Глава 1. Пробуждение в кошмаре.

Сознание пробуждалось рывками, как старый телевизор, настраивающийся на канал. Сначала – шум, потом – размытые картинки, и, наконец, резкая, болезненная ясность. Голова раскалывалась, я чувствовала безумную боль во всем теле, будто меня прокрутили через мясорубку. Во рту было сухо, как в горшках моих комнатных растений. Я лежала на чём-то жёстком и сыром, в нос ударил запах плесени и затхлости. Глаза не желали открываться, я свернулась калачиком, пытаясь согреться, но получалось откровенно плохо. Мне совершенно непонятны эти чувства и ощущения. Я из благополучной семьи, меня никто никогда не бил, тем более настолько, чтобы было чувство, что моё тело – один большой синяк. И я достаточно благоразумна, чтобы не попадать в сомнительные компании и ситуации. Как бы ни старалась игнорировать дискомфорт, одолевающий меня, мои потуги были тщетны. Мне мешало всё вокруг: боль в теле, жёсткий лежак, вонь немытого тела, от которой тошнило, и холод, пронизывающий до костей. Кроме того было незнакомое чувство распирающей мощи внутри, было ощущение, что я разрываюсь от неведомой силы, заключённой в моём теле. Но при этом я чувствовала измождённость и не понимала природы этих противоречивых чувств. Я лежала, сопротивляясь неудобствам, и думала над тем, что же привело меня к таким незабываемым ощущениям. Я любила читать фэнтези. Особенно мне нравились истории про попаданцев, и вчера я занималась тем же самым. Среди просторов интернета наткнулась не просто на очередной попаданческий роман, а на историю про женщину, угодившую в тело Молли Уизли. Мне показалось интересным понаблюдать перипетии дорог попаданки в знакомой с детства истории и то, как сильно она изменит сюжет, но, к сожалению, я не заметила, что фанфик уже давно заморожен и продолжения нет, поэтому вчера я очень огорчилась и легла спать злой. Что ещё я помню? Вроде ничего, я просто заснула. Я открыла глаза, немного проморгалась и, сфокусировав свой взгляд, ужаснулась: взгляд не фокусировался! Для меня – это было пугающе и странно. Я видела двойное изображение. Один и тот же предмет накладывался друг на друга, правда, один был немного смещен в сторону. Время шло, зрение оставалось неясным – это нервировало. Я подняла руку, чтобы потереть виски, и замерла. Рука была тонкой, костлявой, с грязными обломанными ногтями и синяками на запястьях. Это была не моя рука. Я, конечно, мечтала похудеть без диет, но не до состояния анорексии. Мой прекрасный маникюр, которым я не успела налюбоваться, а тут такой ужас. Проснулась я в каком-то хлеву и совершенно не представляла, как меня сюда занесло. Я, привыкшая к маминому цыганскому вкусу, привыкла, что в нашем сельском доме всё будто искрит достатком. Сейчас же я чувствовала себя выброшенной на помойку. Я напрягала мозг, пытаясь вспомнить, что произошло, как вдруг внезапно в голове вспыхнули обрывки чужих воспоминаний: злобное лицо отца, презрительный взгляд брата, постоянный голод и страх. Страх перед магией, которую я не могла контролировать, страх перед наказанием, страх перед жизнью. – Что за чертовщина? – прошептала я, но мой голос звучал чужим, слабым и надломленным. Я не понимала, чьи это воспоминания, точно не мои. Мой отец гораздо красивее и ухоженнее, у него никогда не было такого зверского оскала, и мой брат, он хоть и противный малец, но никогда так на меня не смотрел, да и был красив. А что за странные чувства? Я не для того уже который год хожу по психологам, чтобы быть такой забитой, нет, это точно мне не принадлежит! Но откуда я это помню? Я попыталась сесть, но тело отозвалось протестующим стоном. Сил не было. Я чувствовала себя выжатым лимоном. – Пришла в себя? – Я вздрогнула от неожиданно раздавшегося голоса из глубины помещения. – В следующий раз отца злить не будешь! – прозвучал неприятный, шипящий насмешливый голос. – Ты кто такой? – ужаснулась я неизвестному собеседнику. – Кажется, тебе последние мозги отбили, – расхохотался мужчина. – Я твой брат, Морфин, – наконец разродился он. “Что, блять? Вот