал он, и его разум сжался от этой истины. Но это всё, что у нас есть. Флот-призрак, последний осколок Айура, устремился к Шакурасу, в вечную ночь, где ждали либо спасение, либо новая война.       От лица Зератула Тьма была союзником Зератула, её холодные объятия были роднее, чем свет, что когда-то сиял на Айуре. На мостике его корабля-невидимки «Лезвие Тени» царила абсолютная чернота, как будто само мироздание решило спрятаться от света. Панели корабля, сотканные из сплавов, что поглощали любой луч, делали его призраком среди звёзд — невидимым, неуловимым, как тень, что скользит по краю ножа. Зератул стоял в центре мостика, его фигура в тёмной броне растворялась в сумраке, и только его глаза, горящие зелёным огнём Пустоты, сияли, как звёзды, что бросают вызов ночи. Его клинок Пустоты, закреплённый на запястье, гудел, как живое существо, что чувствует приближение бури. Через обзорный экран он видел флот Айура — или то, что от него осталось: искры света, что гасли одна за другой, израненные корабли, чьи корпуса были покрыты шрамами, как тела воинов, что пережили бойню. Они пришли, — подумал он, и его разум наполнила горькая ирония. Гордые дети Кхалы, сломленные и униженные, ищут убежища у тех, кого они изгнали как еретиков. Судьба любит жестокие шутки.       Шакурас вращался внизу, его фиолетовый саван сумерек был как покров, что скрывал раны мира. Два тусклых солнца, одно восходящее, другое садящееся, заливали планету холодным светом, что не грел, а лишь подчёркивал её чуждость. Гигантские структуры Зел-Нага, что проступали из теней, были как кости древнего бога, что умер, но всё ещё шепчет свои тайны. Зератул смотрел на флот Айура, и его разум наполнился воспоминаниями — изгнание Неразимов, их бегство в эту вечную ночь, их клятва выжить, несмотря на ненависть тех, кто называл себя светом. Вы отвергли нас, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули ярче, как зелёное пламя, что горит в ночи. А теперь вы стоите на пороге нашего дома, прося милости. Какой же горький дар приносит время.       — Прелат, — голос одного из его Тёмных Тамплиеров, женщины по имени Селарис, был мягким, но в нём была сталь. Она стояла у консоли, её тёмная броня сливалась с тенями, а зелёные кристаллы на её плечах пульсировали, как сердце.       — Флот Айура вошёл в орбитальный коридор. Их корабли… они едва держатся. Сканеры показывают множественные повреждения. Они потеряли ещё один корабль-носитель.       Зератул кивнул, его взгляд не отрывался от визора. Ещё один, — подумал он, и образы беженцев, что были на борту, вспыхнули в его разуме: зилоты, чьи клинки потускнели, жрицы, чьи молитвы смолкли, дети, чьи глаза видели только войну. Вы принесли свою боль с собой. И, возможно, свою чуму. Он чувствовал тень, что следовала за флотом, — не просто отчаяние, но что-то более тёмное, более древнее, как эхо Амона, чья воля всё ещё шептала в тенях его разума.       — Передайте им координаты для посадки, — произнёс он, его ментальный голос был как шёпот ветра в бездне, холодный, но полный мудрости.       — Долина Ксенолитов. Там их встретят наши патрули.       Селарис кивнула, её пальцы забегали по консоли, но её взгляд был полон сомнения.       — Прелат, — сказала она, её голос был осторожным, как будто она боялась нарушить тишину.       — Они… они не доверяют нам. Алдарис уже связался с Матриархом. Его слова были… резкими. Он назвал нас еретиками, даже сейчас.       Зератул усмехнулся, его ментальный смех был как звон разбитого стекла. Алдарис, — подумал он, и его разум наполнился образом Судьи Конклава, чья золотая броня сияла высокомерием, а глаза были полны ненависти. Ты привёл свой народ к гибели своей слепой верой. И всё же ты смеешь судить нас? Он повернулся к Селарис, его зелёные глаза вспыхнули, как молнии в ночи.       — Пусть говорит, — ответил он, его голос был спокойным, но в нём была сталь. — Его слова — это ветер, что дует в пустоте. Они ничего не изменят. Мы — Неразимы, Селарис. Мы выжили в изгнании. Мы выжили в тенях. И мы выживем снова.       Селарис кивнула, её кристаллы вспыхнули, как будто его слова зажгли в ней искру.       — А что, если они принесли с собой войну? — спросила она, её голос был мягким, но в нём была тень страха.       — Рой… он не отпустит их так легко.       Зератул посмотрел на визор, где флот Айура, как стая раненых зверей, медленно приближался к Шакурасу. Он чувствовал тень, что следовала за ними, — не просто Рой, но что-то большее, что-то, что шептало в Пустоте, как голос, что был старше звёзд. Амон, — подумал он, и его клинок Пустоты загудел, как буря, что готова разорвать мироздание. Твоя тень всё ещё здесь. Но я найду тебя. Он видел Керриган, Королеву Клинков, чьи когти блестели, как кинжалы, и чья воля была как буря, что сметает миры. Он знал, что она не остановится, и что её Рой, освобождённый от Сверхразума, был теперь её мечом.       — Если они принесли войну, — произнёс он, его голос был как клятва, что связывает века.       — Мы будем сражаться. Как всегда сражались. В тенях. В Пустоте. И мы победим.       Он повернулся к визору, где Шакурас вращался, его тёмная поверхность была как зеркало, что отражало их судьбу. Структуры Зел-Нага, что проступали из чёрного песка, были как предупреждение, как обещание новой битвы. Они пришли к нам, сломленные и униженные, — подумал он, и его зелёные глаза вспыхнули, как звёзды, что сияют в ночи. Но мы — Неразимы. И мы не сломаемся. «Лезвие Тени» загудело, его системы ожили, как зверь, что готов к охоте, и Зератул, Тёмный Прелат, шагнул в тень, готовый встретить флот Айура — и ту войну, что следовала за ним.       От лица Артаниса Шакурас встретил их холодом, что пробирал до костей, и тишиной, что была тяжелее любого крика. Долина Ксенолитов, куда флот Айура опустился, словно раненый зверь, была чуждой, как кошмар, сотканный из теней. Чёрный песок, мелкий и острый, как стеклянная пыль, хрустел под ногами, а гигантские ксенолиты — монолитные структуры Зел-Нага — торчали из земли, словно рёбра мёртвого бога, что умер задолго до рождения звёзд. Их изогнутые, нечеловеческие формы отбрасывали длинные тени, что шевелились в тусклом свете двух солнц, одно из которых едва поднималось, а другое тонуло за горизонтом, обрекая мир на вечную полутьму. Воздух был разреженным, холодным, с привкусом металла и чего-то древнего, как будто сама планета дышала памятью о тех, кто создал её. Артанис, Вершитель Айура, спустился по трапу «Ока Айура», его золотая броня, потускневшая от битв, казалась чужеродной в этом мире теней. Его голубые глаза, сияющие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, что сжигала его изнутри. Это не Айур, — подумал он, и его разум сжался от этой истины. Но это всё, что у нас есть.       Корабли флота, израненные и дымящиеся, садились один за другим, их двигатели ревели, как звери, что борются за последний вдох. «Око Айура» приземлилось первым, его корпус, покрытый шрамами от когтей Левиафанов, дрожал, как будто скорбел о своём падении. За ним следовали другие — корабли-носители, чьи кхалидные кристаллы мигали, как угасающие звёзды, и разведчики, чьи крылья были изломаны, как кости. Беженцы выходили из трюмов, их шаги были тяжёлыми, как будто каждый из них нёс на плечах пепел Айура. Это не была армия. Это была толпа выживших в катастрофе, их броня была разбита, их клинки потускнели, а глаза, светящиеся голубым, были пусты, как звёзды, что давно погасли. Артанис смотрел на них, и его сердце сжималось от боли. Мы были светом Кхалы, — подумал он. А теперь мы — тени, что бредут в ночи.       Камера его разума задержалась на деталях, что резали душу острее любого клинка. Зилот, чья правая рука была оторвана в бою, шёл, поддерживаемый товарищем, его броня была покрыта засохшей кровью — или тем, что у протоссов текло вместо крови, — жидким светом, что теперь тускнел, как угасающий огонь. Жрица, молодая, с оборванными пси-связками, что свисали с её головы, как мёртвые лианы, опиралась на посох, её глаза были пусты, а из ран на её связках сочилась голубая энергия, что капала на чёрный песок, шипя, как кислота. Дети, слишком юные, чтобы держать клинок, цеплялись за старших, их лица были покрыты сажей, а глаза, что никогда не видели ничего, кроме войны, смотрели в пустоту, как будто искали ответы, которых не существовало. Великая Кхала, что мы стали? — подумал Артанис, и его кулаки сжались, кхалидные кристаллы на его броне вспыхнули, как голубое пламя, что борется с тьмой.       — Вершитель, — голос одного из зилотов, стоявшего неподалёку, был хриплым, как будто его разум был так же изранен, как его тело. Его броня была пробита, а один из кристаллов на его плече треснул, испуская искры.        — Мы… мы на месте. Но где Неразимы? Они обещали встретить нас.       Артанис повернулся к нему, его взгляд был твёрд, но в нём мелькнула тень сомнения. Зератул, — подумал он, и образ Тёмного Прелата, чьи зелёные глаза горели, как звёзды в ночи, вспыхнул в его разуме. Ты сказал, что Шакурас ждёт нас. Но что ты скрываешь? Он чувствовал, что Неразимы наблюдают за ними из теней, их присутствие было как шёпот в Пустоте, холодный и неуловимый.       — Они придут, — ответил Артанис, его ментальный голос был как сталь, что не гнётся.       — Неразимы — наши братья, несмотря на всё. Они не оставят нас.       Зилот кивнул, но его глаза были полны сомнения.       — Братья, — пробормотал он, его голос был едва слышен.       — Они отвергли Кхалу. Они отвергли нас. Как мы можем доверять им?       Артанис почувствовал, как ярость вспыхнула в его разуме, но он подавил её, как огонь, что может сжечь всё вокруг. Он прав, — подумал он, и эта мысль была как яд, что тек по его венам. Неразимы — изгнанники, как и мы теперь. Но их тьма… она пугает меня. Он шагнул вперёд, его броня загудела, как буря, что собирается перед ударом.       — Мы доверяем им, потому что у нас нет выбора, — сказал он, его голос был твёрд, но в нём дрожала боль.       — Мы потеряли Айур. Мы потеряли Кхалу. Но мы не потеряли себя. Мы — протоссы. И мы будем сражаться вместе, как один народ.       Зилот опустил взгляд, его кристаллы потускнели, как будто он устыдился своей вспышки.       — Да, Вершитель, — ответил он, его голос был слаб, как эхо.        — За Айур.       — За Айур, — повторил Артанис, и это имя было как клятва, что связывала их всех. Он повернулся к долине, где чёрный песок кружился в холодном ветре, а ксенолиты Зел-Нага возвышались, как надгробия. Беженцы продолжали выходить из кораблей, их шаги были медленными, как будто каждый из них нёс на плечах пепел их мира. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал Артанис, и его разум наполнился образом Вершителя, чья жертва сожгла Сверхразум, но оставила их в этой пустоте. Я не позволю ему угаснуть. Он посмотрел на горизонт, где тени Шакураса шевелились, как живые, и почувствовал холод, что был не от воздуха, а от предчувствия. Неразимы были где-то там, в тенях, и с ними — ответы, что могли спасти их… или уничтожить. Это не дом, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки ночи. Но это поле боя. И мы будем сражаться. Долина Ксенолитов была как открытая рана, чёрный песок под ногами хрустел, словно кости, а гигантские монолиты Зел-Нага, торчащие из земли, отбрасывали длинные тени, что казались живыми в тусклом свете двух умирающих солнц Шакураса. Холодный ветер, пропитанный металлическим привкусом, кружил пыль, как призраки, что не находят покоя. Артанис, Вершитель Айура, спускался по трапу «Ока Айура», его золотая броня, покрытая шрамами и копотью, скрипела с каждым шагом, как будто скорбела о своём былом величии. Его голубые глаза, сияющие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Вокруг него расстилалась толпа беженцев — тысячи протоссов, их броня была разбита, кхалидные кристаллы тускнели, а лица, скрытые под масками, были пусты, как звёзды, что гаснут в ночи. Но тишина… тишина была громче любого крика. Она была как нож, что резал душу, как эхо Кхалы, что смолкла, оставив лишь пустоту. Мы потеряли всё, — подумал Артанис, и его разум сжался от этой истины. Но почему я чувствую, что потерял даже больше?       Тысячи протоссов окружали его — зилоты, чьи клинки висели на поясах, как мёртвый груз; жрицы, чьи пси-связки свисали, оборванные, как нити разорванного гобелена; дети, чьи глаза, светящиеся голубым, были полны страха, что был старше их самих. Они стояли на чёрном песке, их шаги были медленными, как будто каждый из них нёс на плечах пепел Айура. Но никто не говорил. Никто не тянулся к Кхале, священной сети, что когда-то связывала их разумы, как свет, что сплетает звёзды. Они разучились говорить мыслями, боясь услышать эхо смерти — крики тех, кто пал под когтями Роя, вопли тех, кто растворился в огне Тассадара. Они смотрели друг на друга, как чужие, их глаза были пусты, как зеркала, что не отражают ничего, кроме тьмы. Это не просто раскол с домом, — подумал Артанис, и его кулаки сжались, кхалидные кристаллы на его броне вспыхнули, как голубое пламя, что борется с ночью. Это раскол с самой сутью нашей расы.       Он остановился, его броня загудела, как буря, что собирается перед ударом. Толпа перед ним расступилась, их движения были медленными, как будто они боялись нарушить эту тишину. Артанис смотрел на них, и его разум наполнился образами: золотые шпили Айура, что рушились под натиском крипа; храмы, что пылали, как факелы; зилоты, что падали, их клинки сияли до последнего вздоха. Мы были едины, — подумал он, и боль, как нож, вонзилась в его душу. А теперь мы — тени, что бродят в чужом мире. Он видел зилота, чья рука была оторвана, его броня была покрыта засохшей кровью, что текла, как жидкий свет. Он видел жрицу, чьи пси-связки кровоточили голубой энергией, её лицо было маской боли. Он видел ребёнка, что цеплялся за мать, его глаза были пусты, как будто война выжгла в них всё, кроме страха. Великая Кхала, что мы сделали, чтобы заслужить это?       — Вершитель, — голос одного из зилотов, стоявшего ближе всех, был хриплым, как будто его разум был так же изранен, как его тело. Его броня была пробита, а кристаллы на плечах мигали тревожным красным.       — Где Неразимы? Они должны были встретить нас. Или они уже отвергли нас, как отвергли Кхалу?       Артанис повернулся к нему, его взгляд был твёрд, но в нём мелькнула тень сомнения. Неразимы, — подумал он, и образ Зератула, чьи зелёные глаза горели, как звёзды в ночи, вспыхнул в его разуме. Вы — наши братья, но ваши тени пугают нас. Он чувствовал их присутствие, где-то в тенях ксенолитов, их ауры были как шёпот в Пустоте, холодный и неуловимый. Зератул, ты обещал нам убежище. Но что ты скрываешь?       — Они придут, — ответил Артанис, его ментальный голос был как сталь, что не гнётся.       — Неразимы — протоссы, как и мы. Их Пустота отличается от нашей Кхалы, но их сердца бьются за тот же народ. Мы будем едины.       Зилот посмотрел на него, его глаза вспыхнули, но в них была не надежда, а гнев.       — Едины? — переспросил он, его голос был как удар хлыста. — Они отвергли Кхалу. Они отвергли нас. Они — еретики, Вершитель. Как мы можем доверять тем, кто живёт в тенях?       Артанис почувствовал, как ярость вспыхнула в его разуме, как огонь, что может сжечь всё вокруг. Он прав, — подумал он, и эта мысль была как яд, что тек по его венам. Неразимы отвергли нас. Но мы — те, кто потерял всё. Мы — изгнанники теперь. Он шагнул к зилоту, его броня загудела, как буря, что готова разразиться.       — Мы доверяем им, потому что мы должны, — произнёс он, его голос был твёрд, но в нём дрожала боль.       — Кхала молчит, но мы всё ещё протоссы. Мы потеряли Айур, но не потеряли себя. Неразимы — наша последняя надежда. И я не позволю нам стать чужими друг для друга.       Зилот опустил взгляд, его кристаллы потускнели, как будто его гнев угас под тяжестью слов Артаниса.       — Простите, Вершитель, — пробормотал он, его голос был слаб, как эхо.        — Я… я просто хочу, чтобы мы снова были целыми.       — Мы будем, — ответил Артанис, его голос смягчился, но в нём всё ещё была сталь.       — За Айур. За Тассадара. За всех нас.       Имя Тассадара было как молния, что разрезала тишину. Толпа вокруг зашевелилась, их глаза вспыхнули, как будто память о его жертве зажгла в них искру. Тассадар, — подумал Артанис, и его разум наполнился образом Вершителя, чья броня горела голубым и зелёным огнём, когда он направил «Гантритор» на Сверхразум. Ты дал нам шанс. Я не позволю ему угаснуть. Он посмотрел на долину, где чёрный песок кружился в холодном ветре, а ксенолиты Зел-Нага возвышались, как надгробия. Тишина была громче крика, но в ней была сила — сила тех, кто выжил, несмотря на всё. Мы — протоссы, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки ночи. И мы будем сражаться. Где-то в тенях, за ксенолитами, он чувствовал присутствие Неразимов, их ауры были как шёпот в Пустоте, и он знал, что их встреча изменит всё — или уничтожит их.

