Гербарий

Вычурные стены старинной библиотеки были обтянуты пурпурными обоями с золотым тиснением. Стрельчатые арки и четырехлопастные розетки притягивали глаз всякого неискушенного посетителя. Энди бродил среди гигантских пыльных шкафов в надежде вновь отыскать среди тысяч фолиантов ту самую книгу, что была вынесена на берег двенадцать лет назад в дичайший шторм. Тогда, в силу своего возраста, он даже не понимал смысла написанного. Увлекшись сбором гербария, он использовал подарок моря как простой альбом, куда бережно складывал листья папоротника, нежно-голубые колокольчики, ромашки, зверобой и клевер, а затем, через пару лет, и вовсе избавился от него за ненадобностью. Знакомый кожаный переплёт отыскался в закуточке под винтовой лестницей, ведущей на второй этаж. Листая податливые страницы, местами рваные, с кляксами, Энди трепетал от восторга. Перед глазами разворачивалась история, которая вне всяких сомнений принадлежала существу. «Так уж вышло, что и у меня появилась мечта.  В первые несколько месяцев она напоминала скорее слабый росток, ни с того ни с сего проклюнувшийся аккурат перед самыми заморозками, нежели нечто, собиравшееся явить себя миру годами. Сумасбродный, отчаянный, но при этом такой же маленький и хиленький, как и я.  На какое-то время мечта словно залегла на дно. Зверем она хладнокровно выжидала подходящий момент, чтобы нанести один-единственный точный удар. Триумф её должен был быть скор и неоспорим, но кто бы мог помыслить о таком, если в ней – мечте – я тогда вовсе не нуждалась! Неспешная жизнь среди существ, облачённых в бесформенные одежды, дурманила своей привычностью и размеренностью. Их холодные фарфоровые маски с позолотой на щеках и в уголках губ казались такими родными, такими знакомыми, что у меня и мысли не возникало променять их на пугающую неизвестность. Но однажды, когда я ещё не была удостоена собственной маски, я стала свидетелем одного крайне пугающего инцидента. Как сейчас помню его серую потрепанную мантию… Она была такой длинной, что невольно казалось, будто бы в неё можно было завернуть целый мир! Кое-где проглядывали заплатки и свежие дыры, но тогда я посчитала их недостойными внимания. Подумаешь, парочка лишних стежков? Кто знал, что они возникают неспроста. И дело даже не в неопрятности владельца — конец всего начинается с малого.  Впрочем, малым всё обычно и заканчивается: господин, напоминавший несколько раз перегрунтованный холст, тогда вдруг странно скрючился и, не успев издать ни звука, пылью осел на землю. И никто из прохожих даже не замедлил шаг! Двое или трое прямо находу нацепили траурные маски с чёрными полосами и узорами чертополоха на скулах и бровях; один прочёл что-то, отдаленное напоминающее молитву, а остальные просто прошествовали мимо. «Как же так?! — хотелось мне тогда воскликнуть, вскинув руки к небу. — Как столь изящное произведение искусства, высеченное настоящим мастером своего дела, могло за доли секунды обратиться битым глиняным горшком?» Тогда мне так и не удалось докопаться до сути, а потому сейчас вдвойне мучительно осознавать, что на моих глазах случился последний акт трагедии маленького человека. В конце концов все мы одинаково малы. До поры до времени я была счастлива в своем неведении. Вскоре я наконец заполучила резную фарфоровую маску и благополучно слилась с общим фоном. Жизнь моя пошла своим чередом, и я быстро позабыла об увиденном. Но беда нагрянула так же внезапно, как и тот путник обратился в пыль. Она была настолько ужасна, насколько притягательна и заманчива. Постепенно я стала отдаляться от других безликих. Теперь я находила всё большее удовольствие в компании крошечного ростка.  