только психов мне и не хватало!” – А я кто? – решила я взять быка за рога, пока мне отвечают. На самом деле мне не нужно было знать мое имя, я его и так прекрасно знала, меня звали Ариана Чернова, но, как я слышала, при общении с психами и пьяными людьми нужно не перечить им и усыпить их бдительность. Этим я и занималась. – Меропа, – посерьезнев, ответил тот. “Меропа? Кого-то так звали, но кого?” – Фамилия у нас есть? – задала я опасливо следующий вопрос, так как ответы на них мне не нравились все больше и больше. – Конечно! – запальчиво продолжил мой собеседник. От негодования он даже выпрыгнул из своего угла. Я наконец его разглядела. Мужчина был скособочен и неприятен. Он мало походил на человека, его будто слепили с неандертальца, которого печатали в книжках по истории за пятый класс. Бомжи, которых я видела, были гораздо опрятнее и не воняли так сильно, что уж говорить: тот бомж, который обитал в нашем городке, был оснащен техникой поприличнее меня. – Мы принадлежим к самому благородному роду магической Англии, мы – Гонты. Мы являемся потомками Певереллов и самого Слизерина, одного из четырех основателей Хогвартса, – разорялся он. На фамилии Гонт, в моем мозгу будто со щелчком пазл встал на место: Меропа Гонт, мать Волан-де-Морта. Я молчала, переваривая услышанное и сопоставляя увиденное. Мужик на лгуна похож не был, но и на адекватного он тоже не тянул. Похоже, искренне верил в свой бред. Я наблюдала за всем этим и не понимала, что происходит, ведь если это чья-то шутка, то она изрядно затянулась и затратна, а для сна – слишком реалистична. – У нас есть родители? – продолжила я в попытке подловить его на какой-нибудь несостыковке в рассказе. – Мать уже давно умерла, а отец спит в своей комнате… Его зовут Марволо, – продолжил он свое неблагодарное дело, просвещение убогих. – Сколько мне лет? – Семнадцать, – задумавшись ответил мужчина. – Когда я родилась? – Я же сказал – тебе семнадцать, значит, семнадцать лет назад, – вспылил он. – Я имела в виду день и месяц моего рождения, – продолжала я настаивать на ответе. – Так вчера и родилась, – пожал он плечами. – И какое вчера было число? – Мужчина что-то пробормотал себе под нос, скорее всего, ругнулся, а через какое-то время передо мной в виде голограммы повисли надписи: “08:55 АМ” ниже “May 18, 1924. Monday”. “Понедельник – день тяжелый”. – Спасибо, – пробормотала я, окончательно отчаявшись после подобной демонстрации. “Как бы страшно ни было, нужно не подавать виду: этот тип сумасшедший, такие, как он, наслаждаются чужим страхом и властью, которую они благодаря этому получают”, – пыталась я убедить саму себя в том, что ничего страшного и странного сейчас не происходит. – И что, я тут сплю? В проходе? – Нет, твоя комната там, – качнул Морфин головой в сторону рассохшейся двери. Я встала с топчана, на котором сидела, ноги плохо держали. – У меня совершенно нет сил, всё тело болит – пожаловалась я. Морфин подошёл к шкафчику, порылся в одном из кухонных ящиков и отдал мне флакон с какой-то жидкостью. “Наркота, что ли?” – Что это? – Обезболивающее зелье. Я покрутила склянку в руках, но пить не рисковала. Я попробовала встать ещё раз и, шатаясь, направилась в сторону своих “хором”. Комнатка была похожа на келью с каменными холодными стенами и рассохшимся деревянным полом, между досками были огромные щели. Тесная, тёмная, мрачная, пропитанная сыростью, с одним маленьким окошком под потолком, которое совершенно не пропускало свет из-за толстого слоя грязи. Келью напоминало и скудное убранство: узкий топчан, сундук, подпирающий стену – вот и всё, чем был богат владелец комнаты. Мне поплохело. Я вышла из помещения. Место было унылым: покосившийся дом, заросший сорняками двор и ощущение безнадёги, витающее в воздухе. Ничего похожего на сказочный мир. Несмотря на жизнерадостный щебет птиц и яркий солнечный день, всё вокруг скорее напоминало декорации к фильму ужасов, а не детскую сказочку о чудо-мальчике. При свете дня я наконец обратила внимание на свой наряд: на мне было