Подглава 2: Холодный приём

Талематрос, столица Неразимов, был городом, сотканным из теней, где свет казался чужаком, а тьма — вечным хозяином. Никакого сияющего золота Айура, никаких храмов, чьи шпили пели гимны Кхале под лучами солнца. Здесь архитектура была холодной, как могильный камень, выкованная из тёмного, почти чёрного металла и обсидианового камня, что поглощал свет, как бездна. Здания тянулись к тусклым солнцам Шакураса, словно клинки, что жаждут пронзить небо, их края были острыми, как лезвия, а их формы — чуждыми, как будто их создали не протоссы, а призраки Зел-Нага. Тени, что вились между башнями, казались живыми, шептались в разреженном воздухе, пропитанном холодом и металлическим привкусом. Улицы, узкие и извилистые, были как лабиринт, где каждый поворот скрывал опасность, а свет двух умирающих солнц, едва пробивающийся сквозь фиолетовый саван облаков, отбрасывал длинные, зловещие тени, что двигались, как хищники. Это не Айур, — подумал Артанис, шагая во главе делегации, его золотая броня, потускневшая от битв, казалась здесь чужеродной, как звезда, что упала в бездну. Это город теней, где свет Кхалы — лишь воспоминание.       Делегация протоссов Айура двигалась по главной артерии Талематроса, их шаги гулко отдавались по чёрному камню, как эхо в пустом храме. Артанис, Вершитель Айура, шёл впереди, его голубые глаза, сияющие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, что сжигала его изнутри. Рядом с ним шагал Судья Алдарис, его золотая броня, украшенная рунами Конклава, всё ещё сияла высокомерием, несмотря на шрамы и трещины. Его пси-связки, длинные и горделивые, дрожали, как будто чувствовали чуждость этого мира. Позади них следовали зилоты и жрицы, их броня была разбита, а кристаллы мигали тревожным красным, как угасающие звёзды. Они шли молча, их разумы не касались Кхалы, боясь услышать эхо смерти, что всё ещё звенело в их душах. Мы — изгнанники в изгнании, — подумал Артанис, и его кулаки сжались, кхалидные кристаллы на его броне вспыхнули, как голубое пламя, что борется с тьмой. Но мы не сломаемся.       Талематрос был жив, но его жизнь была чужой. Тёмные Тамплиеры, воины Неразимов, наблюдали за делегацией из теней, их фигуры, закутанные в тёмные плащи, растворялись в сумраке, и только зелёные кристаллы на их броне выдавали их присутствие, сияя, как глаза хищников. Они не говорили, не приветствовали, их ауры были как шёпот в Пустоте, холодный и неуловимый. Артанис чувствовал их взгляды, их недоверие, их презрение, и это резало его душу острее любого клинка. Они смотрят на нас, как на чужаков, — подумал он, и образ Зератула, чьи зелёные глаза горели мудростью и иронией, вспыхнул в его разуме. Но мы — один народ. Мы должны быть едины.       — Это место… — голос Алдариса, резкий и полный яда, разрезал тишину, как клинок. Его пси-связки задрожали, как будто он сдерживал бурю.        — Это место — оскорбление Кхале. Эти тени, эти… еретические структуры. Они отвергли свет, и теперь мы вынуждены просить милости у тех, кто предал нас?       Артанис повернулся к нему, его голубые глаза вспыхнули, как молнии в ночи. Алдарис, — подумал он, и его разум наполнился гневом, что был как огонь, готовый сжечь всё вокруг. Твоя гордость погубила Айур. Не позволь ей погубить нас здесь. Он шагнул ближе, его броня загудела, как буря, что собирается перед ударом.       — Судья, — произнёс он, его ментальный голос был твёрд, как сталь, но в нём дрожала боль.       — Мы потеряли Айур. Кхала молчит. Мы — изгнанники, как и они. Если мы хотим выжить, мы должны забыть старые обиды. Неразимы — наши братья, и этот город — их дом. Мы здесь гости, а не хозяева.       Алдарис повернулся к нему, его глаза, горящие голубым, были полны презрения.       — Гости? — переспросил он, его голос был как удар хлыста.       — Мы — дети Кхалы, Артанис. Мы — свет, что сияет в ночи. А они — тени, что отвергли всё, за что мы сражались. Как ты можешь просить меня склониться перед еретиками?       Артанис почувствовал, как ярость вспыхнула в его разуме, но он подавил её, как огонь, что может уничтожить всё. Он не видит, — подумал он, и его сердце сжалось от этой истины. Он не видит, что мы уже сломлены. Что Кхала — лишь эхо. Он шагнул ещё ближе, его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки тьме.       — Мы склонимся не перед ними, а перед необходимостью, — сказал он, его голос был твёрд, но в нём была боль.       — Мы потеряли всё, Алдарис. Но мы не потеряли себя. Если мы хотим вернуть Айур, если мы хотим вернуть Кхалу, мы должны быть едины. Даже с теми, кого ты называешь еретиками.       Алдарис замер, его пси-связки задрожали, как будто его разум боролся с самим собой.       — Ты молод, Вершитель, — наконец произнёс он, его голос был холодным, как тени Талематроса.       — Но твоя вера в единство… она может стать нашей гибелью.       Артанис не ответил, его взгляд вернулся к городу. Талематрос окружал их, его башни, острые, как клинки, тянулись к небу, а тени шевелились, как живые, скрывая Неразимов, что наблюдали за ними. Он чувствовал их присутствие, их ауры, что были как шёпот в Пустоте, и знал, что их встреча с Матриархом Рашагал и Зератулом будет не просто переговорами — это будет битвой за их будущее. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он, и его разум наполнился образом Вершителя, чья жертва сожгла Сверхразум, но оставила их в этой пустоте. Я не позволю ему угаснуть. Он шагнул вперёд, его броня загудела, как буря, что готова разразиться, и делегация двинулась дальше, в сердце города теней, где ждали либо спасение, либо новая война. Тронный зал Талематроса был как сердце тьмы, выкованное из чёрного камня и теней. Высокие своды, словно кости древнего зверя, уходили ввысь, теряясь в сумраке, где свет двух тусклых солнц Шакураса едва пробивался сквозь узкие, как лезвия, окна. Стены, покрытые резьбой Зел-Нага, пульсировали слабым зелёным сиянием, как будто сам город дышал, храня тайны, что были старше звёзд. Пол, гладкий и холодный, отражал шаги делегации Айура, как зеркало, что ловит их усталость и отчаяние. Воздух был пропитан металлическим привкусом и чем-то ещё — древним, неуловимым, как шёпот Пустоты. Артанис, Вершитель Айура, шёл во главе делегации, его золотая броня, потускневшая от битв, казалась здесь чужеродной, как луч света в бездне. Его голубые глаза, сияющие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Рядом шагал Судья Алдарис, его броня, украшенная рунами Конклава, всё ещё сияла высокомерием, а длинные пси-связки дрожали, как будто сдерживали бурю. Это не дом, — подумал Артанис, и его разум сжался от этой истины. Но это всё, что у нас осталось.       В центре зала, на возвышении, стояла Матриарх Рашагал, древняя, как само время. Её тело было хрупким, почти прозрачным, её тёмные одежды, украшенные зелёными кристаллами, струились, как тени. Но её ментальное присутствие было океаном спокойной мощи, что заполняло зал, как прилив, что может сокрушить горы. Её глаза, горящие мягким зелёным светом, смотрели на пришельцев с мудростью, что была старше их мира. Рядом с ней стоял Зератул, Тёмный Прелат, его фигура в тёмной броне растворялась в сумраке, и только зелёные кристаллы на его плечах сияли, как звёзды в ночи. Его клинок Пустоты, закреплённый на запястье, гудел, как живое существо, что чует бурю. Неразимы, стоявшие вдоль стен, были как тени, их тёмные плащи сливались с мраком, а зелёные глаза смотрели на делегацию без враждебности, но с холодной отстранённостью, как будто они изучали чужаков, вторгшихся в их мир. Они не доверяют нам, — подумал Артанис, и его сердце сжалось от этой правды. И мы не доверяем им. Но мы должны быть едины.       — Дети Кхалы, — голос Рашагал был как шёпот ветра в Пустоте, мягкий, но пронизывающий, как лезвие.        — Вы пришли в Талематрос, в наш дом. Но что привело вас сюда? Гордость или отчаяние? Артанис шагнул вперёд, его броня загудела, как буря, что собирается перед ударом. Она видит нас насквозь, — подумал он, и его разум наполнился образом Айура — золотых храмов, что рушились под натиском крипа, и криков, что смолкли в Кхале. Он чувствовал взгляды Неразимов, их ауры, что были как тени, что шепчут о предательстве, и знал, что каждое его слово будет взвешено, как клинок на весах судьбы.       — Матриарх Рашагал, — произнёс он, его ментальный голос был твёрд, как сталь, но в нём дрожала боль.       — Мы пришли не из гордости, но из необходимости. Айур пал. Кхала молчит. Мы — беженцы, ищущие убежища. Но мы — протоссы, как и вы. Мы просим вашего дома, чтобы восстановить силы. Чтобы сражаться за наше будущее. Вместе.       Рашагал наклонила голову, её зелёные глаза вспыхнули, как звёзды, что сияют в ночи.       — Вместе, — повторила она, и её голос был как эхо, что разносится в бездне.       — Но единство требует доверия, Вершитель. А ваш народ… он отверг нас, назвал еретиками. Как мы можем доверять тем, кто отверг Пустоту?       Прежде чем Артанис успел ответить, Алдарис шагнул вперёд, его пси-связки задрожали, как струны, что готовы лопнуть. — Мы пришли к вам, отступники, по воле судьбы, а не по нашему выбору, — его ментальный голос был полон яда, как кислота, что разъедает металл.       — Кхала — свет, что ведёт нас. Ваша Пустота — тьма, что ослепляет. Вы ждёте, что мы склонимся перед вашим еретическим путём?       Зал замер, как будто воздух стал стеклом, готовым треснуть. Неразимы вдоль стен напряглись, их клинки Пустоты загудели, как рой, что ждёт команды. Зератул повернулся к Алдарису, его зелёные глаза вспыхнули, как молнии в ночи, но его голос был спокоен, как шёпот ветра перед бурей.        — Судья, — произнёс он, и его слова были как лезвие, что режет медленно, но глубоко.        — Твой свет привёл Айур к гибели. Твоя Кхала смолкла. А мы, еретики, стоим здесь, в нашем доме, что выжил в тенях. Подумай, прежде чем говорить о тьме.       Артанис почувствовал, как ярость вспыхнула в его разуме, как огонь, что может сжечь всё вокруг. Алдарис, твоя гордость разорвёт нас на части, — подумал он, и его кулаки сжались, кхалидные кристаллы на его броне вспыхнули, как голубое пламя, что борется с тьмой. Он шагнул между Алдарисом и Зератулом, его взгляд был твёрд, как кристалл, что не расколется.       — Довольно, — сказал он, его голос был как гимн, что разрывает тишину.        — Мы потеряли Айур. Мы потеряли Кхалу. Но мы не потеряли себя. Матриарх Рашагал, Прелат Зератул, мы пришли к вам не как враги, а как братья. Мы просим вашего убежища, вашей силы. Мы будем сражаться вместе, как один народ, или мы все падём поодиночке.       Рашагал посмотрела на него, её зелёные глаза были как океан, что скрывает бурю.       — Ты говоришь о единстве, Вершитель, — сказала она, её голос был мягким, но в нём была сталь.       — Но единство — это не слова. Это выбор. И этот выбор будет испытан. Шакурас — не Айур. Здесь тени живые, и они не прощают слабости.       Артанис кивнул, его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки ночи. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он, и его разум наполнился образом Вершителя, чья жертва сожгла Сверхразум, но оставила их в этой пустоте. Я не позволю ему угаснуть. Он чувствовал взгляды Неразимов, их ауры, что были как шёпот в Пустоте, и знал, что этот зал — не просто место встречи, а поле боя, где решается их судьба. Талематрос окружал их, его тени шевелились, как живые, и Артанис понимал, что их единство будет куплено кровью — или потеряно навсегда.       От лица Зератула Тронный зал Талематроса был как бездна, где тени жили собственной жизнью, а свет был лишь незваным гостем. Высокие своды, вырезанные из чёрного камня, терялись в сумраке, а резьба Зел-Нага на стенах пульсировала слабым зелёным сиянием, как вены, что всё ещё качают кровь мёртвого бога. Тусклый свет двух умирающих солнц Шакураса пробивался сквозь узкие окна, отбрасывая длинные тени, что шевелились, как хищники, готовые к прыжку. Воздух был холодным, пропитанным металлическим привкусом и древней пылью, как будто сам зал хранил память о тех, кто был до протоссов. Зератул, Тёмный Прелат, стоял рядом с Матриархом Рашагал, его тёмная броня сливалась с тенями, а зелёные кристаллы на его плечах сияли, как звёзды в ночи. Его клинок Пустоты, закреплённый на запястье, гудел, как живое существо, что чует бурю. Его глаза, горящие зелёным огнём, были устремлены на Алдариса, Судью Конклава, чья золотая броня сияла высокомерием, а пси-связки дрожали, как струны, готовые лопнуть. Ты привёл свой народ к гибели своей слепой верой, Судья, — подумал Зератул, и его разум наполнился смесью презрения и усталости. И теперь ты принёс свою заразу сюда.       Взгляд Алдариса, полный яда, был как клинок, что режет не плоть, а душу. Его слова, брошенные с презрением, всё ещё звенели в зале: «Мы пришли к вам, отступники, по воле судьбы, а не по нашему выбору». Зератул смотрел на него, и его память, как тёмный океан, подняла образы, что он пытался похоронить. Он видел сцену казни, которой избежал столетия назад: золотые клинки Конклава, что отсекали пси-связки Неразимов, их крики, что разрывали Кхалу, их кровь — жидкий свет, — что текла по камням Айура. Он чувствовал фантомную боль, как будто его собственные пси-связки, отсечённые в тот день, всё ещё кровоточили, их раны пульсировали в его разуме, как эхо, что не умолкает. Ты был там, Алдарис, — подумал он, и его зелёные глаза вспыхнули, как молнии в ночи. Ты стоял и смотрел, как нас ломали. Ты называл нас еретиками, пока твой свет сжигал наш мир. Он видел в Алдарисе не просто политика, а символ догмы, что разрушила их народ, что привела Айур к падению, что оставила Кхалу молчать, как мёртвый храм.       — Судья, — голос Зератула был как шёпот ветра в Пустоте, холодный, но режущий, как лезвие.       — Твои слова — яд, что отравляет даже этот зал. Ты говоришь о судьбе, но это твоя слепая вера привела вас сюда, к нам, в тени, которые ты презираешь.       Алдарис повернулся к нему, его голубые глаза вспыхнули, как пламя, что готово сжечь всё вокруг.       — Еретик, — выплюнул он, его ментальный голос был как удар хлыста.       — Ты смеешь обвинять меня? Конклав хранил Кхалу, хранил наш народ! Это вы, Неразимы, отвергли свет, отвергли единство! И теперь вы ждёте, что мы склонимся перед вашей тьмой?       Зератул почувствовал, как ярость, как зелёное пламя Пустоты, вспыхнула в его разуме, но он подавил её, как бурю, что может уничтожить всё. Ты не видишь, — подумал он, и его клинок Пустоты загудел, как зверь, что чует кровь. Ты не видишь, что твой свет — это цепи, что сковали нас. Что твой Конклав привёл нас к гибели. Он шагнул ближе, его тёмная броня растворилась в тенях, и только зелёные кристаллы сияли, как звёзды, что бросают вызов ночи.       — Кхала, которую ты так чтишь, смолкла, Алдарис, — сказал он, его голос был спокоен, но в нём была сталь.       — Твой свет погас. Айур пал. А мы, еретики, стоим здесь, в нашем доме, что выжил в тенях. Подумай, Судья, прежде чем говорить о тьме. Ибо тьма спасла нас, когда твой свет подвёл.       Зал замер, как будто воздух стал стеклом, готовым треснуть. Неразимы вдоль стен напряглись, их клинки Пустоты загудели, как рой, что ждёт команды. Артанис, стоявший между ними, шагнул вперёд, его золотая броня загудела, как буря, что собирается перед ударом.       — Довольно, — произнёс он, его ментальный голос был как гимн, что разрывает тишину.       — Мы не для того пришли сюда, чтобы сражаться друг с другом. Матриарх Рашагал, Прелат Зератул, мы просим вашего убежища. Мы — один народ, несмотря на наши различия. Мы должны быть едины.       Зератул посмотрел на Артаниса, и его зелёные глаза смягчились, как звёзды, что сияют в ночи. Ты молод, Вершитель, — подумал он, и его разум наполнился образом Артаниса, чья броня сияла решимостью, несмотря на шрамы. Но в тебе есть искра, что может зажечь новый свет. Или сжечь нас всех. Он кивнул, его клинок Пустоты затих, как зверь, что возвращается в тень.       — Единство, — сказал он, его голос был как шёпот в Пустоте.        — Это тяжёлая ноша, Вершитель. Но если ты готов нести её, мы увидим, чего стоит твой свет.       