Глава восьмая: Три подарка

Первая неделя августа выдалась тёплой и спокойной. Гарри и Эмма осваивались в Хогвартсе: бродили по пустым коридорам, разглядывали портреты, которые перешёптывались за их спинами, и даже умудрились забрести в библиотеку, откуда мадам Пинс выгнала их через пять минут. Эмма случайно чихнула, с полки упала какая-то древняя книга и начала громко ругаться витиеватым матом на староанглийском. — Она что, обзывалась? — спросила Эмма, когда они вылетели в коридор, едва сдерживая хохот. — Похоже на то, — Гарри вытирал выступившие от смеха слёзы. — Я даже не понял половины слов, но звучало обидно. Хагрид потом рассказывал, что мадам Пинс жаловалась Дамблдору три часа подряд. Директор, по слухам, слушал её с каменным лицом, а когда она ушла, рассмеялся так, что Фоукс проснулся и закричал. Впрочем, Гарри было не до того. Его занимало другое — день рождения Эммы приближался, а он понятия не имел, что дарить. Перчатки для квиддича она уже купила ему сама, камешек на кожаном шнурке тоже был от неё. Они были квиты по бутербродам, но не по настоящим подаркам. А Гарри чувствовал, что должен подарить что-то важное. Не потому, что требовал долг. Просто хотелось. — Хагрид, — сказал Гарри, когда они в очередной раз забрели к нему в хижину. Лесничий как раз помешивал что-то в огромном котле, и по кухне разносился запах корицы и мёда. — Что дарят девочкам на день рождения? Хагрид замер с ложкой в руке и уставился в потолок так сосредоточенно, будто от этого зависела судьба мира. — Цветы, — сказал он наконец с таким видом, будто открыл великую истину. — Девчонки любят цветы. Моя мама любила. — Эмма не такая. — Это да, — Хагрид вздохнул, опуская ложку обратно в котёл. — Это да, сынок. Совсем не такая. Может, книгу? Ты видел, сколько она читает. — У неё уже есть книги. Мамины. Хагрид надолго замолчал. Гарри уже начал думать, что он забыл про вопрос, когда лесничий заговорил снова, медленно и осторожно: — А ты знаешь, что её мать любила лошадей? Не простых. Магических. Аббиран называется. Водяная лошадь. Говорят, после её смерти никто не знает, куда он делся. Может, ушёл в озеро. Может, умер от тоски. Не знаю. — Я не могу подарить ей лошадь, — сказал Гарри. — Не можешь, — согласился Хагрид. — Но есть в Хогсмиде лавка. Старый Грегори торгует фигурками магических существ. С ручной работой. Дорого, но красиво. Очень красиво, Гарри. Я там видел единорога — как живого. Мне самому захотелось купить, а я в девчонках не разбираюсь. Гарри задумался. Дорого — не проблема. У него было полно золота, целая гора в Гринготтсе. Но фигурка казалась ему… не той. Слишком обычной. Слишком простой. Эмма заслуживала большего. --- На следующий день они сидели в пустом классе на третьем этаже. Дамблдор разрешил им тренироваться — портреты на стенах должны были следить, чтобы ничего не взорвалось, но Гарри подозревал, что они скорее будут спать, чем следить. Почти все старые директора уже клевали носами. — Люмос, — сказал Гарри, и кончик палочки засветился мягким белым светом. — Нокс, — сказал он, и свет погас. Потом ещё раз. И ещё. И ещё. — Скукотища, — сказала Эмма. Она сидела на подоконнике, поджав ноги, и крутила свою палочку в пальцах. — Когда мы уже что-то нормальное выучим? — На первом курсе, наверное. — А что ты умеешь? Ну, кроме света? — Ничего. — И я ничего, — она вздохнула и откинула волосы с лица. — Но я чувствую, что могу больше. Просто… не знаю как. Это бесит. Гарри помолчал. Он знал это чувство — когда внутри что-то есть, а достучаться не можешь. Как будто язык проглотил, а сказать очень хочется. — А давай попробуем вместе? — предложил он. Эмма подняла на него глаза. — В смысле? — Мы же связаны. Может, магия сильнее работает, когда мы рядом. — Дамблдор сказал, что не надо. — Он сказал, что не надо без крайней необходимости. А это тренировка. Разве нет? Она посмотрела на него долгим взглядом — так, будто проверяла, не шутит ли он. Потом медленно кивнула. — Ладно. Давай. Чего мы теряем? Они встали напротив старой парты, которую никто не убирал лет двадцать. Парта стояла в углу, покрытая слоем пыли, и выглядела так, будто её уже не жалко. — На счёт три, — сказал Гарри. — Раз. Эмма подняла палочку. — Два. Гарри поднял свою. — Три. Они взмахнули одновременно. Никто из них не знал, что именно делает. Гарри просто хотел — очень сильно хотел, чтобы что-то случилось. Эмма, видимо, тоже. Сначала ничего не произошло. А потом парта взлетела в воздух. Медленно, будто нехотя, она поднялась к потолку, закружилась на месте — и с такой силой врезалась в стену, что штукатурка посыпалась на пол. Гарри и Эмма переглянулись. — Ого, — выдохнул он. — Ого, — повторила она. Парта лежала на полу, развалившись на три части. Пыль медленно оседала в воздухе. — Это мы? — спросила Эмма. — Наверное. — Сильно. — Ага. Они подошли к обломкам. Гарри потрогал отлетевшую ножку — тёплую, будто только что от костра. — Дамблдор точно узнает, — сказал он. — Портреты уже побежали докладывать, — кивнула Эмма на стену. Один из старых директоров, дремавший в раме, исчез. — И что теперь? — Ничего. Поругает, наверное. Но мы же не специально. — Не специально, — согласился Гарри. Она улыбнулась — натянуто, но в глазах плясал озорной огонёк. — Было весело. — Давай больше так не делать? — Давай, — кивнула Эмма. — А то нас выгонят, даже не зачислив. --- Через два дня Хагрид позвал их на прогулку. — Погода хорошая, — сказал он, выглядывая из окна хижины. — Солнце, тепло. Пойдёмте, я вам кое-что покажу. Он привёл их на полянку за своей хижиной — туда, где заканчивался ухоженный газон и начинался Запретный лес. Гарри сразу стало не по себе: из темноты между деревьями тянуло холодом и чем-то древним. Но Хагрид не свернул в лес, а остановился посреди поляны, где на траве лежала старая метла. Очень старая. С облезлой ручкой, с криво торчащими прутьями, с потускневшей медной фурнитурой. — Моя, — сказал Хагрид, беря метлу за ручку и стряхивая с неё паутину. — Ещё со школы. Не летает уже, но посидеть можно. — А зачем? — спросил Гарри. — Ты же хотел попробовать, — удивился Хагрид. — В день рождения на стадион как смотрел — глаза горели. Гарри покраснел. Он думал, никто не заметил. — Садись, — скомандовал Хагрид и протянул ему метлу. — Не бойся. — Я и не боюсь, — сказал Гарри, хотя внутри всё сжалось. Метла была холодной и шершавой. Гарри перекинул ногу и сел. — Вверх, — сказал он неуверенно. Метла дёрнулась — и поднялась ровно на полметра. Замерла, чуть покачиваясь в воздухе. — Получилось, — выдохнул Гарри. — Давай дальше, — подбодрил Хагрид. — Наклонись вперёд, как будто хочешь упасть. Метла поймёт. Гарри наклонился. И метла поплыла. Медленно, почти лениво, она двинулась вперёд — над травой, над цветами, над корнями, торчащими из земли. Гарри сидел, вцепившись в ручку побелевшими пальцами, и чувствовал, как ветер треплет его волосы. Это было… легко. Как будто не он управлял метлой, а метла вела его. Как будто он делал это всю жизнь. Он