Глава четвертая: Убежище под церковью

Три дня Гарри ждал. Снова. Ждал. Это были самые долгие дни в его жизни – даже длиннее, чем то лето, когда Дадли отобрал все его игрушки и ему пришлось развлекать себя муравьями в саду. Потому что тогда он хотя бы знал, чего ждать. А сейчас... Сейчас он просыпался ночью от каждого шороха, вглядывался в окно дома номер три, но там было темно и тихо. Слишком тихо. Даже Эммин отец исчез – шторы не открывались три дня, почта валялась в ящике, распухая от газет и рекламных листовок, а на четвертое утро приехали какие-то люди в строгих костюмах и опечатали дверь красной лентой с гербом, которого Гарри никогда раньше не видел – какая-то буква «М» в круге. Тетя Петунья при виде этой ленты перекрестилась (хотя никогда не была религиозной – дядя Вернон называл церковь «рассадником слабаков») и задернула все шторы в доме. Она заставила Гарри проверить все окна по три раза и даже не наорала на него, когда он разбил чашку. – Этот дом теперь проклят, – прошептала она Вернону вечером, думая, что Гарри спит в шкафу но он не спал – он вообще забыл, что такое сон в последние дни. – Как и та женщина... Рид-старшая. Я же говорила тебе, Вернон, надо было уезжать отсюда еще двадцать лет назад, когда эти... эти их люди начали тут появляться! – Петунья, замолчи! – рявкнул дядя, но в его голосе Гарри впервые услышал страх. Настоящий, животный страх, от которого у взрослых мужчин трясутся руки. – Никаких их людей не существует, ясно? Это все сказки для ненормальных! – Тогда почему наш сад горит синим пламенем по ночам? – вдруг выпалила тетя, и Гарри замер, прижавшись ухом к двери шкафа. – Я видела, Вернон! На третью ночь, когда эта девчонка пропала, я выглянула в окно, а там... там всё горело синим огнем! Как тогда, одиннадцать лет назад, когда Лили... – Заткнись! – дядя Вернон грохнул кулаком по столу так, что задребезжала посуда. – Никогда не произноси это имя в моем доме! Никогда! Гарри лежал в темноте и сжимал камень. Тот молчал – холодный и мертвый, как обычная галька с дороги, но Гарри почему-то знал: Эмма жива. Он просто чувствовал это. Чувствовал где-то в груди, под ребрами, там, где обычно живет голод – теплое, пульсирующее ощущение, будто кто-то держит его за руку на расстоянии. Камень тоже чувствовал. Иногда по ночам он нагревался сам по себе, и тогда Гарри видел сны – странные, обрывочные, полные теней и шепота. В этих снах Эмма звала его. Найди меня. Я не могу одна. Пожалуйста. --- На пятый день Гарри сбежал. Это было нетрудно – Дурсли настолько боялись выходить на улицу, что забыли запереть шкаф. Впервые за много лет. Тетя Петунья сидела на кухне с чашкой холодного чая и смотрела в одну точку, дядя Вернон ушел в гараж «проветриться» , а то есть напиться, как понял Гарри, а Дадли тупо пялился в телевизор, забыв про существование мира за окном. Гарри просто вылез через кухонное окно – старая задвижка давно сломалась, а дядя Вернон всё обещал починить и забывал – и побежал. Ноги сами несли его прочь от дома номер четыре, прочь от Тисовой улицы, туда, где камень в кармане начинал пульсировать все сильнее с каждым шагом. Гарри бежал по пустынным улочкам Литтл Уингинга, прячась за заборами, когда мимо проезжали машины, и чувствовал, как страх постепенно сменяется чем-то другим. Решимостью. Он должен найти Эмму. Он должен понять, что происходит. И почему все взрослые вокруг сходят с ума. Сначала Гарри хотел найти сарай на участке Эммы – вдруг она вернулась за книгой? Но участок был опечатан той же красной лентой, а в