Рашагал, чьё хрупкое тело было как тень на фоне её ментальной мощи, подняла руку, и зал затих, как будто её воля была приливом, что успокаивает бурю.       — Вы будете испытаны, дети Кхалы, — сказала она, её голос был мягким, но в нём была сталь.       — Шакурас не прощает слабости. И тени не скрывают правды.       Зератул смотрел на Алдариса, его разум всё ещё пульсировал фантомной болью отсечённых пси-связок, но он чувствовал и другое — тень, что следовала за флотом Айура, тень, что была старше звёзд. Амон, — подумал он, и его клинок Пустоты загудел, как буря, что готова разразиться. Ты всё ещё здесь. И я найду тебя. Талематрос окружал их, его тени шевелились, как живые, и Зератул знал, что эта встреча — лишь начало битвы, что определит их судьбу.       От лица Артаниса Тронный зал Талематроса был как сердце тьмы, где тени дышали, а свет казался чужаком. Высокие своды, вырезанные из чёрного камня, уходили в сумрак, где резьба Зел-Нага пульсировала слабым зелёным сиянием, словно вены давно мёртвого бога. Узкие окна пропускали тусклый свет двух умирающих солнц Шакураса, отбрасывая длинные тени, что шевелились, как живые, готовые поглотить всё, что осмелится нарушить их покой. Воздух был холодным, пропитанным металлическим привкусом и древней пылью, как будто зал хранил эхо тех, кто был здесь до протоссов. Артанис, Вершитель Айура, стоял перед Матриархом Рашагал, его золотая броня, покрытая шрамами и копотью, казалась здесь чужеродной, как звезда, упавшая в бездну. Его голубые глаза, сияющие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Рядом с ним стоял Алдарис, чья броня Конклава всё ещё сияла высокомерием, а пси-связки дрожали, как струны, готовые лопнуть. Напряжение в зале было почти физическим, как воздух перед бурей, что вот-вот разразится. Мы на краю пропасти, — подумал Артанис, и его разум сжался от этой истины. Ещё одно неверное слово, и мы потеряем всё.       Матриарх Рашагал, древняя и хрупкая, как тень времени, сидела на троне, её тёмные одежды струились, как жидкий мрак, а зелёные кристаллы на её плечах сияли, как звёзды в ночи. Её ментальное присутствие было как океан, спокойный, но способный сокрушить горы. Она смотрела на делегацию Айура, её зелёные глаза были как зеркала, что видят всё — их страх, их отчаяние, их раскол. Зератул стоял рядом, его тёмная броня растворялась в тенях, а клинок Пустоты гудел, как зверь, что чует кровь. Неразимы вдоль стен были как призраки, их зелёные глаза следили за каждым движением, их ауры были как шёпот в Пустоте, холодный и неуловимый. Они не доверяют нам, — подумал Артанис, и его сердце сжалось от этой правды. Но без них мы не выживем.       — Дети Кхалы, — голос Рашагал был как шёпот ветра в бездне, мягкий, но пронизывающий, как лезвие.       — Шакурас примет вас. Но у этого убежища есть цена. Вы должны принять наши законы, наши обычаи, нашу Пустоту. Только так вы станете частью этого мира.       Зал замер, как будто её слова были молнией, что расколола тишину. Артанис почувствовал, как его разум напрягся, как струна, готовая лопнуть. Её законы… её Пустота, — подумал он, и образ Кхалы, молчащей и пустой, вспыхнул в его сознании, как рана, что не заживает. Он знал, что их ресурсы исчерпаны: врата искривления едва функционировали, пилоны мигали, как угасающие звёзды, а их флот был на грани коллапса. Мы можем призвать лишь горстку воинов, — подумал он, его разум работал тактически, как в битве. Нам нужны их пилоны, их знания, их мир. Без этого мы — мёртвые тени. Он открыл было рот, чтобы ответить, но Алдарис опередил его.       — Законы Шакураса? — голос Алдариса был как удар хлыста, полный яда и презрения. Его пси-связки задрожали, как будто его разум был бурей, что готова разнести всё вокруг.       — Мы не откажемся от света Кхалы ради вашей еретической Пустоты! Вы, отступники, посмели отвергнуть священное единство нашего народа, и теперь вы требуете, чтобы мы склонились перед вашей тьмой? Конклав никогда не преклонит колени!       Напряжение в зале стало почти осязаемым, как электрический разряд, что искрит перед взрывом. Неразимы вдоль стен напряглись, их клинки Пустоты загудели, как рой, готовый к атаке. Зератул шагнул вперёд, его зелёные глаза вспыхнули, как молнии в ночи, но его лицо оставалось непроницаемым, как тень. Алдарис, ты глупец, — подумал Артанис, и его кулаки сжались, кхалидные кристаллы на его броне вспыхнули, как голубое пламя, что борется с тьмой. Он чувствовал, как зал дрожит от гнева, как тени шевелятся, готовые поглотить их всех. Мы не можем позволить себе конфликт, — подумал он, его разум работал, как тактическая карта. Наши врата искривления на грани отказа. Энергетическая матрица на семнадцати процентах. Если мы потеряем Шакурас, мы потеряем всё.       — Судья, — голос Артаниса был как гимн, что разрывает бурю, твёрдый, но полный боли. Он шагнул между Алдарисом и Рашагал, его броня загудела, как буря, что собирается перед ударом.        — Мы не на Айуре. Конклав пал. Кхала молчит. У нас нет ресурсов на конфликт. Наши врата искривления едва держатся, наши пилоны гаснут. Мы можем призвать лишь горстку воинов. Нам нужен их мир, их знания, их сила. Или мы все погибнем.       Алдарис повернулся к нему, его голубые глаза горели, как пламя, что готово сжечь всё вокруг. — Ты просишь меня предать Кхалу? — его голос был как яд, что разъедает металл.        — Ты, Вершитель, должен быть хранителем света, а не слугой тьмы! Эти Неразимы — еретики, Артанис. Они отвергли всё, за что мы сражались!       Артанис почувствовал, как ярость вспыхнула в его разуме, как огонь, что может уничтожить всё. Ты не видишь, Алдарис, — подумал он, и образ Айура, утопающего в фиолетовом море крипа, вспыхнул в его сознании, как рана, что кровоточит. Твоя слепая вера привела нас к гибели. Я не позволю ей погубить нас снова. Он шагнул ближе, его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки ночи.       — Мы не предаём Кхалу, — сказал он, его голос был твёрд, как кристалл, что не расколется.       — Мы спасаем наш народ. Если это значит принять законы Шакураса, то мы сделаем это. За Айур. За Тассадара. За всех нас.       Рашагал посмотрела на него, её зелёные глаза были как океан, что скрывает бурю.       — Ты говоришь о единстве, Вершитель, — сказала она, её голос был мягким, но в нём была сталь.       — Но единство — это не только слова. Это жертва. Шакурас примет вас, но вы должны доказать, что достойны этого.       Пустота не терпит слабости, и тени раскроют вашу правду.       Зератул, стоявший рядом, кивнул, его клинок Пустоты затих, как зверь, что возвращается в тень.       — Выбор за вами, дети Кхалы, — сказал он, его голос был как шёпот в бездне.       — Но знайте: тени Шакураса не прощают ошибок.       Артанис посмотрел на Рашагал, затем на Алдариса, чьи глаза всё ещё горели гневом, и почувствовал, как тяжесть этого момента легла на его плечи, как пепел Айура. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он, и его разум наполнился образом Вершителя, чья жертва сожгла Сверхразум, но оставила их в этой пустоте. Я не позволю ему угаснуть. Талематрос окружал их, его тени шевелились, как живые, и Артанис знал, что их единство будет куплено кровью — или потеряно навсегда.       От лица Зератула Тронный зал Талематроса всё ещё дрожал от напряжения, как воздух перед ударом молнии. Чёрные каменные своды, вырезанные с нечеловеческой точностью, уходили в сумрак, где резьба Зел-Нага пульсировала слабым зелёным светом, словно вены, что хранят память о древних богах. Тусклые лучи двух умирающих солнц Шакураса пробивались сквозь узкие окна, отбрасывая тени, что шевелились, как живые, готовые поглотить всё, что осмелится нарушить их покой. Воздух был холодным, пропитанным металлическим привкусом и древней пылью, как будто сам зал был гробницей, что ждала своих новых обитателей. Зератул, Тёмный Прелат, стоял в тени трона Матриарха Рашагал, его тёмная броня сливалась с мраком, а зелёные кристаллы на его плечах сияли, как звёзды в ночи. Его клинок Пустоты, закреплённый на запястье, затих, но его гул всё ещё отдавался в его разуме, как эхо бури. Напряжение, вызванное словами Алдариса, всё ещё висело в воздухе, как яд, что медленно отравляет всех. Этот Судья — ходячая искра, что может поджечь всё, — подумал Зератул, и его зелёные глаза вспыхнули, как молнии в ночи. Но Артанис… в нём есть что-то, что может спасти нас. Или погубить.       Делегация Айура стояла в центре зала, их золотая броня, потускневшая от битв, казалась чужеродной в этом мире теней. Артанис, молодой Вершитель, был как маяк, чей свет ещё горел, несмотря на шрамы и усталость. Его голубые глаза, сияющие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Алдарис, напротив, был как буря, его пси-связки дрожали от гнева, а броня Конклава сияла высокомерием, несмотря на трещины. Неразимы вдоль стен наблюдали, их зелёные глаза были как звёзды, что следят за каждым движением, их клинки Пустоты молчали, но были готовы запеть свою смертоносную песнь. Матриарх Рашагал только что произнесла свои условия — принять законы Шакураса, принять Пустоту, — и её слова, как клинок, раскололи зал на тех, кто готов был склониться, и тех, кто видел в этом предательство. Они не понимают, — подумал Зератул, и его разум наполнился горькой иронией. Когда твой мир рушится, легко цепляться за осколки. Даже если они режут руки.       Он шагнул вперёд, его тёмная фигура скользнула по залу, как тень, что движется бесшумно. Неразимы расступились, их ауры были как шёпот в Пустоте, холодный и неуловимый. Он остановился перед Артанисом, его зелёные глаза встретились с голубыми, и на мгновение зал, казалось, затаил дыхание. Ты молод, Вершитель, — подумал Зератул, и его разум наполнился образом Артаниса, чья броня сияла решимостью, несмотря на шрамы. Но в тебе есть искра, что может зажечь новый свет. Или сжечь нас всех.       — Не суди его строго, юный Вершитель, — произнёс Зератул, его ментальный голос был лишён эмоций, как шёпот ветра в бездне, но в нём была мудрость, что резала глубже любого клинка. Он кивнул в сторону Алдариса, чьи пси-связки всё ещё дрожали от гнева.        — Когда твой мир рушится, легко цепляться за осколки. Даже если они режут руки.       Артанис посмотрел на него, его голубые глаза вспыхнули, как молнии в ночи, но в них была не только решимость, но и усталость, как будто он нёс на плечах пепел Айура.       — Он не видит, Зератул, — ответил он, его голос был твёрд, но в нём дрожала боль. — Его гордость… она разрывает нас. Мы не можем позволить себе раскол. Не сейчас.       Зератул кивнул, его клинок Пустоты затих, как зверь, что возвращается в тень. Он посмотрел на Алдариса, чья броня сияла, как вызов, и его разум наполнился образом Судьи, стоявшего в храмах Айура, осуждавшего Неразимов, как еретиков. Ты не изменился, Алдарис, — подумал он, и его зелёные глаза вспыхнули, как звёзды, что бросают вызов ночи. Но твой мир пал. И теперь ты стоишь в моём доме, требуя того, что отверг. Он повернулся к Артанису, и уголок его рта дрогнул в почти неуловимой улыбке — редкой, как свет в этом городе теней.       — К тому же, — добавил он, его голос был сух, как чёрный песок Шакураса, но в нём мелькнула крупица тёмного юмора, — он забавно морщит лоб, когда злится. Почти по-человечески.       Артанис замер, его глаза расширились, как будто он не ожидал такого от Тёмного Прелата. Затем его кристаллы вспыхнули, и лёгкая тень улыбки мелькнула на его лице, как луч света, что пробился сквозь тучи. — По-человечески? — переспросил он, его голос был мягче, но в нём всё ещё была сталь.       — Я думал, Неразимы не замечают таких… мелочей.       Зератул усмехнулся, его ментальный смех был как звон разбитого стекла, короткий и резкий.       — Мы замечаем многое, Вершитель, — сказал он, и его зелёные глаза вспыхнули, как звёзды в ночи.       — Даже в тенях есть место для иронии. Особенно в тенях.       Напряжение в зале, как натянутая струна, слегка ослабло, как будто эта крупица юмора была искрой, что на мгновение осветила тьму. Неразимы вдоль стен расслабились, их клинки Пустоты затихли, а Рашагал, сидевшая на троне, наклонила голову, её зелёные глаза были как океан, что скрывает бурю. Он молод, но он видит, — подумал Зератул, глядя на Артаниса. Он может стать мостом между нами. Или могилой для всех. Он чувствовал тень, что следовала за флотом Айура, — не просто Рой, но что-то более древнее, как шёпот Амона, что всё ещё звенел в Пустоте. Ты близко, Королева Клинков, — подумал он, и его клинок Пустоты загудел, как буря, что готова разразиться. Но я найду тебя.       — Иди, Вершитель, — сказал Зератул, его голос был как шёпот в бездне.        — Твой народ ждёт. И Шакурас ждёт. Но помни: тени не прощают слабости.       Артанис кивнул, его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки ночи. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он, и его разум наполнился образом Вершителя, чья жертва сожгла Сверхразум, но оставила их в этой пустоте. Я не позволю ему угаснуть. Талематрос окружал их, его тени шевелились, как живые, и Зератул знал, что этот момент — лишь затишье перед бурей, что определит их судьбу.       От лица Артаниса Чёрный песок Долины Ксенолитов хрустел под ногами, как стеклянная пыль, а холодный ветер Шакураса, пропитанный металлическим привкусом, кружил его в вихрях, что казались призраками павшего Айура. Гигантские ксенолиты, монолитные структуры Зел-Нага, возвышались над равниной, их изогнутые формы были как рёбра мёртвого бога, что умер задолго до рождения звёзд. Тусклый свет двух умирающих солнц, одно из которых едва поднималось, а другое тонуло за горизонтом, заливал долину фиолетовым сумраком, где тени шевелились, как живые. Артанис, Вершитель Айура, стоял на краю временного лагеря, его золотая броня, покрытая шрамами и копотью, казалась здесь чужеродной, как звезда, что упала в бездну. Его голубые глаза, сияющие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Мы выжили, — подумал он, глядя на беженцев, что суетились вокруг, пытаясь возвести лагерь. Но какой ценой? Его разум всё ещё дрожал от слов Рашагал, от её условий — принять законы Шакураса, принять Пустоту. Это не Айур, — подумал он, и его сердце сжалось от этой истины. Но это всё, что у нас есть.       Лагерь был жалкой тенью былого величия протоссов. Беженцы, их броня разбита, а кристаллы тусклы, как угасающие звёзды, пытались возвести пилоны, но энергия была нестабильной, как дыхание умирающего. Кхалидные кристаллы, вделанные в основания пилонов, мигали тревожным красным, их силовые поля мерцали, как свечи на ветру, то вспыхивая, то гаснув, оставляя лагерь открытым для холодного ветра Шакураса. Техники, чьи пси-связки свисали, как мёртвые лианы, работали с лихорадочной поспешностью, их руки дрожали, а глаза, светящиеся голубым, были полны отчаяния.       Зилоты, некогда гордые воины Кхалы, пытались тренироваться на краю лагеря, но их движения были лишены былой грации, как будто они забыли танец клинков. Без Кхалы, без её священного ритма, их боевой транс исчез, и теперь они просто размахивали клинками, их удары были тяжёлыми, неуклюжими, как у смертных, что никогда не знали света. Мы потеряли не только дом, — подумал Артанис, и его кулаки сжались, кхалидные кристаллы на его броне вспыхнули, как голубое пламя, что борется с тьмой. Мы потеряли себя.       Он шагнул вперёд, его броня загудела, как буря, что собирается перед ударом. Беженцы расступились, их глаза, пустые и усталые, следили за ним, как за последней надеждой. Он видел их — зилотов, чьи клинки потускнели, жриц, чьи молитвы смолкли, детей, чьи лица были покрыты сажей войны. Один из зилотов, чья броня была пробита, а левая рука висела, как мёртвый груз, остановился, его клинок замер в воздухе. — Вершитель, — его ментальный голос был хриплым, как эхо в пустоте. — Пилоны… они не держат энергию. Мы не можем создать защитное поле. Если Неразимы нападут…       — Они не нападут, — оборвал его Артанис, его голос был твёрд, как кристалл, что не расколется. Но в его разуме мелькнула тень сомнения. Зератул… Рашагал… вы обещали нам убежище, — подумал он, и образ Тёмного Прелата, чьи зелёные глаза горели иронией, вспыхнул в его сознании. Но что, если Алдарис прав? Что, если они видят в нас лишь угрозу? Он подавил эту мысль, как огонь, что может сжечь всё вокруг.       — Мы наладим пилоны, — продолжил он, его голос был как гимн, что разрывает тишину.       — Мы восстановим наш флот. Мы будем сражаться. За Айур. За всех нас.       Зилот кивнул, но его глаза были полны сомнения.       — Без Кхалы… — пробормотал он, его голос был слаб, как шёпот ветра.        — Мы не те, кем были, Вершитель. Наши клинки… они тяжёлые. Наши сердца… они пусты.       Артанис почувствовал, как боль, как нож, вонзилась в его душу. Он прав, — подумал он, и образ Айура, утопающего в фиолетовом море крипа, вспыхнул в его разуме, как рана, что не заживает. Кхала была нашей силой, нашей душой. Без неё мы — тени. Он шагнул к зилоту, его броня загудела, как буря, что готова разразиться.       — Мы всё ещё протоссы, — сказал он, его голос был твёрд, но в нём дрожала боль.       — Кхала молчит, но наш дух не сломлен. Мы научимся сражаться без неё. Мы найдём новый путь. Здесь, на Шакурасе, мы начнём заново.       Зилот опустил взгляд, его клинок медленно опустился, как будто его слова были тяжестью, что он не мог нести.       — Да, Вершитель, — ответил он, его голос был слаб, как эхо.       — За Айур.       Артанис повернулся к лагерю, где техники всё ещё боролись с пилонами, их кристаллы мигали, как угасающие звёзды. Он видел жрицу, чьи пси-связки кровоточили голубой энергией, её руки дрожали, когда она пыталась стабилизировать матрицу. Он видел ребёнка, что сидел на чёрном песке, его глаза были пусты, как будто война выжгла в них всё, кроме страха. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он, и его разум наполнился образом Вершителя, чья жертва сожгла Сверхразум, но оставила их в этой пустоте. Я не позволю ему угаснуть. Он чувствовал тени Шакураса, что шевелились вокруг лагеря, и знал, что Неразимы наблюдают за ними, их ауры были как шёпот в Пустоте. Лагерь был хрупким, как стекло, готовое треснуть, но Артанис смотрел на него, и его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки ночи. Мы выживем, — подумал он. Или умрём, сражаясь.