замусоленное платье тошнотворного коричневого цвета, воняющее потом. Меня замутило с новой силой. Оказалось, что братец вышел за мной и, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за мной. И боже, какой же он урод! Наверное, я не перестану содрогаться при взгляде на этого неандертальца. Неопрятный, нечёсаный, в таких же лохмотьях и такой же немытый, как и я сама. Он был бледен, как пещерный житель, ни разу не выходивший на белый свет. Зубы отвратные, жёлтого цвета, поражённые кариесом и кривые, а глаза сильно косили в разные стороны. – Это вся одежда, что у меня есть? – протянула я, изо всех сил сдерживая слёзы. Он пожал плечами и развернулся обратно заходя в дом. – Все твои вещи в сундучке, – кинул он мне, через плечо. Зайдя обратно в дом, тошнота подкатила к горлу новой волной. Теперь, когда дневной свет ворвался внутрь избушки, стало ясно, что мои первые ощущения, что это хлев, были правильными. В доме было ещё хуже, чем снаружи. Грязь, сломанная мебель и запах… запах плесени, гнили, сырости и отчаяния. Чуть ли не вековая, въевшаяся грязь была везде. Посуда тошнотворного вида, немытая, была нагромождена на все поверхности, и сами эти поверхности чистотой не блистали. Зайдя обратно в комнату, я обратила пристальное внимание на старый деревянный, рассохшийся сундук. “Могла бы и сама догадаться, где одежда”. Я открыла его с опаской, боясь обнаружить там тараканов или грызунов, но, вроде, внутри ящика ничего не двигалось. Я перебрала те немногие пожитки, что были мне выделены, и огорчилась: они тоже были в плачевном состоянии. Среди вещей я нашла украшение – большой овальный медальон из тяжелого золота со змеевидной буквой «S» в зеленых драгоценных камнях. Я сразу признала в нем наследие Слизерина. “Одна идиотка продала его за десять галлеонов, второй идиот испортил его, сделав из него крестраж, а третий идиот воткнул в него меч Гриффиндора. Просто парад идиотов, а не владельцы старинной реликвии! Сколько идиотов на Земле!” – сокрушалась я. Среди небольшого вороха изрядно поношенных балахонов обнаружилось старинное ручное зеркало в серебряной оправе. “Странно, что они его ещё не пропили”, – подумала я, заглядывая в муть старинного зеркальца. Я вскрикнула: из отражения на меня смотрел Голлум. Я горько разрыдалась. А ещё себя считала страшной! Да мою полноту легко было исправить всего лишь диетой и физическими нагрузками, а что прикажете делать с этим уродством? Тут ничто не поможет, только новое тело! Меня ужасало всё в моём новом облике: и жуткое косое лицо, и косые глаза, мертвенно-серый цвет кожи, как у несвежего покойника, и жидкие волосы, сквозь которые просвечивала кожа головы, и отвратный прикус, и такие же неухоженные зубы, как и у её братца. А я так любила и гордилась своими зубами! Они были идеально ровными и практически без пломб в тридцать пять лет. Я превратилась в откровенную уродину. Хорошо хоть горба у меня не было, как у Йеннифер. Я долго плакала, выплескивая слезами всю несправедливость происходящего, весь мой страх и отчаяние. Мой мир рухнул, не оставив и руин, будто его и не было вовсе. После своей истерики я решила больше не смотреть в это отвратное зеркало, которое явно мне всё врёт. Это просто ирония судьбы: я сама стала героиней романа про попаданцев. Ведь никто в здравом уме не станет оплачивать пластическую операцию по изуродованию человека. Я очутилась в другом мире, только вместо волшебного мира с прекрасными эльфами и драконами, умеющими обращаться в знойных мужиков, я снова сорвала джекпот и очутилась в… хлеву. Грязном, вонючем, пропахшем плесенью, вонью немытых тел и застоявшимся запахом перегара. Я очутилась в кошмаре, в теле уродки, которой не поможет ни один пластический хирург. Мои стартовые условия просто швах. Я все пыталась вспомнить, что же случилось прошлой ночью, что меня сюда закинуло. Мозговой штурм дал результат, но ничего не прояснил. Я помнила вспышку, странный гул в ушах и ощущение, будто меня вывернули наизнанку. А потом – темнота, боль и этот сарай. “Наверное я