окнах дома зияла черная пустота. Гарри постоял минуту, глядя на заколоченную дверь, и вдруг вспомнил последние записи в дневнике : "Я видела во сне выход. Старый, забытый". И "Тени сказали, что здесь безопасно". Где в Литтл Уингинге могло быть безопасно для девочки, которая умеет растворяться в тенях? Гарри вспомнил старую церковь на окраине. Ее закрыли лет десять назад, когда крыша провалилась после особенно сильного урагана, и местные мальчишки рассказывали, что там водятся привидения. Дадли как-то пообещал запихнуть Гарри туда на ночь, если он еще раз попросит добавки за ужином, но так и не решился – сам боялся. Даже его шайка отказывалась туда соваться. Церковь стояла на холме, окруженная старым кладбищем с покосившимися крестами и заросшими мхом надгробиями. Некоторые из них были такие старые, что имена стерлись полностью, остались только гладкие серые камни, похожие на зубы великана. Гарри никогда здесь не был – Дурсли запрещали приближаться к «богомерзкому месту», как выражался дядя Вернон, хотя сам он в бога не верил и церковь презирал на всякий случай, за компанию. Сейчас, глядя на темный силуэт разрушенного здания на фоне вечернего неба, Гарри понимал почему. Даже днем здесь было жутковато – старые деревья склонялись к земле, будто пытаясь что-то скрыть, ветер завывал в ветвях особенно тоскливо, а птицы... птицы здесь не пели. Вообще. Но камень в кармане пульсировал так сильно, что Гарри чувствовал тепло даже сквозь ткань штанов. Эмма была здесь. Он знал это так же точно, как знал, что после драки с Дадли у него всегда будет болеть ребро. Он перелез через ржавую ограду (цепь, на которой висел замок, давно проржавела насквозь) и пошел между могил, стараясь не наступать на выступающие корни. Кладбище было старым – очень старым, некоторые надгробия датировались еще семнадцатым веком. Гарри мельком прочитал имя на одном из них: «Эбигейл Уикли, почила в 1692 году, да упокоится ее душа с миром». Интересно, кем она была? Может, ведьмой? Тетя Петунья говорила, что в старые времена ведьм сжигали... Он тряхнул головой, отгоняя глупые мысли. Сейчас не время для истории. Вход в церковь был заколочен досками – свежими, новыми, явно прибитыми совсем недавно. Гарри обошел здание кругом, продираясь сквозь крапиву в человеческий рост, и замер. Сбоку, там, где раньше была ризница, зиял черный провал подвала. Кто-то разобрал старые доски и пролез внутрь – следы на земле были свежими, совсем свежими, может быть, сегодняшними. Или вчерашними. – Эмма? – позвал Гарри шепотом, наклоняясь к темноте. – Эмили? Это я, Гарри. Тишина. Только ветер шуршал листвой на могилах, и где-то далеко каркнула ворона – единственная птица, которая решилась поселиться рядом с этим местом. Гарри постоял минуту, собираясь с духом. В подвале было черно, хоть глаз выколи, и пахло оттуда сыростью, плесенью и еще чем-то... сладковатым, почти приторным. Но камень жег карман, требуя идти вперед. Он спустился. Ступени были каменными, старыми, стертыми миллионами ног за столетия. Гарри насчитал их двадцать три, прежде чем нога ступила на земляной пол. В подвале пахло мышами и прелыми листьями, но сквозь этот запах пробивался другой – знакомый, дымный, мятный. Тот самый запах, которым пахла книга Эммы. Гарри достал камень из кармана и чуть не выронил его от неожиданности. Камень светился. Не просто тускло тлел, как в те ночи, когда Гарри видел сны – он горел ровным голубоватым светом, освещая все вокруг, как маленький фонарик. Трещина на нем раскрылась чуть шире, и оттуда струился