Стоит ли вообще говорить, как быстро он окреп и подрос, если уже считанные дни спустя я готова была свернуть горы, и всё только ради него? Я твёрдо уверовала в себя — в силу духа, решительность и твёрдость характера. Но счастье моё медленно перетекло в долгое, изнурительное сражение за право идти дальше. Годы я потратила на неустанную борьбу с безликими, внешним миром и, как смешно бы ни было, самой собой. Всё это время сомнения шагали со мной нога в ногу. Они следовали по пятам в надежде на то, что я в конце концов оступлюсь.  Сколько дней и ночей я потратила на заплыв против течения? Порой, не справляясь, я уходила под воду, подобно одинокому плоту в разгар шторма. И всё же я вновь и вновь находила в себе силы воспрянуть духом и всплыть на поверхность.  Однако всему есть предел. Каждый новая попытка прорваться вперёд отнимала дюжину сил, и в один прекрасный день их попросту не осталось. Как назло, случилось это в самый ответственный момент, и я безвольно пошла к дну. Как страшно ощущать безразличие к собственному будущему! Злость, раздражение, отчаяние, грусть… В одночасье я лишилась всех чувств. Впервые за долгое время я остановилась и узрела настоящее. Знакомые дыры на сером балдахине снаружи и гнетущая пустота внутри превратились в шрамы, которые я получила в бою. Много лет я гналась за призрачной мечтой, не замечая, как становлюсь всё легче, а мои безликие одежды и маска тяжелеют с каждым днём. Действительно, в мгновения счастья, когда мечта цветёт и пахнет, а до неё — протяни только руку, — жизнь кажется благословением свыше. Но стоит только выдохнуться, как извечные проблемы, над разрешением которых бьются многие поколения безликих, налетают стаей коршунов.  За последним всплеском жизни в увядающем сосуде — взрыве сверхновой — неизбежно следует или новый забег, или всеобъемлющее спокойствие, плавно перетекающее в вечное равнодушие. Как и тот господин, я вдруг стала рассыпаться. Будто за секунду лишившись всей влаги, я превратилась в небольшую горку цементный пыли, которую через час или два заботливый ветер разнесёт по всей мостовой.  Однако жизнь на этом не кончилась. Удивительно, но я продолжала существовать в виде мириадов крошечных частичек, которые никак не могли собраться воедино.  Отчасти я напоминала расколотую вазу, а моя мечта — искусителя, заставившего чьи-то руки задрожать в самый неподходящий момент.  И снова трагедия осталась незамеченной. Возможно, тому господину ещё можно было помочь, но никто не пожелал протянуть руку. Искренняя улыбка, тёплый взгляд заботливых глаз, а не холодная безучастность могли бы собрать его воедино. Конечно, не все кусочки встали бы на свои места — что-то было утеряно навсегда, но и господин уже никогда не стал бы прежним. Со временем он бы начал двигаться вперёд, делать робкие шаги, прощупывая почву, и, вполне возможно, рано или поздно обрел бы новую мечту. Однако препятствием тому стала глухота ближних. А теперь она коснулась и меня. Не в состоянии воспрянуть, я во второй раз обратила взгляд вовне.  Безликие всё так же беззаботно сновали из одного здания в другое, и вскоре моё внимание привлёк до боли знакомый разговор.  Только обретшие мечту безликие могли фонтанировать эмоциями. Тем не менее, чужая радость отчего-то показалась мне клинком, рассекшим меня надвое. В сияющих глазах, озарявших фарфоровую маску изнутри, я увидела восторг и знакомое самолюбование. Безразличие сменилось горечью. Заблудшая душа прошествовала мимо.  Как и я когда-то, она твёрдо уверовала в то, что с ней такого случиться не может. Жалела ли я её? Отчасти. Скорее, я вслушивалась в звуки оживлённой мостовой, гадая, сколько ещё душ падёт здесь, прежде чем безликие наконец прозреют. Каюсь, на доли секунды я даже воспряла духом, начав формироваться в единую субстанцию. Но стрела осознания пронзила меня насквозь. Песчаной волной я вновь рассыпалась по прохладному асфальту и больше не предпринимала попыток восстать. Словно остекленев, я погрузилась в небытие, но оставила после себя крошечный росток, который вскоре подобрала одна добрая душа».