умерла..” - с горечью подумала я, оплакивая свою прошлую прекрасную жизнь. После того как я успокоилась, я поняла, что не знаю как, но оказалась в теле матери Волан-де-Морта, и, к счастью для меня, я ещё не беременна. Воспитывать детей – не то, чего бы мне хотелось, особенно осознавая, что у меня за душой и гроша нет. Не стоит забывать, что аномалия с вырождением могла затронуть и правильность строения внутренних органов, так что, скорее всего, Меропа в каноне умерла не из-за эфемерного нежелания жить, а из-за того, что получила при родах несовместимые с жизнью травмы. И, судя по тому, что она пришла рожать не в больницу, а в детский приют, она с самого начала знала, что не переживет рождение ребенка? Хотя это же бред, с чего ей приходить в детский дом, а не в больницу? Или я так в России привыкла к бесплатной медицине, что не учитываю её финансовую несостоятельность? Не позволяя себе много думать, ибо снова начну истерить от безделья, я вытащила всю одежду, что была в сундуке, и решила её выстирать, так как она свежестью не блистала. Запах нафталина и пыли ударил в нос, заставив поморщиться. Кажется, эта одежда не видела солнца целую вечность. Разложив по привычке вещи на кучи: белое к белому, цветное к цветному, а то, что вызывало сомнения, отправилось в отдельную, самую большую кучу “авось не полиняет”. Вздохнув, я потащила все это добро во двор. Как я понимаю, я оказалась здесь задолго до того, как Меропа встретила Тома Реддла. Хотя нет, встретила она наверняка его уже не раз, скорее, до того как влюбилась в него и приворожила, задолго до рождения Волан-де-Морта. Я оказалась в самом начале истории, которая еще не началась. “Когда эта дура родила? В девятнадцать? Значит, приблизительно через полтора года этих двоих загребут в Азкабан, хотя, может, и меньше… Просто нужно сбежать отсюда и как можно дальше.” Рассудив, что даже если мне всучили наркоту, более жёстких глюков чем те, которые я увидела в зеркале, я не схвачу, выпила содержимое флакончика. По горлу прокатилась лава, ухнула в желудок и там развернулась во всю мощь. Клетки моего тела стали заполняться энергией, боль становилась все слабее и слабее, пока не исчезла совсем. Я не могла больше терпеть вонь, мне хотелось помыться, но одежда из сундука доверия не внушала: от неё тоже неприятно пахло. И я решила: сначала постираю эту одежду, чтобы было во что одеться, затем помоюсь сама. – Морфин, как помыть одежду? – Я откуда знаю? Я мужчина, мне такое знать не надо, – заявил этот сукин сын. Я разозлилась, но нашла посудину, которую решила приспособить для стирки. Средних размеров жестяной таз для моих нужд подходил как нельзя кстати. – Где взять воду? – не теряла я решительности, несмотря на сопротивление мироздания. – Держи! Это твоя! – всучил он мне небольшой сучок. Немного поразглядывав его, я опередила в нем волшебную палочку. Несмотря на свою придурковатость, Морфин показал пару заклинаний. Рассказал, как нужно набирать воду с помощью заклинания и как ее подогреть. В мой арсенал попали: “Агуаменти” – заклинание призыва воды, “Калефацерам” – заклинание нагрева, “Рефригескантам” – заклинание охлаждения, “Тергио” – очищение вещей от сухих загрязнений, “Экскуро” – очищение от грязи, “Эванеско” – исчезновение предмета. Если у меня оставалась небольшая надежда на то, что это сон или что-то в этом духе, то после того, как я сама начала практиковать магию, я поняла, что сон таким быть точно не может! Заклинания давались мне нелегко: минимум десять попыток колдовства требовалось чтобы хоть что-то вышло. Я уж о том, чтобы наколдовать нужное заклинание нормально, промолчу. Дополнительные сложности доставляла и сама палочка: она билась разрядами электричества. Визуальных проявлений не было, но тем не менее ощущения были яркими, пусть и без спецэффектов. Уж не знаю, с чем это связано: с тем, что это палочка ровесница самого мироздания, или из-за того, что в теле Меропы другая душа, но мне было очевидно, что палочка мне не подходит. – Сквиб, – буркнул Морфин, наблюдая за моими