Подглава 3: Шёпот в тенях

      От лица Зератула Талематрос был городом теней, где свет был чужаком, а тьма — вечным стражем. Улицы, вырезанные из чёрного камня, вились, как лабиринт, между башнями, что тянулись к тусклым солнцам Шакураса, словно клинки, жаждущие пронзить небо. Тени шевелились в сумраке, их движение было едва уловимым, как шёпот Пустоты, что звучал в разуме Зератула. Он стоял на краю наблюдательной платформы, высоко над городом, его тёмная броня сливалась с мраком, а зелёные кристаллы на его плечах сияли, как звёзды в ночи. Его клинок Пустоты, закреплённый на запястье, гудел, как живое существо, что чует кровь. Внизу, в Долине Ксенолитов, лагерь беженцев Айура был как открытая рана, его пилоны мигали, как угасающие звёзды, а их силовые поля дрожали, как дыхание умирающего. Они пришли к нам, сломленные и униженные, — подумал Зератул, и его разум наполнился горькой иронией. Но они принесли с собой не только отчаяние. Они принесли тень, что старше звёзд.       Ветер Шакураса, холодный и острый, как лезвие, кружил чёрный песок, что хрустел под ногами, как стеклянная пыль. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, возвышались над долиной, их изогнутые формы были как кости древнего бога, что умер, но всё ещё шепчет свои тайны. Зератул смотрел на горизонт, где фиолетовый саван сумерек скрывал каньоны, что разрезали поверхность Шакураса, как шрамы. Его разум был неспокоен, как Пустота, что бурлила под его кожей. Что-то не так, — подумал он, и его зелёные глаза вспыхнули, как молнии в ночи. Он чувствовал это — тень, что следовала за флотом Айура, тень, что была не просто Роем, но чем-то более древним, более злобным. Амон, — имя вспыхнуло в его сознании, как яд, что отравляет разум. Ты всё ещё здесь. И я найду тебя.       — Прелат, — голос дозорного Неразима, женщины по имени Веларин, был как шёпот в Пустоте, холодный и резкий. Она появилась из теней, её тёмный плащ слился с мраком, а зелёные кристаллы на её броне мигали тревожным ритмом. Её клинок Пустоты был активирован, его зелёное лезвие гудело, как буря, что готова разразиться.       — Патруль, отправленный к каньонам на окраине, не вернулся. Связь оборвалась… на пронзительном визге.       Зератул замер, его клинок Пустоты загудел громче, как зверь, что чует кровь. Пронзительный визг. Этот звук был ему знаком, как эхо кошмара, что преследовал его в Пустоте. Он слышал его раньше — на Айуре, когда когти зерглингов разрывали броню зилотов, когда гидралиски шипели, выпуская свои иглы, когда Королева Клинков смеялась, её голос был как яд, что разъедает разум. Рой, — подумал он, и холод, что был не от ветра Шакураса, пронзил его душу. Они здесь. Или это нечто большее? Его разум наполнился образом Керриган, чьи глаза горели, как звёзды, что падают в бездну, а её когти блестели, как кинжалы, готовые пронзить сердце мира.       — Расскажи всё, — произнёс Зератул, его ментальный голос был как лезвие, что режет тьму, холодный, но полный стали.       — Что именно ты слышала? Когда связь оборвалась?       Веларин шагнула ближе, её зелёные глаза были полны тревоги, но её голос оставался твёрдым, как кристалл.       — Это было… как крик, Прелат, — сказала она, её слова были медленными, как будто она боялась их произнести.       — Не просто боль. Это был ужас, что разрывает разум. Их ауры… они исчезли, как будто Пустота поглотила их. Мы пытались восстановить связь, но… ничего. Только тишина.       Зератул кивнул, его клинок Пустоты загудел, как буря, что собирается перед ударом. Тишина, — подумал он, и его разум наполнился образом каньонов, где тени были глубже, чем в Талематросе, а шёпот Пустоты был как песнь, что зовёт к смерти. Это не просто Рой. Это её тень. Он чувствовал присутствие Керриган, её волю, что была как яд, что течёт по венам мироздания. Но было и что-то ещё — шёпот, что был старше Роя, старше самой Пустоты. Амон, — подумал он снова, и его зелёные глаза вспыхнули, как звёзды, что бросают вызов ночи.       — Собери отряд, — приказал он, его голос был как клятва, что связывает века.        — Мы идём в каньоны. Если это Рой, мы встретим его клинками. Если это нечто иное… — он замолчал, его разум наполнился образом тьмы, что была старше звёзд.       — Мы должны знать.       Веларин кивнула, её клинок Пустоты вспыхнул ярче, как будто её решимость зажглась от его слов.       — Да, Прелат, — ответила она, её голос был твёрд, но в нём дрожала тень страха.       — Но что, если это… она? Королева Клинков?       Зератул посмотрел на неё, его зелёные глаза были как океан, что скрывает бурю.       — Если это Керриган, — сказал он, его голос был как шёпот в бездне, — то мы встретим её, как встречали всех врагов. В тенях. В Пустоте. И мы победим.       Он повернулся к горизонту, где каньоны Шакураса зияли, как раны на теле мира. Тени шевелились, как живые, а чёрный песок кружился в холодном ветре, как пепел павшего Айура. Ты здесь, Королева, — подумал он, и его клинок Пустоты загудел, как буря, что готова разразиться. Но я найду тебя. И я узнаю, что ты принесла с собой. Талематрос окружал их, его тени были как стражи, что хранят свои тайны, и Зератул знал, что этот патруль — лишь первый знак того, что война, которую они бежали, уже здесь. Каньоны Шакураса были как шрамы на теле мира, их зазубренные края зияли в тусклом свете двух умирающих солнц, что едва пробивались сквозь фиолетовый саван сумерек. Чёрный песок, мелкий и острый, как стеклянная пыль, кружился в холодном ветре, что нёс с собой металлический привкус и шёпот чего-то древнего, как будто сама планета скорбела о своём прошлом. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, торчали из земли, их изогнутые формы были как кости бога, что умер, но всё ещё хранит свои тайны. Зератул, Тёмный Прелат, двигался через каньоны бесшумно, как тень, что скользит по краю ножа. Его тёмная броня сливалась с мраком, а зелёные кристаллы на его плечах сияли, как звёзды в ночи, но их свет был приглушён, как будто он сам приказал им молчать. Его клинок Пустоты, закреплённый на запястье, гудел, как живое существо, что чует кровь. Ты здесь, — подумал он, и его разум наполнился образом Керриган, чьи глаза горели, как звёзды, падающие в бездну. Но что ты принесла с собой?       Пустота шептала ему, её голос был как холодный ветер, что проникает в душу. Зератул чувствовал укол холода, что был не от воздуха, а от предчувствия, что сжимало его разум, как когти. Дозорный Веларин доложила о пропавшем патруле, о пронзительном визге, что оборвал их связь, и этот звук всё ещё звенел в его памяти, как эхо кошмара. Рой, — подумал он, и его зелёные глаза вспыхнули, как молнии в ночи. Или нечто хуже? Он двигался через каньоны, его шаги были неслышны, как дыхание тени, а его разум сканировал окрестности, улавливая малейшие следы в Пустоте. Тени шевелились вокруг, их движение было едва уловимым, как шёпот, что зовёт к смерти. Амон, — имя вспыхнуло в его сознании, как яд, что отравляет разум. Твоя тень здесь. Но я найду её.       Он остановился у края узкого ущелья, где чёрный песок был испещрён следами. Его глаза сузились, когда он опустился на одно колено, его пальцы в тёмной броне скользнули по песку, осторожно, как будто он касался раны. Следы патруля Неразимов были чёткими — узкие, ровные отпечатки их брони, едва заметные, как тени, что они оставляли за собой. Но рядом были другие следы. Неровные, трёхпалые отпечатки, глубокие и хаотичные, как будто существо, оставившее их, двигалось с неестественной скоростью. Зератул почувствовал, как холод сжал его душу, как когти, что впиваются в плоть. Зерглинги, — подумал он, и его клинок Пустоты загудел громче, как буря, что готова разразиться. Но затем его взгляд упал на что-то ещё — странную, маслянистую слизь, что блестела на чёрном песке, как яд, что сочится из раны. Крип. Его разум замер, как будто время остановилось. Рой здесь. На Шакурасе.       Слизь была живой, она шевелилась, как плоть, что дышит, её поверхность пульсировала, как сердце, что бьётся в агонии. Она испускала слабое свечение, фиолетовое и зловещее, как будто сама Пустота отвергала её присутствие. Зератул коснулся её кончиком клинка Пустоты, и оружие загудело, как будто почувствовало угрозу. Это не просто Рой, — подумал он, и его разум наполнился образом Керриган, чья воля была как буря, что сметает миры. Это её метка. Её предупреждение. Он поднялся, его зелёные глаза вспыхнули, как звёзды, что бросают вызов ночи. Ты пришла за нами, Королева. Но я найду тебя первым.       — Прелат, — голос Веларин, его дозорного, был как шёпот в Пустоте, холодный и резкий. Она появилась из теней, её тёмный плащ слился с мраком, а зелёные кристаллы на её броне мигали тревожным ритмом.       — Мы нашли… остатки. Там, дальше в ущелье. Это… — её голос дрогнул, как будто она боялась продолжить.        — Это не похоже на обычный Рой.       Зератул повернулся к ней, его клинок Пустоты загудел, как зверь, что чует кровь.       — Покажи мне, — приказал он, его ментальный голос был как лезвие, что режет тьму.       — И держи клинок наготове. Мы не одни.       Веларин кивнула, её глаза были полны тревоги, но её движения были точными, как у охотника, что знает свою добычу. Они двинулись глубже в ущелье, где тени становились гуще, а шёпот Пустоты — громче, как песнь, что зовёт к смерти. Следы зерглингов становились чётче, их отпечатки были как раны на песке, а крип распространялся, как зараза, что пожирает всё на своём пути. Зератул чувствовал, как его разум напрягается, как струна, готовая лопнуть. Это не просто нападение, — подумал он, и образ Керриган, чьи когти блестели, как кинжалы, вспыхнул в его сознании. Это её игра. Её шахматы. И мы — пешки. Он видел остатки патруля впереди — разорванные куски брони, зелёные кристаллы, что потухли, как звёзды, что упали с неба. Но было и что-то ещё — следы, что были крупнее, тяжелее, как будто нечто большее, чем зерглинг, прошло здесь. Гидралиск? Или хуже? — подумал он, и его клинок Пустоты вспыхнул, как буря, что готова разразиться.       — Веларин, — произнёс он, его голос был как клятва, что связывает века.       — Передай в Талематрос. Укрепите защиту. Рой здесь. И он не один.       Веларин кивнула, её клинок Пустоты вспыхнул ярче, как будто её решимость зажглась от его слов.       — Да, Прелат, — ответила она, её голос был твёрд, но в нём дрожала тень страха.       — Но если это она… если это Королева Клинков…       Зератул посмотрел на неё, его зелёные глаза были как океан, что скрывает бурю.        — Если это Керриган, — сказал он, его голос был как шёпот в бездне, — мы встретим её в тенях. И мы заставим её заплатить за каждый шаг на нашей земле.       Он повернулся к ущелью, где крип распространялся, как чума, а тени шевелились, как живые. Ты здесь, Королева, — подумал он, и его клинок Пустоты загудел, как буря, что готова разразиться. Но Шакурас — наш дом. И мы не отдадим его без боя. Каньоны окружали их, их тени были как стражи, что хранят свои тайны, и Зератул знал, что война, которую они бежали, уже началась. Каньоны Шакураса были как раны, вырезанные в плоти мира, их зазубренные края зияли в тусклом свете двух умирающих солнц, что едва пробивались сквозь фиолетовый саван сумерек. Чёрный песок, острый, как стеклянная пыль, кружился в холодном ветре, пропитанном металлическим привкусом и тошнотворно-сладким запахом крипа. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, торчали из земли, их изогнутые формы были как кости древнего бога, чьи тайны шептались в тенях. Зератул, Тёмный Прелат, стоял на месте бойни, его тёмная броня сливалась с мраком, а зелёные кристаллы на его плечах сияли, как звёзды в ночи, но их свет был приглушён, как будто он приказал им молчать. Его клинок Пустоты, закреплённый на запястье, гудел, как живое существо, что чует кровь. Место бойни было сценой из кошмара: разорванные тела Неразимов, их броня вскрыта, как консервные банки, внутренности смешаны с пульсирующей фиолетовой биомассой, а голова одного воина насажена на кристалл, его потухшие глаза смотрели в пустоту. Ты здесь, Королева, — подумал Зератул, и его разум наполнился образом Керриган, чьи когти блестели, как кинжалы, а воля была как буря, что сметает миры. И ты не скрываешься.       Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом крови протоссов, озона и сладковатой гнили крипа, что распространялся по чёрному песку, как зараза. Пустота шептала Зератулу, её голос был как ледяной ветер, что проникает в душу, и его обострённые чувства улавливали каждую тень, каждый шорох. Он опустился на одно колено, его пальцы в тёмной броне коснулись песка, где следы зерглингов, неровные и трёхпалые, впились в землю, как когти. Но его разум был неспокоен, как Пустота, что бурлила под его кожей. Ты не просто убила их, — подумал он, и его зелёные глаза вспыхнули, как молнии в ночи. Ты оставила их, чтобы я нашёл. Это твоя игра. Он чувствовал шёпот, что был старше Роя, старше самой Пустоты. Амон, — имя вспыхнуло в его сознании, как яд, что отравляет всё, чего касается. Ты используешь её. Но я вижу твои нити.       Внезапно его чувства, острые, как лезвие, уловили движение. Тень шевельнулась у основания ксенолита, едва заметная, как дыхание смерти. Зератул резко обернулся, его клинок Пустоты вспыхнул зелёным огнём, готовый разрезать тьму. В тени одного из ксенолитов что-то двигалось — быстро, неестественно, как хищник, что чует добычу. Он увидел блеск когтя, острого и блестящего, как металл, что ловит тусклый свет солнц. Затем ещё один. И ещё. Из темноты на него смотрели десятки маленьких, горящих глаз, красных, как угли, что тлеют в ночи. Зерглинги. Их шипастые тела, покрытые хитином, прижимались к земле, их когти впивались в песок, а пасти, полные зубов, шипели, как змеи, готовые к прыжку. Ты оставила их для меня, — подумал Зератул, и его клинок Пустоты загудел, как буря, что готова разразиться. Ты хочешь, чтобы я знал, что ты здесь.       — Веларин, — его ментальный голос был как лезвие, что режет тьму, холодный и неумолимый.       — Они здесь. Зерглинги. Держись позади и будь готова.       Веларин, его дозорный, появилась из теней, её тёмный плащ слился с мраком, а зелёные кристаллы на её броне мигали тревожным ритмом. Её клинок Пустоты вспыхнул, как зелёное пламя, и она заняла позицию за Зератулом, её глаза были полны решимости, но в них дрожала тень страха.       — Прелат, — её голос был как шёпот в Пустоте, холодный, но твёрдый.       — Сколько их? И… это всё? Или есть что-то ещё?       Зератул не ответил сразу, его взгляд был прикован к теням, где зерглинги двигались, их когти царапали песок, а шипение становилось громче, как хор, что зовёт к смерти. Он считал их — десять, двенадцать, пятнадцать — их глаза горели, как звёзды, что падают в бездну. Но его разум уловил что-то ещё — тяжёлый ритм, как шаги, что сотрясают землю, где-то глубже в ущелье. Гидралиск? Или хуже? — подумал он, и холод сжал его душу, как когти.        — Их больше, чем мы видим, — наконец произнёс он, его голос был как клятва, что связывает века.        — Оставайся в тенях. Мы бьём быстро и уходим. Это засада.       Веларин кивнула, её клинок Пустоты вспыхнул ярче, как будто её решимость зажглась от его слов.       — Они знали, что мы придём, — сказала она, её голос был твёрд, но в нём дрожала тень ужаса.       — Это… её работа, да? Королева Клинков?       Зератул посмотрел на неё, его зелёные глаза были как океан, что скрывает бурю.        — Керриган, — произнёс он, и имя было как яд, что разъедает разум.       — Она играет с нами. Но мы — Неразимы. Мы не добыча.       Он шагнул вперёд, его тёмная фигура растворилась в тенях, как призрак, что охотится в ночи. Зерглинги зашипели громче, их когти впились в песок, и они рванулись вперёд, их движения были как молнии, что разрывают тьму. Зератул встретил их, его клинок Пустоты запел, как буря, что сметает всё на своём пути. Первый зерглинг упал, его тело разрублено надвое, фиолетовая кровь брызнула на песок, смешиваясь с крипом. Второй прыгнул, его когти блеснули, но Зератул исчез в тенях, появившись за спиной твари, и его клинок пронзил её хитиновую спину, как нож, что режет плоть. Ты не поймаешь меня, Королева, — подумал он, и его зелёные глаза вспыхнули, как звёзды, что бросают вызов ночи. Но тяжёлый ритм, что сотрясал землю, становился ближе, и Зератул знал, что это лишь начало. Ты здесь, — подумал он, и его клинок Пустоты вспыхнул ярче, как буря, что готова разразиться. Но Шакурас — наш дом. И мы не отдадим его.       Веларин сражалась рядом, её клинок Пустоты разрезал зерглинга, что бросился на неё, его когти царапнули её броню, оставив глубокие борозды.       — Прелат! — крикнула она, её голос был как молния в ночи.       — Их слишком много! И… что-то идёт!       Зератул кивнул, его разум был спокоен, как Пустота перед ударом.       — Отступаем, — приказал он, его голос был как шёпот в бездне.       — К Талематросу. Мы должны предупредить их. Рой здесь. И он не один.       Каньоны окружали их, их тени были как пасть, что готова поглотить всё, а крип распространялся, как чума, что пожирает мир. Зератул и Веларин растворились в тенях, их фигуры исчезли, как призраки, но тяжёлый ритм, что сотрясал землю, следовал за ними, как эхо войны, что уже началась. Каньоны Шакураса были как шрамы, вырезанные в плоти мира, их зазубренные края зияли в тусклом свете двух умирающих солнц, что едва пробивались сквозь фиолетовый саван сумерек. Чёрный песок, острый, как стеклянная пыль, кружился в холодном ветре, пропитанном металлическим привкусом и тошнотворно-сладким запахом крипа, что распространялся по земле, как зараза. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, торчали из песка, их изогнутые формы были как кости древнего бога, чьи тайны шептались в тенях. Зератул, Тёмный Прелат, стоял в центре ущелья, его тёмная броня сливалась с мраком, а зелёные кристаллы на его плечах сияли, как звёзды в ночи, но их свет был приглушён, как будто он приказал им молчать. Его клинок Пустоты вспыхнул зелёным огнём, его гул был как песнь бури, что готова разразиться. Десятки маленьких, горящих глаз зерглингов, красных, как угли в ночи, окружали его, их когти царапали песок, а шипение было как хор, что зовёт к смерти. Ты хочешь танца, Королева? — подумал Зератул, и его зелёные глаза вспыхнули, как молнии в ночи. Тогда я дам тебе танец.       Пустота текла в его венах, её шёпот был как ледяной ветер, что проникает в душу, но Зератул не паниковал. Его разум был спокоен, как зеркало, что отражает бурю, но не ломается. Он чувствовал тень Керриган, её волю, что была как яд, что отравляет миры, и знал, что эти зерглинги — её пешки, её послание. Ты хочешь, чтобы я боялся, — подумал он, и его клинок Пустоты загудел громче, как зверь, что чует кровь. Но я — Неразим. Я — тень, что режет тьму. Зерглинги рванулись вперёд, их когти блеснули, как кинжалы, их пасти раскрылись, полные зубов, что жаждут плоти. Зератул не отступил. Он стал вихрем смерти, его движения были как танец, что сплетает тени и свет. Первый зерглинг прыгнул, его когти нацелились на грудь Зератула, но Прелат исчез, растворившись в тенях, как призрак, что ускользает от смерти. Он появился за спиной твари, его клинок Пустоты вспыхнул, как зелёное солнце, и одним взмахом отсёк её голову. Фиолетовая кровь брызнула на песок, шипя, как кислота, а тело зерглинга рухнуло, его хитиновая оболочка треснула, как стекло.       Второй зерглинг бросился с фланга, его когти царапнули воздух, но Зератул снова исчез, его фигура растворилась в тени ксенолита, и клинок Пустоты пронзил тварь сзади, зелёная энергия сожгла её плоть, оставив дымящуюся рану, что пахла горелым мясом. Это не бой, — подумал он, и его разум был как лезвие, что режет тьму. Это танец. И я знаю его шаги.       Веларин, его дозорный, сражалась рядом, её клинок Пустоты пел свою собственную песнь, разрубая зерглинга, что бросился на неё. Её движения были точными, но в них была тень страха, как будто она чувствовала, что тьма каньонов скрывает нечто большее.       — Прелат! — крикнула она, её ментальный голос был как молния в ночи, резкий и полный напряжения.       — Их слишком много! И… что-то идёт! Я чувствую это!       Зератул не ответил, его клинок Пустоты рассёк ещё одного зерглинга, его конечности отлетели, как ветки, сломанные бурей, а зелёная энергия сожгла его плоть, оставив шипящую лужу на песке. Он чувствовал тяжёлый ритм, что сотрясал землю, — шаги, что были глубже, чем у зерглингов, шаги, что несли смерть. Гидралиск? Ультралиск? Или ты сама, Королева? — подумал он, и его зелёные глаза вспыхнули, как звёзды, что бросают вызов ночи. Он исчез в тенях, появившись за спиной двух зерглингов, что прыгнули одновременно, их когти рассекли воздух, но клинок Пустоты был быстрее. Один взмах — и их тела разлетелись на куски, фиолетовая кровь смешалась с крипом, что пульсировал на песке, как живое сердце.       — Веларин, держись ближе! — приказал Зератул, его голос был как шёпот в Пустоте, холодный и неумолимый.       — Мы бьём и уходим. Это не их поле боя. Это наше.       Веларин кивнула, её клинок Пустоты вспыхнул, разрубая зерглинга, что бросился на неё, его когти царапнули её броню, оставив глубокие борозды.       — Прелат, — её голос дрожал, как струна, готовая лопнуть, — что-то большое… оно близко! Я слышу его!       Зератул чувствовал это — тяжёлый ритм, что сотрясал каньоны, как шаги гиганта, что идёт сквозь тьму. Он видел тени, что шевелились глубже в ущелье, и знал, что зерглинги были лишь приманкой, первой волной. Ты играешь со мной, Керриган, — подумал он, и его клинок Пустоты вспыхнул ярче, как буря, что готова разразиться. Но я знаю твои шаги. Он повернулся к Веларин, его зелёные глаза были как океан, что скрывает бурю.       — Отступай к Талематросу, — приказал он.        — Предупреди Рашагал. Рой здесь, и он не один. Я задержу их.       Веларин замерла, её глаза были полны тревоги.       — Прелат, вы не можете… — начала она, но её голос оборвался, как будто страх сжал её разум.       — Иди! — рявкнул Зератул, его голос был как молния, что разрывает тьму.       — Это приказ. Шакурас должен знать.       Веларин кивнула, её фигура растворилась в тенях, как призрак, что возвращается в Пустоту. Зератул остался один, его клинок Пустоты пел, как буря, что сметает всё на своём пути. Зерглинги бросились снова, их глаза горели, как угли, а когти блеснули, как кинжалы. Он танцевал, его движения были как вихрь, что сплетает тени и смерть, каждый взмах клинка отрубал конечность или голову, зелёная энергия Пустоты сжигала плоть, оставляя шипящие раны, что воняли горелым мясом. Но тяжёлый ритм, что сотрясал землю, становился ближе, и Зератул знал, что это лишь начало. Ты здесь, Королева, — подумал он, и его зелёные глаза вспыхнули, как звёзды, что бросают вызов ночи. Но Шакурас — наш дом. И я не отдам его без боя.       Каньоны окружали его, их тени были как пасть, что готова поглотить всё, а крип распространялся, как чума, что пожирает мир. Зератул танцевал свой танец с тенью, его клинок Пустоты был как молния, что режет тьму, но он знал, что буря, что идёт за ним, будет страшнее, чем зерглинги. Каньоны Шакураса были как шрамы, вырезанные в плоти мира, их зазубренные края зияли в тусклом свете двух умирающих солнц, что едва пробивались сквозь фиолетовый саван сумерек. Чёрный песок, острый, как стеклянная пыль, кружился в холодном ветре, пропитанном металлическим привкусом и тошнотворно-сладким запахом крипа, что пульсировал на земле, как живое сердце, заражённое ядом. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, торчали из песка, их изогнутые формы были как кости древнего бога, чьи тайны шептались в тенях, но теперь этот шёпот заглушал хор смерти — шипение зерглингов, чьи тела, разрубленные и дымящиеся, лежали вокруг. Зератул, Тёмный Прелат, стоял посреди бойни, его тёмная броня была забрызгана фиолетовой кровью, а зелёные кристаллы на его плечах сияли, как звёзды в ночи, но их свет был приглушён, как будто Пустота сама скорбела. Его клинок Пустоты, всё ещё гудящий, как буря, что затихает после удара, был покрыт шипящей слизью, что испускала запах горелого мяса. Последний зерглинг пал, его когти царапнули воздух, но клинок Зератула был быстрее, разрубив тварь надвое, и её тело рухнуло на песок, добавив ещё одну лужу к крипу, что пожирал землю. Ты хотела танца, Королева, — подумал Зератул, и его зелёные глаза вспыхнули, как молнии в ночи. Но это лишь первый шаг.       Воздух был тяжёлым, пропитанным кровью протоссов, озоном и сладковатой гнилью крипа, что распространялся, как чума, покрывая чёрный песок фиолетовой коркой, что пульсировала, как живое существо. Зератул стоял один, его грудь поднималась медленно, но его разум был неспокоен, как Пустота, что бурлила под его кожей. Он смотрел на тела своих воинов, Неразимов, чья броня была вскрыта, как консервные банки, их внутренности — жидкий свет — смешались с крипом, а голова одного из них всё ещё смотрела в пустоту, насаженная на кристалл, как трофей. Тени каньонов шевелились, как живые, а шёпот Пустоты был громче, чем когда-либо, но он нёс не утешение, а предупреждение. Это не просто нападение, — подумал Зератул, и его разум сжался от ужасного осознания, как будто когти вонзились в его душу. Они не просто нашли нас. Они пришли за нами. Мы принесли эту чуму с собой.       Он опустился на одно колено, его пальцы в тёмной броне коснулись крипа, что пульсировал под его рукой, как сердце, что бьётся в агонии. Слизь была тёплой, живой, и её поверхность шевелилась, как кожа, что дышит. Она испускала слабое фиолетовое свечение, как будто сама Пустота отвергала её присутствие. Зератул чувствовал её волю — волю Керриган, чья тень была как яд, что отравляет миры. Но за ней было что-то ещё, что-то более древнее, как шёпот, что звенел в Пустоте, как голос, что был старше звёзд. Амон, — имя вспыхнуло в его сознании, как молния, что раскалывает тьму. Ты используешь её, как марионетку. Но я вижу твои нити. Он поднялся, его клинок Пустоты загудел, как буря, что готова разразиться, и его взгляд упал на лагерь беженцев Айура, едва видимый за горизонтом, где пилоны мигали, как угасающие звёзды. Святилище осквернено, — подумал он, и холод сжал его душу, как когти. Мы привели Рой за собой. И теперь Шакурас заплатит за это.       — Прелат! — голос Веларин, его дозорного, был как шёпот в Пустоте, холодный и дрожащий. Она появилась из теней, её тёмный плащ слился с мраком, а зелёные кристаллы на её броне мигали тревожным ритмом. Её клинок Пустоты был покрыт фиолетовой кровью, а броня исцарапана когтями зерглингов.       — Я передала приказ в Талематрос, — сказала она, её голос был твёрд, но в нём дрожала тень страха.       — Но… что это было? Эти твари… они не просто атаковали. Они… они ждали нас.       Зератул повернулся к ней, его зелёные глаза были как океан, что скрывает бурю.       — Это Керриган, — произнёс он, его ментальный голос был как лезвие, что режет тьму, холодный и неумолимый.       — Королева Клинков. Она знала, что мы придём. Это её послание. Она хочет, чтобы мы боялись.       Веларин шагнула ближе, её глаза были полны ужаса, но её клинок Пустоты всё ещё гудел, как будто её решимость боролась со страхом.       — Но как? — спросила она, её голос был как струна, готовая лопнуть.       — Как они нашли нас так быстро? Мы только прибыли… и уже это?       Зератул посмотрел на неё, его разум был спокоен, но тяжёл, как пепел Айура. Мы принесли эту чуму с собой, — подумал он, и его взгляд вернулся к крипу, что пульсировал на песке, как зараза, что пожирает мир.       — Мы не сбежали от Роя, — сказал он, его голос был как шёпот в бездне, холодный и полный стали.       — Мы привели его за собой. Флот Айура… он был заражён. Их корабли, их люди… они несли её метку.       Веларин замерла, её кристаллы потускнели, как будто её разум отказывался принять эту правду.       — Но как… — начала она, но её голос оборвался, как будто страх сжал её горло. — Как мы могли не заметить? Как мы могли привести их сюда?       Зератул не ответил сразу, его взгляд был прикован к горизонту, где лагерь беженцев Айура был как открытая рана, его пилоны мигали, как угасающие звёзды. Артанис, — подумал он, и образ молодого Вершителя, чья броня сияла решимостью, вспыхнул в его сознании. Ты привёл их сюда. Но ты не знал. Он чувствовал шёпот Пустоты, что был громче, чем когда-либо, и знал, что это не просто Рой. Это была тень, что была старше звёзд, тень, что звала его по имени. Амон, — подумал он, и его клинок Пустоты вспыхнул, как буря, что готова разразиться.       — Мы должны предупредить их, — сказал он, его голос был как клятва, что связывает века.        — Артанис должен знать. Рой уже здесь, и он растёт. Мы должны укрепить Талематрос. И мы должны найти источник этой чумы.       Веларин кивнула, её клинок Пустоты вспыхнул ярче, как будто её решимость зажглась от его слов.       — Да, Прелат, — ответила она, её голос был твёрд, но в нём дрожала тень ужаса.       — Но если это она… если это Королева Клинков… как мы будем сражаться?       Зератул посмотрел на неё, его зелёные глаза были как звёзды, что бросают вызов ночи.       — Мы будем сражаться, как всегда, — сказал он, его голос был как шёпот в Пустоте, холодный и неумолимый.       — В тенях. В Пустоте. И мы заставим её заплатить за каждый шаг на нашей земле.       Каньоны окружали их, их тени были как пасть, что готова поглотить всё, а крип распространялся, как чума, что пожирает мир. Зератул повернулся к горизонту, его клинок Пустоты гудел, как буря, что готова разразиться. Ты здесь, Королева, — подумал он, и его разум наполнился образом Керриган, чьи глаза горели, как звёзды, падающие в бездну. Но Шакурас — наш дом. И мы не отдадим его без боя. Он шагнул вперёд, его фигура растворилась в тенях, как призрак, что охотится в ночи, но он знал, что война, которую они бежали, уже началась.