облетел поляну по кругу — неуклюже, с креном в левую сторону, но всё-таки облетел. И приземлился. Ноги тряслись, на лице была дурацкая улыбка, которую он не мог спрятать. — Нормально, — сказал он, слезая с метлы. — Нормально? — Хагрид чуть не подпрыгнул на месте. — Да ты прирождённый игрок, Гарри! Я в квиддич играл, знаю, о чём говорю. — Ты? — не поверил Гарри. — А то. Правда, недолго. Меня выгнали за то, что я забил гол не в те ворота. — Хагрид махнул рукой. — Долгая история. Ты лучше скажи — понравилось? — Очень, — признался Гарри. — Ну вот. Когда в Хогвартс пойдёшь, обязательно попросись в команду. С таким талантом не откажут. Эмма подошла и пихнула его локтем в бок. — Молодец, — сказала она. — Не упал. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста. Она улыбнулась — коротко, но искренне, и Гарри вдруг понял, что она и правда рада за него. --- За два дня до дня рождения Эммы Гарри улучил момент и попросил Хагрида показать ему дорогу в Хогсмид. — Зачем тебе? — удивился лесничий. — Подарок нужен. Не могу найти в замке. Хагрид посмотрел на него долгим взглядом — так, как смотрят взрослые, когда понимают что-то важное про детей, но не говорят вслух. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. Секретный проход оказался за статуей старого колдуна на третьем этаже. Гарри проходил мимо неё сто раз и не замечал — обычный камень, покрытый пылью. Хагрид нажал на посох статуи, и каменная плита за ней бесшумно отъехала в сторону. — Только никому, — сказал он строго. — Никому. Дорога заняла минут десять — узкий туннель, который кончался старой дверью, запертой на засов. Хагрид отодвинул засов, и они вышли в подвал пустующего дома на окраине Хогсмида. Гарри никогда не был в Хогсмиде. Деревня казалась вымершей — летом сюда редко заходили волшебники. Только ветер гонял пыль по пустым улицам, где на окнах висели таблички «Закрыто до сентября». — Что ищешь? — спросил Хагрид, когда Гарри заглянул в лавку с магическими фигурками. — Не знаю, — честно ответил Гарри. — Что-то, что ей понравится. Они обошли книжный, потом магазин сладостей, потом лавку с перьями и чернилами. Везде было не то. Гарри уже начал отчаиваться, когда на отшибе, между пустующим домом и покосившимся забором, он заметил маленькую лавку. Вывеска гласила: «Серебряные сны — украшения и амулеты». — Зайдём, — сказал он. Внутри пахло деревом и чем-то сладким — может быть, мёдом, может быть, травами. Старый волшебник с длинной седой бородой поднял голову от верстака. На носу у него сидели очки с толстыми линзами, но глаза за ними были ясные и внимательные. — Чем могу помочь, молодой человек? — Мне нужен подарок для девочки, — сказал Гарри. — На день рождения. — Что она любит? Гарри замялся. — Она потеряла маму, — сказал он. — У неё есть фотография. Я хочу, чтобы она всегда могла носить её с собой. Старик кивнул, ничего не спросив про деньги или цену. Он полез в витрину — старую, застеклённую, с бархатом внутри — и выложил на прилавок несколько медальонов. — Серебряные, — сказал он. — С защёлкой. Внутрь можно вставить маленькую фотографию. Гарри перебрал их все. Был медальон в виде листа, был в виде звёздочки, был с рунами на крышке. Но он выбрал самый простой — круглый, без лишних узоров, на тонкой цепочке. — Этот. — Десять галеонов. Гарри заплатил, спрятал медальон в карман и пошёл к выходу. — Молодой человек, — окликнул его старик. — Скажи ей, что память — это тоже магия. Сильная. Сильнее, чем думают. Гарри кивнул, хотя