очередными попытками нагреть воду. “Его не удивляют мои проблемы с магией, то есть палочка могла не подходить и самой Меропе?” Морфин сжалился надо мной и притащил мне стиральную доску и кусок душистого мыла, пахнущего лавандой. Работа предстояла долгая и нудная, но лучше так, чем снова тонуть в пучине собственных мыслей. Солнце припекало, и я, засучив рукава, принялась за дело, энергично натирая ткань о доску. Вода в тазике была прохладной и приятно освежала руки. Может, и хорошо, что мне не удалось её согреть. Каждое движение, каждый выжатый кусок ткани, казалось, вымывал не только грязь, но и часть моей тревоги. Через пару часов гора постиранной одежды выросла, а я почувствовала как усталость в мышцах, которая прошла после зелья, снова о себе даёт знать. Развесив вещи на кустах и камнях, я полюбовалась своей работой. Белые рубашки и платья, словно паруса, колыхались на ветру, а цветные ткани пестрели яркими красками. Запах лаванды смешивался с ароматом свежести, создавая ощущение чистоты и обновления. Солнце приближалось к зениту, и мне, привыкшей к тому, что весеннее солнце нещадно жжёт, было в диковинку, то что в Англии солнце не такое суровое. Оно скорее ласкало, чем обжигало, словно робкий поклонник, не решающийся на более смелые действия. Я прищурилась, наслаждаясь этим мягким светом, и почувствовала, как напряжение, накопившееся во мне, постепенно отступает. Несколько часов я потратила на то, чтобы вручную постирать всю одежду. Одной из первых вещей я постирала что-то вроде ночной рубашки или, возможно, это была мантия, в общем, нечто из тонкой ткани, чтобы к концу стирки она успела высохнуть на солнце. После того как я убедилась в сухости балахона, я решила помыться сама. Я зашла за особенно пышные заросли, где и попыталась привести себя в порядок, облачилась в чистую одежду и домыла остатки, к сожалению, уже своего тряпья. Усталая я вернулась в дом. В животе урчало. Я была жутко голодной, но как только я заходила в дом Гонтов, аппетит сам собой пропадал. Мой желудок буйствовал. Следующим подвигом было помыть посуду, и шествие по кругам ада продолжилось. Я чистила закопчённые кастрюли, словно археолог, раскапывающий древние артефакты, только вместо золота и драгоценностей меня ждали прилипшие к стенкам пригоревшие остатки пищи. Когда я помыла одну из горок посуды, вернулся Морфин и напугал своим шипением меня до чёртиков. – Вот, я поймал нам дичь на сегодняшний день, приготовь! – кинул он передо мной освежёванный труп какого-то животного. То ли кролика, то ли кота. Я благоразумно уточнять не стала, что именно за животное станет обедом. – Как? Мне нужна помощь, я тут ничего не знаю. Братец Меропы попыхтел, побурчал под нос, мол, что ты, отец, натворил, и так убогая была, теперь совсем никчемыш, но помог. Он разжег огонь и научил меня заклинанию. Оказалось, все очень просто, надо было просто сказать : “Вспыхни”. Мне показали, где хранятся небольшие запасы овощей, и с чувством выполненного долга оставили одну. Делать нечего, пришлось готовить. Я с горем пополам расчленила несчастную тушку, помыла и закинула жариться в вымытую кастрюлю с ложкой топленого жира (честно, даже не хочу знать, чей это жир). Затем почистила два оставшихся полусгнивших лука, покрошила как смогла и добавила к готовящемуся мясу. После закинула нарезанную морковь, добавила воды, а когда она закипела, добавила кусочки картофеля, какой-то крупы и немного соли. Я никогда кулинаром не была и начинать не собиралась, поэтому получилось то, что получилось. Как только мне показалось, что все хорошо проварилось, налила себе и съела на улице. Честно скажу, суп был не очень, но я была голодна до потери сознания. Привередничать не стала и насытилась, хоть живой себя почувствовала, а не воскресшим умертвием. Остаток дня я добывала горы скопившейся грязной посуды. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розовые и оранжевые оттенки. А посуды оставалось много, но я уже валилась с ног. Вечером я сложила и убрала свою высохшую одежду обратно в сундук.