тонкий дымок, пахнущий мятой. – Ничего себе, – прошептал Гарри. Свет от камня выхватил из темноты стены подвала – старые, кирпичные, покрытые плесенью и какими-то надписями. Гарри присмотрелся. Надписи были странные – не на английском, а на каком-то другом языке, буквы вились и изгибались, напоминая змей. Он не стал задерживаться – камень тянул его вперед, к дальнему углу подвала. Там, за грудой битого кирпича и сгнивших досок, Гарри увидел лаз. Узкий, почти незаметный, но явно проделанный недавно – края осыпались свежей землей, и даже виднелись отпечатки пальцев, вцепившихся в глину. Маленьких, детских пальцев. Сердце Гарри забилось быстрее. Эмма. Он полез в лаз, зажимая камень в зубах (свет от него теперь лился прямо в глаза, но выбора не было). Пришлось ползти на животе, отталкиваясь ногами и чувствуя, как холодная земля набивается за шиворот и в волосы. Было тесно, страшно и пахло корнями деревьев. Гарри полз, казалось, целую вечность. Он уже начал думать, что лаз никогда не кончится, что он застрянет здесь навсегда и Дурсли найдут его скелет через сто лет, когда вдруг земля под руками кончилась, и он вывалился в пустоту. Лаз привел его в небольшой подземный зал. Гарри поднялся на ноги, отряхиваясь, и замер с открытым ртом. Это был старый склеп – самый настоящий склеп, каких Гарри видел только в фильмах ужасов, которые Дадли смотрел по видео, пока родители не видели. Стены были выложены из крупного камня, в нишах стояли каменные гробы - пустые, судя по всему, или Гарри очень надеялся, что пустые, а с потолка свисали старые цепи, на которых когда-то, наверное, висели светильники. Но главное было не в этом. В углу склепа, на брошенном матрасе, сидела Эмма. Живая. – Ты пришел, – сказала она без удивления. Голос был хриплым, севшим, будто она не пила несколько дней, но она улыбалась. – Тени сказали, что придешь. Я им не поверила. Думала, испугаешься. Гарри хотел сказать что-то смелое, крутое, как говорят герои в кино. Что-то вроде «я никого не боюсь» или «я обещал найти тебя». Вместо этого он просто сел рядом с ней на холодный каменный пол, привалился спиной к стене и выдохнул так, будто бежал марафон: – Ты жива. – Пока да, – Эмма пожала плечами. – Но это ненадолго, если меня найдут. Ты принес воду? Еду? Гарри похолодел. Он так торопился, что забыл самую главную вещь. Но, пошарив в карманах, нашел половинку бутерброда, которую тетя Петунья сунула ему утром на завтрак – он не успел съесть, потому что слишком нервничал. – Только это, – сказал он, протягивая ей помятый хлеб с сыром. Эмма схватила бутерброд так, будто это был золотой слиток, и впилась зубами с голодной жадностью. Гарри смотрел на нее и чувствовал, как внутри поднимается злость. На кого? На ее отца. На того человека в маске. На весь мир, который позволяет детям прятаться в склепах и жрать объедки, пока взрослые пьют чай в теплых домах. – Кто ищет тебя? – спросил Гарри, когда она проглотила последний кусок. – Тот человек в маске? Он... он приходил к сараю. Говорил про твою маму. Эмма замерла. Буквально замерла – перестала жевать, перестала дышать, перестала моргать. Она превратилась в статую, и только глаза ее горели странным, диким, любопытным огнем. – Он говорил про маму? – переспросила она шепотом. – Что именно? – Что у него есть вещи твоей матери. Что он хочет тебе их отдать. Что он пытается тебя спасти. Эмма дернулась, будто от удара током. – Не верь ему. Ему нельзя верить. Ни одному слову. Он – Пожиратель смерти. Гарри моргнул. – Кто? Эмма уставилась на него с искренним изумлением. Она смотрела так долго, что Гарри начал чувствовать себя неловко – будто у него вдруг вырос второй нос. – Ты правда не знаешь? – спросила она наконец. – Ты правда, совсем-совсем не знаешь, кто это такой? Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил? Тот, кто победил Сам-Знаешь-Кого, когда был еще младенцем? Тот, из-за кого Темный Лорд исчез на одиннадцать лет? Гарри почувствовал, как у него внутри все оборвалось. – О чем ты говоришь? – О магии, – Эмма сказала это так просто, будто речь шла о погоде. – О волшебстве. О мире, который существует прямо рядом с этим, только нормальные люди его не видят. Моя мама была оттуда. Твои родители тоже. – Мои родители погибли в автокатастрофе, – механически сказал Гарри. Он повторял эту фразу столько лет, сколько себя помнил. Дядя Вернон заставлял его учить ее наизусть, чтобы, если кто спросит, отвечал правильно. – Автокатастрофа, – Эмма фыркнула, но не зло, а как-то грустно. – Конечно. Потому что нормальные люди не могут поверить, что от убийственного проклятия не спасает ремень безопасности. Гарри, твоих родителей убил самый страшный темный волшебник столетия. Он пришел в ваш дом и убил их. А тебя – не смог. Оставил только шрам. Она протянула руку и коснулась его лба, где под челкой пряталась та самая отметина в виде молнии. Гарри даже не успел отшатнуться. – Я знала, – прошептала Эмма. – Когда увидела тебя в первый раз – знала. Ты пахнешь магией. Старой, сильной магией. Не такой, как у меня. Другой. Светлой. Гарри сидел, не в силах пошевелиться. Слова Эммы падали в него, как камни в глубокий колодец, и каждый камень поднимал волну – страха, недоверия, но где-то глубоко-глубоко – облегчения. Потому что это объясняло всё. Почему дядя Вернон так боится писем. Почему тетя Петунья бледнеет при слове «магия». Почему с ним всегда происходили странные вещи – волосы, которые отрастали за ночь, после того как Дадли их сбрил; змея в зоопарке, которая вдруг заговорила; прыжок на школьную крышу, когда за ним погнались хулиганы. – Тот человек в маске, – продолжила Эмма, облизывая пересохшие губы, – я его знаю, он слуга моего отца. Он пришел забрать меня, потому что у меня есть то, что нужно моему отцу. Ключ. – Ключ? – эхом отозвался Гарри. – К чему? – К силе, – Эмма зябко повела плечами, хотя в склепе было не холодно – скорее сыро. – Мой отец... он не простой волшебник. Он очень сильный. Один из самых сильных. Но даже сильным всегда хочется больше. А моя мама была... особенной. Она умела то, чего не умел никто. Работать с тенями. Они слушались её. А когда я родилась, она передала это мне. Часть своей силы. – Камень, – догадался Гарри. – Тот, что у меня. Эмма кивнула. – Камень – это не просто камень. Это часть меня. Моя мама, когда умирала – а её убили, Гарри, убили прямо у меня на глазах, – она запечатала мою силу в этот камень. Чтобы отец не смог меня использовать. Чтобы я выросла и сама решила, кем хочу быть. Без него я... почти обычная. Только тени вижу да иногда с ними разговариваю. А с камнем... – С камнем ты можешь всё, – закончил Гарри. – Не всё, – Эмма покачала головой. – Но многое. Только камень сам по себе не работает. Ему нужен... ключ. Или замок. Я не знаю, как объяснить. Мама говорила, что сила просыпается, когда рядом есть кто-то... светлый. Кто-то, в ком нет тьмы. Она посмотрела на Гарри долгим, изучающим взглядом. – Ты не простой, Гарри Поттер. Ты – свет. Чистый, яркий свет. Я вижу его, когда мы рядом. Тени его боятся, но и тянутся к нему. Как мотыльки на огонь. Мы должны