не до конца понял, что тот имел в виду. --- Следующие два дня он потратил на то, чтобы тайком выменять у гоблинов уменьшенную копию Эмминой фотографии. Хагрид помог: съездил в Гринготтс, поговорил с Кривокогом, заплатил сколько надо. Вернулся с маленьким квадратным конвертом и, пожевав губами, сказал: — Держи. Только смотри не урони, она маленькая. Гарри открыл конверт. На ладони лежала крошечная фотография — размером с ноготь, но чёткая, будто нарисованная кистью. Женщина с рыжими волосами улыбалась и махала рукой. Такая же, как у Эммы, только в сто раз меньше. Он вставил фотографию в медальон, закрыл и спрятал в карман на груди — там, где лежал камешек на нитке. --- Накануне дня рождения Эммы Гарри сидел в гостиной и смотрел на огонь. Эмма ушла к себе около десяти — сказала, что хочет почитать перед сном, и Гарри чувствовал через связь, что это правда. Она читала. Он ждал. Когда на часах пробило без пяти двенадцать, Эммина дверь открылась. Она вышла в пижаме — старой, застиранной футболке и серых трениках, волосы растрёпаны, глаза сонные. — Чего не спишь? — спросила она, садясь на диван рядом. — Жду, — сказал Гарри. — Чего? — Полночь. У тебя день рождения. Она посмотрела на часы. — А, — сказала она. — Ну, жди. Они сидели молча, глядя, как огонь лижет поленья в камине. Связь пульсировала между ними спокойно и ровно — Гарри знал, что она волнуется, но не показывает. Когда стрелки сошлись, он вытащил медальон из кармана. — С днём рождения, — сказал Гарри и протянул его ей. Эмма взяла подарок. Повертела в руках. Серебро блеснуло в свете камина. — Что это? — Открой. Она нажала на защёлку. Медальон открылся. Тишина стала другой. Не той, какая бывает, когда просто молчат. А той, какая бывает, когда человеку больно и хорошо одновременно, и он не знает, что делать с этими двумя чувствами, которые навалились разом. — Гарри, — сказала Эмма тихо. — Это… — Твоя мама. Я попросил Хагрида съездить к гоблинам. Они сделали копию. Она смотрела на фотографию. Женщина в медальоне улыбалась и махала рукой — так же, как на большой, и Гарри вдруг понял, что Эмма очень на неё похожа. Те же глаза, тот же разрез бровей, та же упрямая линия рта. — Ты дурак, — сказала Эмма. В голосе у неё что-то дрогнуло, но она быстро взяла себя в руки. — Знаю, — ответил Гарри. Она надела медальон на шею и спрятала под футболку. — Спасибо. Правда. Эмма усмехнулась. — Теперь мы квиты. — Не совсем. Ты мне перчатки подарила. Я тебе медальон. Ты мне камешек. Я тебе… ну, в общем, ты поняла. — Дурак, — повторила она, но в голосе уже не было дрожи. Только тепло. Она зевнула. — Спокойной ночи, Поттер. — Спокойной, Рид. Она ушла в свою комнату. Гарри посидел ещё немного, глядя на огонь, потом лёг на диван и закрыл глаза. --- Утром двенадцатого августа Гарри проснулся от того, что в дверь колотили так, будто хотели вынести её вместе с петлями. — ЭММА! — орал Хагрид. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! Гарри выскочил в гостиную, протирая глаза. Эмма уже сидела на диване, завёрнутая в одеяло — с растрёпанными волосами и сонным, но улыбающимся лицом. — Чего он орёт? — спросила она. — День рождения у тебя. Или ты забыла? — А, да, — она потянулась. — Ну, с днём рождения меня. Хагрид ввалился в комнату с огромной корзиной. Внутри лежал торт — неровный, с трещиной на боку, с зелёной глазурью и надписью «С днём раждения Эмма». — Я пёк сам, — гордо сказал Хагрид. — Старался. — Спасибо, — сказала Эмма. — Красиво. — Ты даже