Вязкость

— В общем, я ищу чела, который может грохнуть за деньги моего отца и сесть сам. Или не сесть. Такого отбитого, понимаешь? Представьте себе крупный город. Даже, можно сказать, мегаполис. Где-то небоскребы, забитые офисами, где-то спальные районы — кучки жилищных комплексов. В одной квартирке в одном из таких дело и происходит. Представьте — в плохо отделанной комнате — из ремонта только обои и есть, со слегка прикрытой дверью есть нерасстеленная кровать. Лежат на ней два парня — справа довольно тощий и вытянутый, но не прям совсем, а слева довольно крупный и внушительный. Откуда-то из-за двери доносится попсовая, но не прям совсем, музычка, чьи-то веселые голоса, но эти двое, видимо, отлучились от общей попойки. Из окна без штор на втором этаже бил бешено свет фонаря в пол второго утра. Редеющий февральский снегопад выглядел неприятно бедным на снежинки. — Я тебе рассказывал, какой он мудила, да? Неважно. Вот, помрёт он, я получу наследство — а там сумма не маленькая, вложу бабки во что-то, да и заживу без всякой херни. Как идея? Наверное, можно было понять до этого, но это говорит крупный парень. А имя его, кстати, Мих. И не Михаил, а именно Мих. Запомните его. Понадобится. Мих был не очень поддатым, и тощий как-то понял, что он проболтался о том, что давно выдумал, а не придумал только что как хреновую шутку. Тощий тоже был поддатый, причём ровно на том уровне, что и Мих. Кстати, тощего зовут Деб. — Ты сейчас сам как отбитый наглухо глаголишь. У тощего, ну, то есть Деба, было лицо такое, будто он отшельник горный или буддистский монах, для которого даже морковь убить страшнее собственной смерти. — Ну сам посуди. Батя только и делает, что работает, бухает и работает, ну и скандалит, что я хер пинаю вместо учёбы. Какой с него толк? Но один хер, большую часть зарплаты он откладывает во вклад, и завещание у него не написано, значит я, как ближайший родственник, смекаешь? — Ну, слышь, ты знаешь хоть, сколько уже отложено? — Дохера. Прям, дохера. Хватит отбахать ресторан. Он ж копил с лет двадцати, а жил как праведник последний, только сейчас забухивать начал, месяц второй назад, да и берёт одно дерьмо. Сам же на паль метаноловую какую-то наткнется и сдохнет. Но это не точно. А мне хочется точно. Мих, подперевшись локтями, объяснял это с видом вождя, созывающего племя в поход через полконтинента ради вендетты потомку человека, который украл и съел худую и больную свинью его прапрадеда. — И где ты собираешься такого найти? Знаешь, способные убить на дороге не валяются. — Тут проблема, да. Потому тебе и говорю. Мих с как будто ничего не выражающим видом уставился в новый потолок. Лицо Деба, чуть-чуть переварившего его слова, перекосилось и напряглось в какую-то перекрученную ерунду. — Ты... Щас, это что за намёк? — Какой намёк? — наивно и новорожденно ответил Мих. — Ты только что сказал, что мне говоришь о своей мерзотной темке, потому что некому её исполнить? — А, а-а-а! — Мих взял Деба за плечо, тряся его и, безумно раскаиваясь, заулыбался и заржал. — Ты подумал, — тут пауза, — что я, — снова пауза, — предлагаю тебе, — на этом словечке сделал он презрительный акцент, — убить своего отца? — совсем уж пискляво и противно произнес он, как архитипичная девушка-мажорка и противница стесняшки главной героини, а потом его голос вошёл в нормальную тональность. — Брат, брат, мне тебя жаль. Ты думаешь я настолько ужасен, чтобы предложить тебе — единственному человеку на этой поганой посиделке, кто услышал хоть одно мое слово, ты думаешь, что я предложу тебе убиться за парочку пачек зелени? Чтобы ты марал руки о ту погань, что меня породила? Извини. Извини за всё, что я тебе сказал минуту или две назад. Мне нужен был собеседник. Не собутыльник, понимаешь? Это дерьмо во мне засело довольно давно, поэтому оно должно было выйти — так получилось, что на тебя. Ни на что я не намекал. Ну, мир? Всем тонким тельцем Деб чувствовал, что "дерьмо" наполнило Миха полностью, и так оно лишь хочет отстать от человека, у которого оказался к нему иммунитет. Мих даже не врал — то, что он говорил, было истиной, но в то же время беспросветным, противоестественным ужасом. Дебу показалось, что перед ним валяется не человек совсем, а какая-то морская свинка с разумом комара или огромного паука. Вроде бы милое существо, но понимание, что оно имеет ненормальную природу, вселяет страх первобытного человека, загнанного в угол узенькой пещеры роем огромных шершней, или пиявок, или швейных игл. Дикарь не может понять, почему рой швейных игл хочет убить его — не может воссоздать цепочку его умозаключений, и это — самый главный страх. — Ох... Да... Забей, нормально всё. Высказался, это всем нужно. Одна половинка Деба видела рой швейных игл, ну а вторая — морскую свинку. Не свинку, конечно, но нормального человека, такого же, как он сам, пришедшего на пьянку с той же целью. А такому можно много простить. Это же не взаправду рой швейных игл. — Ох, брат!.. — Мих, к которому, помнится, был применен эпитет "крупный", полностью оправдывая его, сжал "тощего" в прямо таки братских объятиях. —  Чтоб я без тебя делал!.. Из комнаты за дверью слышится музычка, потом щелчок, музычка стихла, потом ничего не слышно, в февральском небе светает, фонарь перестаёт бешено светить, в комнате по другую сторону двери мирно дрыхнут в объятиях тощий и покрупнее уже несколько часов, и так далее, и прочее...