быть врагами по всем законам магии. Свет и тень не смешиваются. – Но я не хочу быть твоим врагом, – прошептал Гарри. И понял, что это правда. Самая настоящая правда в его жизни. Эта странная, дерзкая, рыжая девочка с синяками под глазами стала единственным человеком, который пожалел его, накормил, поговорил с ним по-человечески. Она была ему дороже всех Дурслей вместе взятых. – Я знаю, – Эмма улыбнулась – впервые по-настоящему, не криво и не насмешливо. – Потому я и не умерла еще. Тени сказали, что ты спасешь меня. Или убьешь. Но я почему-то верю, что первое. Она замолчала, и в этой тишине Гарри вдруг услышал то, от чего кровь застыла в жилах. Шаги. Сверху, из церкви, доносились тяжелые, размеренные шаги. Кто-то ходил по гнилым доскам пола, не скрываясь, не таясь – уверенный в своей силе. Эмма мгновенно напряглась, ее глаза сузились, стали почти кошачьими. Тени в углах склепа шевельнулись, потянулись к ней, как защитники к королеве. – Он здесь, – выдохнула она. – Тот, в маске. Я чувствую его. И он не один. Гарри вскочил на ноги, сжимая кулаки. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя дышать ровно. – Я не дам тебя забрать! – Глупый, – Эмма покачала головой, но в глазах блеснула благодарность. – Ты даже палочки не умеешь держать. А там – взрослые волшебники. Опытные. Опасные. – Тогда что нам делать? – почти выкрикнул Гарри. – Сидеть и ждать, пока они спустятся? Я не хочу снова сидеть и ждать, Эмма! Всю жизнь ждал – когда накормят, когда выпустят, когда перестанут бить! Хватит! Эмма смотрела на него с каким-то новым выражением – будто видела впервые. – Ты правда не боишься? – Боюсь, – честно сказал Гарри. – Сильно боюсь. Но я еще больше боюсь, что ты исчезнешь, а я останусь один. Снова один в этом шкафу. Шаги наверху стали громче. Кто-то остановился прямо над лазом, которым Гарри сюда попал. – Эмили Рид! – раздался голос, усиленный магией – он гремел, отражаясь от стен, проникал в каждую щель. – Именем Министерства магии, выходи! С тобой желают говорить! – Министерство? – переспросил Гарри. – Врут, – отрезала Эмма, и в ее голосе звенела такая ненависть, что Гарри поежился. – Это люди моего отца. Они убили мою маму. Они убьют и меня, только сначала заставят открыть то, что заперто. Гарри... Она протянула руку и коснулась его щеки. Ладонь у нее была холодной, но прикосновение – теплым. – Ты веришь мне? По-настоящему веришь? Гарри посмотрел в ее зеленые глаза – почти такие же, как его собственные, только ярче, безумнее, свободнее. – Верю. – Тогда держись за камень. Крепко-крепко. И не отпускай, что бы ни случилось. Обещаешь? – Обещаю. Эмма кивнула, и в этом кивке было столько решимости, сколько Гарри не видел ни у одного взрослого. Она взяла его за руку – и мир взорвался. Камень между их ладонями вспыхнул – не синим, как раньше, а ослепительно-белым, ярче солнца. Гарри зажмурился, но даже сквозь закрытые веки видел этот свет. А потом пришло тепло – нет, жар, огонь, прожигающий каждую клеточку тела, и одновременно холод – ледяной, космический холод, от которого перехватывало дыхание. – Не отпускай! – крикнула Эмма, и ее голос звучал отовсюду и ниоткуда. – Смотри на меня, Гарри! Только на меня! Он открыл глаза. Тени в склепе взвились черным смерчем. Они кружились вокруг них, заслоняя от всего мира, и Гарри вдруг понял – он чувствует их. Каждую. Они не враждебные, не страшные. Они просто ждали. Всю жизнь ждали, когда кто-то позовет. Сверху донеслись крики, треск досок, вспышки зеленого света. Кто-то ломился в склеп, кто-то кидал