Подглава 4: Первый клинок, первая кровь

      От лица Артаниса Долина Ксенолитов была как открытая рана на теле Шакураса, её чёрный песок, острый, как стеклянная пыль, кружился в холодном ветре, что нёс металлический привкус и шёпот древних тайн. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, торчали из земли, их изогнутые формы были как кости мёртвого бога, чьи тени шевелились в тусклом свете двух умирающих солнц, заливая равнину фиолетовым сумраком. Лагерь беженцев Айура был хрупким, как стекло, готовое треснуть: пилоны мигали тревожным красным, их силовые поля дрожали, как свечи на ветру, а воздух был пропитан усталостью и страхом. Артанис, Вершитель Айура, стоял в центре лагеря, его золотая броня, покрытая шрамами и копотью, сияла, как звезда, что борется с тьмой. Его голубые глаза, горящие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Мы выжили Айур, — подумал он, и его разум наполнился образом золотых храмов, утопающих в фиолетовом море крипа. Но Шакурас не даст нам передышки.       Внезапно тишину разорвал пронзительный сигнал тревоги, его визг был как крик, что разрывает душу. Пилоны загудели, их кхалидные кристаллы вспыхнули алым, как кровь, что проливается на песок. Артанис резко повернулся к тактической карте, что техники едва успели развернуть на центральном пилоне. Голографическое изображение долины мерцало, его линии дрожали, как будто сама матрица чувствовала угрозу. Сотни красных точек, как рой кровожадных насекомых, появились на карте, выплывая из каньонов на окраине. Они двигались быстро, слишком быстро, их траектории были как когти, что рвут плоть мира. Рой, — подумал Артанис, и его сердце сжалось, как будто когти зерглинга вонзились в его душу. Они нашли нас. Уже.       — Активировать все орудия! — рявкнул он, его ментальный голос был как молния, что раскалывает тьму. Его броня загудела, как буря, что собирается перед ударом, а кхалидные кристаллы вспыхнули голубым огнём.        — Призвать всех доступных воинов! Мне нужны показания по энергии пилонов, сейчас же!       Техник, чьи пси-связки свисали, как мёртвые лианы, повернулся к нему, его глаза, светящиеся голубым, были полны ужаса. Его пальцы дрожали над панелью управления, где голографические символы мигали, как угасающие звёзды.       — Вершитель, — его голос был хриплым, как эхо в пустоте, — матрица перегружена! Пилоны… они едва держат энергию. Мы можем призвать не больше дюжины зилотов, прежде чем она откажет!       Артанис почувствовал, как ярость и отчаяние, как огонь и лёд, столкнулись в его разуме. Дюжина зилотов, — подумал он, и образ Айура, где тысячи воинов сражались под гимн Кхалы, вспыхнул в его сознании, как рана, что не заживает. Мы были армией. Теперь мы — тени. Он шагнул к карте, его взгляд был прикован к красным точкам, что приближались, как волна, что сметает всё на своём пути. Зерглинги. Может, гидралиски. Или хуже. Его разум работал тактически, как в битве: Наши врата искривления на грани отказа. Энергетическая матрица на семнадцати процентах. Если пилоны упадут, мы беззащитны. Он повернулся к технику, его голос был как клятва, что связывает века.       — Перераспредели энергию, — приказал он, его слова были как сталь, что не гнётся.        — Дайте приоритет защитным полям. Мы не можем позволить им прорваться. И призовите зилотов. Всех, кого можем.       Техник кивнул, его пальцы забегали по панели, но его глаза были полны сомнения.       — Вершитель, — пробормотал он, его голос дрожал, как струна, готовая лопнуть.       — Без Кхалы… наши воины… они не те, кем были. Их клинки тяжёлые. Их сердца пусты.       Артанис сжал кулаки, его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки ночи. Он прав, — подумал он, и боль, как нож, вонзилась в его душу. Кхала молчит. Мы потеряли наш ритм, наш транс. Он видел зилотов, что собирались на краю лагеря, их броня была разбита, а клинки, некогда сияющие, как звёзды, теперь тускнели, как угасающие угли. Их движения были медленными, лишёнными грации, как будто они забыли танец войны. Но мы всё ещё протоссы, — подумал он, и его разум наполнился образом Тассадара, чья жертва сожгла Сверхразум, но оставила их в этой пустоте. Мы будем сражаться.       — Зилоты! — крикнул он, его голос был как гимн, что разрывает тишину. Он шагнул вперёд, его броня загудела, как буря, что готова разразиться.       — К оружию! Рой идёт! Мы не отдадим этот лагерь без боя! За Айур! За Шакурас!       Зилоты повернулись к нему, их глаза вспыхнули голубым, но в них была не только решимость, но и усталость, как пепел, что покрывает их души. Один из них, чья броня была пробита, а левая рука висела, как мёртвый груз, шагнул вперёд.       — Вершитель, — его голос был слаб, как эхо в пустоте.       — Мы будем сражаться. Но… если это она… Королева Клинков…       Артанис посмотрел на него, его голубые глаза были как звёзды, что бросают вызов ночи.       — Если это Керриган, — сказал он, его голос был как клятва, что связывает века, — мы встретим её клинками. Мы не сломаемся. Мы — протоссы.       Техник у панели управления внезапно вскрикнул, его голос был полон ужаса.        — Вершитель! Пилоны… они теряют энергию! Поля гаснут!       Артанис повернулся к карте, где красные точки были уже ближе, их движение было как волна, что готова поглотить лагерь. Зератул, — подумал он, и образ Тёмного Прелата, чьи зелёные глаза горели иронией, вспыхнул в его сознании. Ты предупреждал нас. Но мы не были готовы. Он чувствовал тени Шакураса, что шевелились вокруг, как живые, и знал, что Рой не просто атакует — он охотится. Ты здесь, Королева, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки тьме. Но мы не добыча.       — Держать позиции! — рявкнул он, его голос был как молния, что раскалывает тьму.       — Мы будем сражаться до последнего! За Айур!       Лагерь ожил, зилоты заняли позиции, их клинки вспыхнули, как звёзды, что борются с ночью. Пилоны мигали, их поля дрожали, а красные точки на карте приближались, как буря, что готова разразиться. Артанис стоял в центре, его броня гудела, как сердце войны, и он знал, что это лишь начало. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он. Я не позволю ему угаснуть. Долина Ксенолитов была как открытая рана на теле Шакураса, её чёрный песок, острый, как стеклянная пыль, кружился в холодном ветре, пропитанном металлическим привкусом и шёпотом древних тайн. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, возвышались над равниной, их изогнутые формы были как кости мёртвого бога, чьи тени шевелились в тусклом свете двух умирающих солнц, заливая долину фиолетовым сумраком. Лагерь беженцев Айура дрожал, как хрупкое стекло, готовое треснуть: пилоны мигали тревожным красным, их силовые поля мерцали, как свечи на ветру, а воздух был пропитан страхом и отчаянием. Артанис, Вершитель Айура, стоял на командном пункте, возвышавшемся над лагерем, его золотая броня, покрытая шрамами и копотью, сияла, как звезда, что борется с тьмой. Его голубые глаза, горящие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Мы бежали от войны, — подумал он, и его разум наполнился образом Айура, утопающего в фиолетовом море крипа, где храмы рушились под когтями Роя. Но война нашла нас.       Тактическая карта, мерцающая на центральном пилоне, была как окно в кошмар. Сотни красных точек, как рой кровожадных насекомых, двигались из каньонов, их траектории были как когти, что рвут плоть мира. Сигнал тревоги всё ещё визжал, его пронзительный звук был как крик, что разрывает душу, а пилоны гудели, их кхалидные кристаллы вспыхивали алым, как кровь, что проливается на песок. Артанис смотрел на карту, его разум работал тактически, как в битве: Зерглинги. Гидралиски. Может, ультралиски. Он знал, что их ресурсы на исходе — врата искривления едва функционировали, матрица пилонов была перегружена, а зилотов, которых они могли призвать, было меньше дюжины. Мы не готовы, — подумал он, и его сердце сжалось, как будто когти зерглинга вонзились в его душу. Но у нас нет выбора.       Он шагнул к краю командного пункта, его броня загудела, как буря, что собирается перед ударом. И тогда он увидел это. Из каньонов, как живая река из хитина и когтей, выливалась волна Роя. Зерглинги неслись вперёд, их трёхпалые лапы вгрызались в чёрный песок, поднимая тучи пыли, что клубились, как дым над полем боя. Их глаза, красные, как угли, горели жаждой крови, а пасти, полные зубов, шипели, как змеи, готовые к прыжку. За ними следовали гидралиски, их змеиные тела извивались, шипы на их спинах дрожали, как лезвия, что ждут цели. Их визг, пронзительный и нечеловеческий, разносился по долине, как песнь смерти, что заглушала даже шёпот Пустоты. Керриган, — подумал Артанис, и образ Королевы Клинков, чьи когти блестели, как кинжалы, а глаза горели, как звёзды, падающие в бездну, вспыхнул в его сознании. Ты здесь. И ты не дашь нам передышки.       — Вершитель! — голос техника, чьи пси-связки свисали, как мёртвые лианы, был полон ужаса. Он стоял у панели управления, его пальцы дрожали над голографическими символами, что мигали, как угасающие звёзды.       — Пилоны на грани отказа! Защитные поля не выдержат прямого удара! Мы можем призвать только восемь зилотов, и то ненадолго!       Артанис сжал кулаки, его кхалидные кристаллы вспыхнули голубым огнём, как солнце, что сияет вопреки ночи. Восемь зилотов, — подумал он, и боль, как нож, вонзилась в его душу. Мы были армией. Теперь мы — горстка. Он повернулся к технику, его голос был как сталь, что не гнётся.        — Перераспредели энергию на передние пилоны, — приказал он.       — Удерживайте поля любой ценой. И призовите зилотов. Всех, кого можем.       Техник кивнул, его глаза были полны отчаяния, но он подчинился, его пальцы забегали по панели.       — Да, Вершитель, — пробормотал он, его голос был слаб, как эхо в пустоте.       — Но… если это она… если это Королева Клинков…       — Если это Керриган, — оборвал его Артанис, его голос был как гимн, что разрывает тишину, — мы встретим её клинками. Мы не сломаемся. Мы — протоссы.       Он повернулся к зилотам, что стояли на краю лагеря, их броня была разбита, а клинки, некогда сияющие, как звёзды, теперь тускнели, как угасающие угли. Их движения были медленными, лишёнными грации Кхалы, но их глаза вспыхнули голубым, когда они увидели его. Один из зилотов, чья броня была пробита, шагнул вперёд, его клинок дрожал в руке.       — Вершитель, — его ментальный голос был хриплым, как шёпот ветра.       — Мы готовы. Но без Кхалы… мы не те, кем были. Сможем ли мы остановить их?       Артанис посмотрел на него, его голубые глаза были как звёзды, что бросают вызов ночи. Ты прав, — подумал он, и образ Айура, где тысячи воинов сражались в едином ритме Кхалы, вспыхнул в его сознании, как рана, что не заживает. Но мы всё ещё живы.       — Мы остановим их, — сказал он, его голос был как клятва, что связывает века.       — За Айур. За Шакурас. За всех нас.       Внезапно пилоны загудели громче, их кристаллы вспыхнули алым, и защитное поле на мгновение мигнуло, как будто само сердце лагеря задрожало. Волна Роя была уже ближе, их визг разносился по долине, как хор, что зовёт к смерти. Артанис видел, как зерглинги неслись вперёд, их когти вгрызались в песок, а гидралиски за ними извивались, их шипы блестели, как лезвия, готовые выпустить яд. Зератул, — подумал он, и образ Тёмного Прелата, чьи зелёные глаза горели иронией, вспыхнул в его разуме. Ты знал. Ты предупреждал нас. Он чувствовал тени Шакураса, что шевелились вокруг, как живые, и знал, что эта волна — лишь начало. Ты здесь, Королева, — подумал он, и его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки тьме. Но мы не добыча.       — К оружию! — рявкнул он, его голос был как молния, что раскалывает тьму.       — Зилоты, держите линию! Техники, удерживайте пилоны! Мы не отдадим этот лагерь!       Зилоты заняли позиции, их клинки вспыхнули, как звёзды, что борются с ночью. Пилоны дрожали, их поля мерцали, а волна Роя приближалась, как буря, что готова поглотить всё. Артанис стоял в центре, его броня гудела, как сердце войны, и он знал, что это лишь первый клинок, первая кровь. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он. Я не позволю ему угаснуть. Долина Ксенолитов была как открытая рана на теле Шакураса, её чёрный песок, острый, как стеклянная пыль, кружился в холодном ветре, пропитанном металлическим привкусом и тошнотворным запахом крипа. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, торчали из земли, их изогнутые формы были как кости мёртвого бога, чьи тени шевелились в тусклом свете двух умирающих солнц, заливая равнину фиолетовым сумраком. Лагерь беженцев Айура дрожал, как хрупкое стекло, готовое треснуть: пилоны мигали тревожным красным, их силовые поля мерцали, как свечи на ветру, а воздух был пропитан страхом и отчаянием. Артанис, Вершитель Айура, стоял на командном пункте, его золотая броня, покрытая шрамами и копотью, сияла, как звезда, что борется с тьмой. Его голубые глаза, горящие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Мы бежали от Роя, — подумал он, и образ Айура, где золотые храмы рушились под когтями зерглингов, вспыхнул в его сознании, как рана, что не заживает. Но он нашёл нас. И мы не готовы.       Волна Роя хлынула из каньонов, как живая река из хитина и когтей. Зерглинги неслись вперёд, их трёхпалые лапы вгрызались в чёрный песок, поднимая тучи пыли, что клубились, как дым над полем боя. Их красные глаза горели жаждой крови, а пасти шипели, как змеи, готовые к прыжку. За ними извивались гидралиски, их змеиные тела блестели, как лезвия, а шипы на спинах дрожали, готовые выпустить яд. Их визг, пронзительный и нечеловеческий, разносился по долине, как хор смерти, что заглушал даже шёпот Пустоты. Артанис сжал кулаки, его кхалидные кристаллы вспыхнули голубым огнём, как солнце, что сияет вопреки ночи. Керриган, — подумал он, и образ Королевы Клинков, чьи когти блестели, как кинжалы, а глаза горели, как звёзды, падающие в бездну, вонзился в его разум, как яд. Ты здесь. И ты не дашь нам передышки.       