не смотрела, — обиделся Хагрид. — Я подарки сначала смотрю. А потом торт. — Ну, смотри. Хагрид протянул ей большой свёрток. Эмма развернула. Внутри лежала мантия — тёплая, из зелёной драконьей кожи, с высоким воротником и глубокими карманами. — Чтобы не мёрзнуть, — сказал Хагрид. — В Хогвартсе зимой холодно. Я такую же носил, когда учился. Эмма накинула мантию на плечи — та оказалась как раз, свободная, но не болталась. К зелёным глазам шло. — Тёплая однако, — сказала она. — Спасибо. — А теперь торт! — Хагрид поставил корзину на стол. Они отрезали по куску. Торт оказался съедобным — мягким, с корицей и ягодами, которые Хагрид, видимо, добавил от себя. — Вкусно, — сказала Эмма. — Очень даже, — добавил Гарри. Хагрид расплылся в улыбке — от уха до уха, и на глаза навернулись слёзы, но он быстро заморгал и утёр их рукавом. --- Они провели день на улице. Гуляли по берегу Чёрного озера, бросали хлеб гигантскому кальмару, который так и не приплыл, лазали по скалам на северном берегу. Эмма была спокойной — почти весёлой, но не той шумной весельем, которая бывает в толпе. А той, тихой, какая бывает, когда человек чувствует себя в безопасности и не надо никому ничего доказывать. Гарри чувствовал через связь, как внутри у неё разливается тепло. Не то, которое от огня или солнца. Другое. Глубокое. Мама смотрела на неё с медальона, и это делало её счастливой. --- Вечером они сидели на подоконнике в своей гостиной. За окном темнело небо, зажигались звёзды. — Гарри, — сказала Эмма. — Ага. — Расскажи что-нибудь смешное. Он подумал. — Однажды Дадли подавился конфетой, — сказал Гарри. — За столом, на глазах у всей семьи. Дядя Вернон так испугался, что начал колотить его по спине кулаком. А Дадли выплюнул эту конфету и попал в тётю Петунью. Прямо в лоб. Эмма засмеялась. Настоящим, громким смехом — и Гарри обрадовался, что додумался рассказать именно эту историю. — А я однажды напугала соседского мальчишку, — сказала она, когда отсмеялась. — Он дразнил меня, говорил, что я рыжая и страшная. А я сделала так, что его собственная тень материализовалась и начала за ним ходить. — Как это? — Не знаю. Просто очень сильно захотела. И тень встала и пошла. Он убежал и больше никогда ко мне не подходил. — А тень? — Вернулась, куда надо. Я не злая. — Я знаю, — сказал Гарри. Они помолчали. — Гарри. — Ага. — Спасибо за медальон. Правда. — Я уже слышал. — Ну и что. Скажу ещё раз. Она улыбнулась — светло, по-настоящему, не той защитной улыбкой, которой она улыбалась чужим, а своей, детской. — Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной. Она соскочила с подоконника и пошла к своей двери. На пороге остановилась. — Гарри. — Ага. — Ты хороший друг. И скрылась за дверью, не дав ему ответить. --- Поздно ночью, когда оба уже спали, по стене гостиной скользнула тень. Не от луны. Слишком живая, слишком резкая. Она замерла на мгновение у дверей их комнат, будто прислушиваясь к дыханию детей за тонкой древесиной. Потом метнулась к окну и исчезла, растворилась в темноте, оставив после себя холод. Вдалеке, за территорией Хогвартса, у самой кромки Запретного леса, стояла фигура в чёрном плаще. Невысокий человек, почти невидимый во мраке, стоял неподвижно, глядя на замок. — Скоро, дочь, — прошептал голос. — Ты будешь моей. Ветер подхватил слова и унёс их в темноту. Никто не услышал. Никто, кроме сов, что спали в башне, и древних деревьев, которые видели многое, но никогда никому не рассказывали. --- Конец восьмой главы.