заклинания, но тени стояли стеной – непроницаемой, живой, дышащей. А потом Эмма сжала его руку так сильно, что хрустнули кости, и прошептала: – Прыгаем. Гарри не понял, куда прыгать – вокруг была только тьма и свет, смешанные в безумном вихре. Но он прыгнул. Вместе с ней. В никуда. Падение длилось вечность и одно мгновение. Гарри чувствовал, как его тело скручивает, выворачивает наизнанку, как сквозь него проходят тысячи иголок, как камень в руке становится продолжением сердца. А потом – тишина. Гарри упал на что-то мягкое и пахучее. Сено. Он лежал на сене, глядя в потолок, которого не было – над ним простиралось ночное небо, усыпанное звездами. – Где мы? – прохрипел он. Рядом закашлялась Эмма. Она лежала в двух шагах, бледная как смерть, но живая – Гарри видел, как вздымается ее грудь. – Не знаю, – выдохнула она. – Тени никогда не забрасывали меня так далеко. Камень... кажется, мы сожгли его. Гарри разжал ладонь. Черный камень с трещиной лежал на его ладони – но теперь он был мутным, серым, безжизненным. Обычная галька. – Он пустой, – прошептал Гарри. – Не пустой, – Эмма с трудом села, держась за голову. – Он внутри нас теперь. Мы... мы связаны, Гарри. Свет и тень. Кажется, мама не предусмотрела такого. Гарри хотел спросить, что это значит, но вдруг услышал звук. Странный, ритмичный звук, от которого его сердце забилось быстрее. Стук колес. Из-за поворота дороги, которая вела к стогу сена, вылетел ярко-красный паровоз. Самый настоящий паровоз, только странный – слишком старомодный, с высокой трубой и вагонами, в окнах которых горел теплый желтый свет. – Гарри, – Эмма схватила его за руку и сжала так, что пальцы побелели. – Гарри, это же поезд. Волшебный поезд. Я видела его во сне. Мы... Она не договорила. Из темноты, откуда-то сбоку, раздался низкий, рокочущий голос: – Ну надо же. А Хагрид говорил, что в этом году первокурсников будет маловато. А вы, видать, заблудились? Или решили прибыть с шиком, через старый портал? К ним шел великан. Самый настоящий великан – в два раза выше любого человека, с густой черной бородой и добрыми глазами-бусинками. В одной руке он держал огромный зонтик, а в другой – мертвого петуха за ноги. Гарри и Эмма смотрели на него, открыв рты. – Я Хагрид, – представился великан, подходя ближе. – Хранитель ключей и лесничий в Хогвартсе. А вы, стало быть, первокурсники? Только чтой-то я вас в списках не припомню. Особенно тебя, рыжая. Рид, что ли? Неужто дочка той самой Рид-старшей? Эмма побелела еще больше, если это было возможно. – Вы знали мою маму? Хагрид вдруг нахмурился, его добродушное лицо стало серьезным. – Знал, девочка. И горевал, когда она... когда ее не стало. Пойдемте-ка со мной. Оба. Думаю, директору будет очень интересно с вами познакомиться. Особенно с тобой, Гарри Поттер. Он посмотрел на Гарри долгим, изучающим взглядом и вдруг улыбнулся – широко, открыто, по-детски. – Ты на Лили похож. Вылитая Лили. Глаза твоей матери. А вот характер, говорят, отцовский. Ну, пойдемте. В поезде поговорим. Заодно и шоколадных лягушек поедите – вид у вас обоих такой, будто неделю не жрали. Гарри посмотрел на Эмму. Эмма посмотрела на Гарри. А потом они оба, не сговариваясь, встали и пошли за великаном – в красный поезд, в новую жизнь, прочь от Тисовой улицы и людей в серебряных масках. Впереди был Хогвартс. А позади оставался черный камень, который теперь лежал в кармане Гарри мертвым грузом – но Гарри почему-то знал, что это не навсегда. Тени и свет еще встретятся. Обязательно встретятся. --- Конец четвертой главы.