Горстка зилотов Айура, всего восемь воинов, бросилась навстречу волне. Их клинки, некогда сияющие, как звёзды, теперь тускнели, как угасающие угли. Без Кхалы, без её священного ритма, их движения были яростными, но разрозненными, как осколки разбитого кристалла. Они мешали друг другу, их атаки были хаотичными, лишёнными той слаженности, что делала их непобедимыми на Айуре. Один зилот рубил зерглинга, но его клинок задел броню другого воина, заставив того споткнуться. Другой воин, чья броня была пробита, пытался держать линию, но его удары были медленными, как будто его душа была скована усталостью. Мы потеряли Кхалу, — подумал Артанис, и боль, как нож, вонзилась в его сердце. Мы потеряли себя.       Он смотрел с командного пункта, его разум был как тактическая карта, но каждый красный сигнал на ней был как удар в грудь. Зерглинги бросились на зилотов, их когти блеснули, как кинжалы, а пасти раскрылись, полные зубов. Один из зилотов, молодой воин по имени Ксавир, чья броня была покрыта трещинами, рубил тварь за тварью, его клинки пели, но без грации Кхалы они были лишь эхом былой мощи. Внезапно десяток зерглингов налетел на него, их когти вгрызлись в его силовые щиты, что вспыхнули голубым, но тут же лопнули, как стекло, под напором хитина. Артанис замер, его сердце остановилось, когда он услышал предсмертный крик Ксавира — не в Кхале, где их души пели в единстве, а через комм-линк, животный, полный боли вопль, что разрывал разум. Когти зерглингов разорвали его броню, их зубы вгрызлись в плоть, и голубая кровь, как жидкий свет, брызнула на чёрный песок, смешиваясь с крипом, что уже начал пульсировать, как живое сердце. Нет, — подумал Артанис, и его кулаки сжались, его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце. Не так. Не здесь.       — Вершитель! — голос техника, стоявшего у панели управления, был полон ужаса. Его пси-связки дрожали, а глаза, светящиеся голубым, были расширены от страха.       — Пилоны на пределе! Поля падают! Мы теряем энергию!       Артанис повернулся к нему, его голос был как сталь, что не гнётся.        — Удерживайте поля любой ценой! — рявкнул он, его ментальный голос был как молния, что раскалывает тьму.       — Перебросьте всю энергию на передние пилоны! Мы не можем позволить им прорваться!       Техник кивнул, его пальцы забегали по панели, но его голос дрожал, как струна, готовая лопнуть.       — Вершитель, мы… мы не успеваем! Гидралиски… они уже близко! Их шипы… они пробьют поля!       Артанис посмотрел на поле боя, где зилоты сражались, как звёзды, что падают в ночи. Их клинки рубили зерглингов, но каждый удар был тяжёлым, каждый взмах — как борьба с собственной слабостью. Гидралиски, извиваясь, выпустили залп шипов, что пронеслись по воздуху, как стрелы, и один из зилотов рухнул, его броня была пробита, а голубая кровь текла, как река, что уносит жизнь. Мы не те, кем были, — подумал Артанис, и образ Тассадара, чья жертва сожгла Сверхразум, вспыхнул в его разуме, как маяк в ночи. Но мы всё ещё протоссы.       — Зилоты! — крикнул он, его голос был как гимн, что разрывает тишину. Он шагнул вперёд, его броня загудела, как буря, что готова разразиться.       — Держите линию! Не дайте им прорваться! За Айур!       Зилот, чья броня была покрыта трещинами, повернулся к нему, его клинки дрожали в руках.       — Вершитель, — его голос был хриплым, как эхо в пустоте.       — Мы сражаемся… но без Кхалы… мы сломанные клинки. Сможем ли мы выстоять?       Артанис посмотрел на него, его голубые глаза были как звёзды, что бросают вызов ночи.       — Мы выстоим, — сказал он, его голос был как клятва, что связывает века.       — Мы найдём новый путь. За Шакурас. За всех нас.       Но крик другого зилота, разорванного когтями зерглингов, эхом отозвался в комм-линке, и Артанис почувствовал, как его душа содрогнулась. Керриган, — подумал он, и её образ, как яд, вонзился в его разум. Ты хочешь сломать нас. Но мы не сдадимся. Волна Роя приближалась, их визг разносился по долине, а пилоны дрожали, их поля мерцали, как угасающие звёзды. Артанис стоял в центре, его броня гудела, как сердце войны, и он знал, что это лишь первый клинок, первая кровь. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он. Я не позволю ему угаснуть. Долина Ксенолитов была как открытая рана на теле Шакураса, её чёрный песок, острый, как стеклянная пыль, кружился в холодном ветре, пропитанном металлическим привкусом и тошнотворным запахом крипа, что пульсировал на земле, как заражённое сердце. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, торчали из песка, их изогнутые формы были как кости древнего бога, чьи тени шевелились в тусклом свете двух умирающих солнц, заливая равнину фиолетовым сумраком. Лагерь беженцев Айура дрожал на грани гибели: пилоны мигали тревожным красным, их силовые поля мерцали, как угасающие свечи, а визг зерглингов и гидралисков, как хор смерти, разрывал воздух. Артанис, Вершитель Айура, стоял на командном пункте, его золотая броня, покрытая шрамами и копотью, сияла, как звезда, что борется с тьмой. Его голубые глаза, горящие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Мы теряем их, — подумал он, и образ разорванного зилота, чей предсмертный крик всё ещё звенел в комм-линке, вонзился в его душу, как когти. Мы теряем всё.       Волна Роя хлынула на лагерь, как река из хитина и когтей. Зерглинги неслись вперёд, их трёхпалые лапы вгрызались в чёрный песок, поднимая тучи пыли, что клубились, как дым над полем боя. Гидралиски извивались за ними, их шипы блестели, как лезвия, готовые выпустить яд, а их визг был как песнь, что зовёт к смерти. Горстка зилотов Айура, их клинки тусклые, а движения разрозненные без ритма Кхалы, держала линию, но каждый их удар был тяжёлым, как борьба с собственной слабостью. Один за другим они падали, их силовые щиты лопались, как стекло, а голубая кровь текла, смешиваясь с крипом, что пожирал песок. Артанис сжал кулаки, его кхалидные кристаллы вспыхнули голубым огнём, как солнце, что сияет вопреки ночи. Керриган, — подумал он, и её образ, как яд, отравлял его разум. Ты хочешь сломать нас. Но мы не сдадимся.       Тактическая карта мигала, красные точки окружали лагерь, их движение было как волна, что готова поглотить всё. Пилоны гудели, их кристаллы вспыхивали алым, а защитные поля дрожали, готовые рухнуть.        — Вершитель! — крикнул техник, его голос был полон ужаса, а пси-связки дрожали, как мёртвые лианы.       — Поля не выдержат! Мы теряем энергию! Зилотов осталось всего пятеро!       Артанис повернулся к нему, его голос был как сталь, что не гнётся.       — Удерживайте поля любой ценой! — рявкнул он, его ментальный голос был как молния, что раскалывает тьму.       — Перебросьте всю энергию на передние пилоны! Мы не можем позволить им прорваться!       Но его слова утонули в новом крике, что разорвал комм-линк — ещё один зилот пал, его броня была разорвана когтями зерглингов, а голубая кровь брызнула на песок, как жидкий свет. Мы не выстоим, — подумал Артанис, и его сердце сжалось, как будто когти вонзились в его душу. Мы потеряли Кхалу. Мы потеряли Айур. И теперь мы потеряем Шакурас. Он шагнул к краю командного пункта, готовый спуститься и сражаться сам, когда внезапно фланги Роя взорвались зелёной энергией, как молнии, что раскалывают ночь.       Из теней, как призраки, что рождаются в Пустоте, появились воины Неразимов — Тёмные Тамплиеры. Они двигались с грацией хищников, их тёмные плащи сливались с мраком, а клинки Пустоты, пылающие зелёным огнём, пели песнь смерти. Каждый их взмах был точным, как удар молнии, и хитин зерглингов трещал, как стекло, под их лезвиями. Один Тамплиер исчез в тенях, появившись за спиной гидралиска, и его клинок пронзил змеиное тело, зелёная энергия сожгла плоть, оставив шипящую рану. Другой рубил зерглингов, его движения были как танец, что сплетает тени и смерть, и их тела падали, разрубленные надвое, фиолетовая кровь брызгала на песок, смешиваясь с крипом. Зератул, — подумал Артанис, и образ Тёмного Прелата, чьи зелёные глаза горели иронией, вспыхнул в его разуме. Ты пришёл.       — Вершитель! — голос техника был полон изумления, его глаза расширились, как будто он увидел чудо.       — Это Неразимы! Они… они здесь!       Артанис смотрел, как Тёмные Тамплиеры врезались в фланги Роя, их клинки Пустоты вспыхивали, как звёзды в ночи, а их движения были как буря, что сметает всё на своём пути. Зерглинги шипели, их когти царапали воздух, но Тамплиеры были быстрее, их тени мелькали, как призраки, что ускользают от смерти. Гидралиск выпустил залп шипов, но Тамплиер исчез, появившись за его спиной, и его клинок разрубил тварь, как нож, что режет плоть. Они сражаются, как мы когда-то, — подумал Артанис, и боль, как нож, вонзилась в его сердце. Они не потеряли свой ритм.       — Зилоты! — крикнул он, его голос был как гимн, что разрывает тишину.       — Поддержите Неразимов! Держите линию! За Айур! За Шакурас!       Оставшиеся зилоты, их клинки тусклые, но глаза горящие решимостью, бросились вперёд, их удары были тяжёлыми, но теперь они сражались рядом с Тёмными Тамплиерами, чья грация вдохновляла, как эхо Кхалы. Один зилот рубил зерглинга, его клинок вспыхнул голубым, а рядом Тамплиер разрубил другого, их движения, хоть и разные, слились в едином ритме битвы. Артанис смотрел на них, его голубые глаза были как звёзды, что бросают вызов ночи. Мы не одни, — подумал он, и его разум наполнился образом Тассадара, чья жертва дала им шанс. Мы всё ещё можем выстоять.       — Вершитель, — голос техника был полон надежды, но всё ещё дрожал от страха.        — Пилоны держат энергию… пока. Но если придёт ещё одна волна…       — Тогда мы встретим её, — оборвал его Артанис, его голос был как сталь, что не гнётся.       — Перебросьте энергию на орудия. Мы должны дать Неразимам время.       Он смотрел, как Тёмные Тамплиеры танцевали свой танец смерти, их клинки Пустоты с лёгкостью проходили сквозь хитин, а их тени были как буря, что режет тьму. Но он знал, что это лишь передышка. Керриган, — подумал он, и её образ, как яд, вонзился в его разум. Ты ещё не показала себя. Но я знаю, ты здесь. Долина Ксенолитов дрожала, пилоны мигали, а визг Роя всё ещё разносился по воздуху, но теперь в нём звучала нота страха. Артанис стоял в центре, его броня гудела, как сердце войны, и он знал, что это лишь первый клинок, первая кровь. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он. И мы не позволим ему угаснуть. Долина Ксенолитов была как открытая рана на теле Шакураса, её чёрный песок, острый, как стеклянная пыль, кружился в холодном ветре, пропитанном металлическим привкусом и тошнотворным запахом крипа, что пульсировал на земле, как заражённое сердце. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, торчали из песка, их изогнутые формы были как кости древнего бога, чьи тени шевелились в тусклом свете двух умирающих солнц, заливая равнину фиолетовым сумраком. Лагерь беженцев Айура дрожал на грани гибели: пилоны мигали тревожным красным, их силовые поля мерцали, как угасающие звёзды, а визг зерглингов и гидралисков разносился по долине, как хор смерти, что заглушал всё, кроме звона клинков. Артанис, Вершитель Айура, стоял на командном пункте, его золотая броня, покрытая шрамами и копотью, сияла, как звезда, что борется с тьмой. Его голубые глаза, горящие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Мы были на краю, — подумал он, и образ павших зилотов, чьи крики всё ещё звенели в комм-линке, вонзился в его душу, как когти. Но ты пришёл, Зератул.       Волна Роя, как река из хитина и когтей, хлынула на лагерь, но теперь её фланги горели зелёным огнём. Тёмные Тамплиеры, воины Неразимов, танцевали в тенях, их клинки Пустоты разрезали хитин, как нож режет плоть, а их движения были как буря, что сметает всё на своём пути. Но впереди всех был Зератул, Тёмный Прелат, средоточие бури, что раскалывала ночь. Он врывался в ряды гидралисков, его тёмная броня сливалась с мраком, а зелёные кристаллы на его плечах сияли, как звёзды, что бросают вызов бездне. Его клинок Пустоты описывал смертоносные дуги, каждая из которых была как молния, что разрывает тьму. Он не просто убивал — он вселял ужас. Зерги, безмозглые машины для убийства, чьи инстинкты были выкованы в горниле Роя, отшатывались от его ауры Пустоты, их красные глаза мерцали страхом, а шипение становилось тише, как будто сама их природа чувствовала, что встретила нечто более древнее, более смертоносное. Он — тень, что режет тьму, — подумал Артанис, и его голубые глаза расширились от изумления. Он — буря, что заставляет Рой бояться.       Зератул двигался с грацией хищника, его клинок Пустоты пел песнь смерти, что заглушала визг гидралисков. Один из них, змеиное тело которого извивалось, как лента в ветре, выпустил залп шипов, но Зератул исчез в тенях, его фигура растворилась, как призрак, и появился за спиной твари. Его клинок вспыхнул зелёным огнём, разрубив гидралиска надвое, и фиолетовая кровь брызнула на песок, шипя, как кислота, что пожирает мир. Другой гидралиск повернулся к нему, его пасть раскрылась, но Зератул был быстрее — он прыгнул, его клинок описал дугу, и голова твари отлетела, её тело рухнуло, а шипы застряли в песке, как стрелы, что не нашли цели. Зерглинги бросились на него, их когти блеснули, как кинжалы, но Зератул танцевал, его движения были как вихрь, что сплетает тени и смерть. Он исчез и появился снова, его клинок отсёк конечности, разрубил хитин, и зелёная энергия Пустоты сжигала плоть, оставляя дымящиеся раны, что воняли горелым мясом. Он не просто сражается, — подумал Артанис, и его разум наполнился образом Тёмного Прелата, чья аура была как шёпот Пустоты, холодный и неумолимый. Он — воплощение её воли.       — Вершитель! — голос техника, стоявшего у панели управления, был полон смеси ужаса и надежды. Его пси-связки дрожали, а глаза, светящиеся голубым, были прикованы к тактической карте, где красные точки начали редеть на флангах.       — Неразимы… они разрывают их! Пилоны держат энергию… пока!       Артанис кивнул, его взгляд не отрывался от Зератула, чей клинок Пустоты был как молния, что раскалывает ночь.       — Удерживайте поля! — рявкнул он, его ментальный голос был как сталь, что не гнётся.       — Перебросьте энергию на орудия! Дайте Неразимам шанс!       Он смотрел, как зилоты Айура, их клинки тусклые, но глаза горящие решимостью, сражались рядом с Тёмными Тамплиерами. Их движения были тяжёлыми, лишёнными грации Кхалы, но присутствие Неразимов, их танец смерти, вдохновляло их, как эхо былой мощи. Один зилот рубил зерглинга, его клинок вспыхнул голубым, а рядом Тамплиер разрубил другого, их удары слились в едином ритме битвы. Но Артанис знал, что это лишь передышка. Керриган, — подумал он, и её образ, как яд, вонзился в его разум. Ты ещё не показала себя. Но я знаю, ты здесь.       — Вершитель, — голос одного из зилотов, чья броня была покрыта трещинами, был хриплым, как эхо в пустоте. Он стоял, тяжело дыша, его клинки дрожали в руках, а голубая кровь стекала по его броне.       — Неразимы… они как буря. Но хватит ли их? Если Рой пришлёт ещё одну волну…       Артанис посмотрел на него, его голубые глаза были как звёзды, что бросают вызов ночи.       — Они дали нам шанс, — сказал он, его голос был как клятва, что связывает века.       — И мы используем его. Держите линию. За Айур. За Шакурас.       Зилот кивнул, его клинки вспыхнули, как будто его решимость зажглась от слов Артаниса. Но визг гидралисков всё ещё разносился по долине, а тяжёлый ритм, что сотрясал землю, становился ближе, как шаги гиганта, что идёт сквозь тьму. Что-то ещё идёт, — подумал Артанис, и его разум наполнился образом Зератула, чья аура Пустоты была как буря, что заставляет Рой бояться. Ты знаешь, что там, в тенях. И ты готовишься к этому.       — Техники! — крикнул Артанис, его голос был как гимн, что разрывает тишину.       — Готовьте орудия! Если придёт ещё одна волна, мы встретим её огнём!       Он смотрел, как Зератул врывался в ряды гидралисков, его клинок Пустоты был как молния, что режет тьму, а его аура была как шёпот Пустоты, что заставляет даже Рой отшатнуться. Долина Ксенолитов дрожала, пилоны мигали, а тени шевелились, как живые, но теперь в них была надежда — надежда, что родилась из танца Зератула. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал Артанис, и его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки ночи. И мы не позволим ему угаснуть. Долина Ксенолитов была как открытая рана на теле Шакураса, её чёрный песок, острый, как стеклянная пыль, был усеян трупами, что лежали в лужах фиолетовой крови и голубого света. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, торчали из земли, их изогнутые формы были как кости древнего бога, чьи тени скорбели в тусклом свете двух умирающих солнц, заливая равнину фиолетовым сумраком. Воздух был тяжёлым, пропитанным вонью горелой плоти, кислоты и металлического привкуса крипа, что пульсировал на песке, как заражённое сердце. Лагерь беженцев Айура стоял, как хрупкое стекло, что чудом не треснуло: пилоны мигали тревожным красным, их силовые поля дрожали, как угасающие свечи, а тишина, что наступила после боя, была громче любого визга зерглингов. Артанис, Вершитель Айура, стоял на командном пункте, его золотая броня, покрытая шрамами и копотью, сияла, как звезда, что борется с тьмой. Его голубые глаза, горящие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Мы отбили их, — подумал он, и его разум наполнился образом павших зилотов, чьи крики всё ещё звенели в комм-линке, как эхо кошмара. Но какой ценой?       Поле боя было усеяно трупами — разорванные тела зерглингов, чей хитин треснул, как стекло, и гидралисков, чьи змеиные тела лежали, изрубленные клинками Пустоты. Но среди них были и протоссы — зилоты Айура, чьи клинки потускнели, а броня была разорвана когтями и шипами. Голубая кровь, как жидкий свет, смешивалась с крипом, образуя лужи, что шипели и пузырились, как раны мира. Тёмные Тамплиеры, воины Неразимов, стояли среди обломков, их тёмные плащи сливались с мраком, а зелёные кристаллы на их броне сияли, как звёзды в ночи. Зератул, их предводитель, был как буря, что затихла, но всё ещё гудела, его клинок Пустоты был покрыт фиолетовой кровью, а его аура, как шёпот Пустоты, заставляла даже песок дрожать. Ты спас нас, — подумал Артанис, и образ Тёмного Прелата, чьи зелёные глаза горели иронией, вспыхнул в его сознании. Но это не победа. Это лишь передышка.       Тактическая карта, мерцающая на центральном пилоне, была как зеркало их потерь. Красные точки зерглингов и гидралисков исчезли, но зелёные метки, обозначавшие воинов Айура, мигали тускло, и треть из них погасла навсегда. Артанис смотрел на отчёт, что высветился на голографической панели, и его сердце сжалось, как будто когти вонзились в его душу. Треть наших воинов, — подумал он, и образ павшего Ксавира, чей предсмертный крик разорвал комм-линк, вспыхнул в его разуме, как рана, что не заживает. Несколько орудий, что защищали лагерь, были уничтожены, их кристаллы треснули, как стекло, а энергосеть пилонов была на грани коллапса, её матрица мигала тревожным красным, как кровь, что проливается на песок. Мы не выдержим ещё одной такой атаки, — прошептал он, его голос был едва слышен, как эхо в пустоте. Мы слишком слабы.       — Вершитель, — голос техника, чьи пси-связки свисали, как мёртвые лианы, был полон усталости. Его глаза, светящиеся голубым, были пусты, как будто война выжгла в них всё, кроме страха.       — Пилоны на семнадцати процентах энергии. Мы потеряли три орудия. Зилотов… осталось пятеро. И… — его голос дрогнул, как струна, готовая лопнуть, — мы не можем призвать больше. Матрица не выдержит.       Артанис повернулся к нему, его голубые глаза были как звёзды, что бросают вызов ночи, но в них была боль, как угли, что тлеют в темноте. Пятеро, — подумал он, и его разум наполнился образом Айура, где тысячи воинов сражались под гимн Кхалы, их клинки пели, как звёзды. Теперь мы — тени. Он сжал кулаки, его кхалидные кристаллы вспыхнули голубым огнём, как солнце, что сияет вопреки ночи.       — Укрепите пилоны, — приказал он, его голос был как сталь, что не гнётся.       — Перераспределите энергию. Мы должны подготовиться. Это была лишь первая волна.       Техник кивнул, но его взгляд был полон сомнения.       — Вершитель, — пробормотал он, его голос был слаб, как шёпот ветра.       — Если придёт ещё одна… мы не выстоим. Без Кхалы… без подкреплений…       — Мы выстоим, — оборвал его Артанис, его голос был как гимн, что разрывает тишину.       — Мы — протоссы. Мы найдём путь.       Он повернулся к полю боя, где зилоты Айура стояли, опираясь на свои клинки, их броня была покрыта трещинами, а голубая кровь текла, как река, что уносит жизнь. Тёмные Тамплиеры, их клинки Пустоты всё ещё гудели, как буря, собирались вокруг Зератула, чья фигура была как тень, что режет тьму. Артанис шагнул к ним, его броня загудела, как сердце войны.        — Зератул, — его ментальный голос был полон уважения, но в нём дрожала тень отчаяния.        — Ты спас нас. Но… какой ценой?       Зератул повернулся к нему, его зелёные глаза были как океан, что скрывает бурю.       — Это не победа, Вершитель, — сказал он, его голос был как шёпот Пустоты, холодный и неумолимый.        — Это проба сил. Керриган знает, что мы здесь. И она не остановится.       Артанис кивнул, его взгляд упал на тела павших зилотов, чьи клинки лежали сломанными, как их надежды. Керриган, — подумал он, и её образ, как яд, вонзился в его разум. Ты хочешь сломать нас. Но мы не сдадимся. Он чувствовал шёпот Шакураса, что звенел в воздухе, как эхо древних тайн, и знал, что Рой вернётся.       — Мы должны укрепить лагерь, — сказал он, его голос был как клятва, что связывает века.       — Мы должны быть готовы. За Айур. За Шакурас.       Зератул посмотрел на него, его глаза вспыхнули, как звёзды, что бросают вызов ночи.       — Готовьтесь, Артанис, — сказал он, его голос был как лезвие, что режет тьму.       — Она придёт. И она принесёт с собой тьму, что старше звёзд.       Артанис кивнул, его кристаллы вспыхнули, как голубое солнце, что сияет вопреки ночи. Долина Ксенолитов была усеяна трупами, пилоны мигали, а тени шевелились, как живые, но он знал, что это лишь начало. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он. И мы не позволим ему угаснуть. Долина Ксенолитов лежала в руинах, её чёрный песок, острый, как стеклянная пыль, был усеян трупами зерглингов и гидралисков, чьи хитиновые тела треснули, как стекло, и телами павших протоссов, чья голубая кровь, как жидкий свет, смешалась с крипом, что пульсировал на земле, как заражённое сердце. Гигантские ксенолиты, наследие Зел-Нага, торчали из песка, их изогнутые формы были как кости мёртвого бога, чьи тени скорбели в тусклом свете двух умирающих солнц, заливая равнину фиолетовым сумраком. Воздух был тяжёлым, пропитанным вонью горелой плоти, кислоты и металлического привкуса крипа, что шипел и пузырился, как рана мира. Лагерь беженцев Айура стоял на грани разрушения: пилоны мигали тревожным красным, их силовые поля дрожали, как угасающие свечи, а тишина, что наступила после боя, была как затишье перед бурей. Артанис, Вершитель Айура, стоял на командном пункте, его золотая броня, покрытая шрамами и копотью, сияла, как звезда, что борется с тьмой. Его голубые глаза, горящие под маской, были полны решимости, но в них тлела боль, как угли, что не могут угаснуть. Мы выстояли, — подумал он, и образ павших зилотов, чьи крики всё ещё звенели в комм-линке, вонзился в его душу, как когти. Но это не победа. Это лишь начало.       Поле боя было усеяно обломками: разорванные тела зерглингов, чьи когти застыли в последнем рывке, и гидралисков, чьи змеиные тела лежали, изрубленные клинками Пустоты. Среди них были зилоты Айура, их клинки сломаны, а броня разорвана, как бумага, когтями и шипами. Голубая кровь текла, как река, что уносит жизнь, смешиваясь с крипом, что пожирал песок. Тёмные Тамплиеры, воины Неразимов, стояли среди обломков, их тёмные плащи сливались с мраком, а зелёные кристаллы на их броне сияли, как звёзды в ночи. Впереди всех был Зератул, Тёмный Прелат, чья аура Пустоты была как буря, что заставила Рой отшатнуться. Его клинок Пустоты всё ещё дымился зелёной энергией, шипящей, как кислота, что пожирает плоть. Он шагнул к Артанису, его шаги были бесшумны, как тень, что скользит по лезвию ножа, но его присутствие было тяжёлым, как шёпот Пустоты, что звенит в костях.       Зератул остановился перед Артанисом, его зелёные глаза, горящие под тёмной бронёй, были как океан, что скрывает бурю. Он посмотрел на поле боя, где тела его воинов лежали рядом с телами зилотов Айура, их кровь смешалась в одной трагедии. Затем его взгляд упал на Артаниса, и его ментальный голос был спокоен, но в нём звенел металл, как клинок, что готов разрезать тьму.       — Добро пожаловать на Шакурас, Вершитель, — сказал он, и в его словах была ирония, острая, как лезвие.       — Твоя война пришла за тобой. Теперь она и наша. Нравится нам это или нет, но с этого дня дети Кхалы и изгнанники будут сражаться и умирать вместе.       Артанис замер, его голубые глаза встретились с зелёными глазами Зератула, и в этот момент он почувствовал, как их разногласия, как трещины в кристалле, начали сливаться в нечто новое. Он прав, — подумал он, и его разум наполнился образом Айура, где храмы рушились под когтями Роя, и Шакураса, чьи каньоны теперь стали полем боя. Мы привели эту чуму. И теперь мы должны сражаться вместе. Он посмотрел на протянутую руку Зератула, её тёмная броня была покрыта фиолетовой кровью, а зелёные кристаллы сияли, как звёзды, что бросают вызов ночи. Затем его взгляд упал на растерзанные тела своих воинов, чьи клинки лежали сломанными, как их надежды, и на тела Неразимов, чьи тени всё ещё шептались в Пустоте. Святилище осквернено, — подумал он, и боль, как нож, вонзилась в его сердце. И выбор, который я должен сделать, уже сделан за меня.       — Зератул, — его голос был как гимн, что разрывает тишину, но в нём дрожала тень усталости.       — Мы потеряли слишком многое. Айур, Кхалу, наших братьев. Но если мы будем сражаться вместе… мы сможем выстоять.       Зератул кивнул, его глаза вспыхнули, как молнии в ночи.       — Мы будем сражаться, Артанис, — сказал он, его голос был как шёпот Пустоты, холодный и неумолимый.       — Но знай: это не просто Рой. За ней стоит тьма, что старше звёзд. И она придёт за нами.       Артанис сжал протянутую руку Зератула, их броня загудела, как сердца войны, что бьются в унисон. Керриган, — подумал он, и её образ, как яд, вонзился в его разум, её глаза горели, как звёзды, падающие в бездну. Ты хочешь сломать нас. Но мы не сдадимся. Он чувствовал шёпот Шакураса, что звенел в воздухе, как эхо древних тайн, и знал, что это лишь начало. Долина Ксенолитов была усеяна трупами, пилоны мигали, а тени шевелились, как живые, но теперь в них была искра надежды — надежда, что родилась из нежеланного союза.       — Техники, — крикнул Артанис, его голос был как сталь, что не гнётся.       — Укрепите пилоны. Перераспределите энергию. Мы должны быть готовы к следующей волне.       Техник, чьи пси-связки дрожали, как мёртвые лианы, кивнул, его глаза были полны усталости, но в них зажглась искра решимости.        — Да, Вершитель, — ответил он, его голос был слаб, как эхо в пустоте.       — Но… если она придёт… Королева Клинков…       — Тогда мы встретим её, — оборвал его Артанис, его голубые глаза были как звёзды, что бросают вызов ночи.       — Вместе. За Айур. За Шакурас.       Зератул посмотрел на него, его клинок Пустоты всё ещё дымился зелёной энергией, как буря, что затихла, но готова разразиться снова.        — Готовься, Вершитель, — сказал он, его голос был как лезвие, что режет тьму.       — Святилище стало полем боя. И это только начало.       Артанис кивнул, его броня загудела, как сердце войны, и он повернулся к лагерю, где зилоты и Неразимы стояли плечом к плечу, их клинки, хоть и сломанные, всё ещё сияли. Тассадар, ты дал нам шанс, — подумал он, и его разум наполнился образом павшего героя, чья жертва сожгла Сверхразум. И мы не позволим ему угаснуть. Долина Ксенолитов лежала в руинах, но в её тенях зародился союз, хрупкий, как стекло, но твёрдый, как кристалл. Шакурас стал полем боя, и война, которую они бежали, теперь была их судьбой.