Глава 2. Скверное наследство рода Гонт.

Туман, словно призрачная вуаль, окутывал долину, цепляясь за верхушки деревьев и просачиваясь в щели покосившегося забора. Влажный воздух пах землей и прелой листвой – запахом, который здесь, в сельской глуши, был вечным спутником жизни и смерти. Над крышами домов, словно серые кляксы на бледном холсте неба, поднимался тонкий дымок из печных труб. В деревне еще царила тишина, нарушаемая лишь редким кукареканьем петуха и отдаленным лаем собаки. Но даже в этой сонной тишине чувствовалось какое-то напряжение, словно земля под ногами затаила дыхание, ожидая чего-то. Солнце, еще не взошедшее, окрашивало горизонт в бледно-розовые тона, но его лучи не могли пробиться сквозь плотную завесу тумана. Казалось, что мир сузился до размеров этой долины, затерянной среди холмов, и все, что существовало за ее пределами, было лишь сном или легендой. Мое второе пробуждение было не лучше первого. На следующее утро после того, как я очутилась в мире описанном Роулинг, я встала еще затемно, так как намокла от росы, осевшей на траве за ночь. Кости ныли от холода и неудобного положения, а в животе урчало так, словно там поселился голодный медведь. Я намокла, озябла и продрогла – этого, конечно, следовало ожидать, но спать в комнате Меропы мне было очень тошно. Низкие потолки и узкие стены давили на меня, маленькое окошко не давало света, и я там чувствовала себя как в западне. Я поежилась, обхватывая себя руками. "Меропа Гонт," – пронеслось в голове. Имя, которое я знала лишь по фильмам о Гарри Поттере. Имя женщины, чья жизнь была полна унижений и трагедий. Теперь мне предстоит жить вместо нее. “Что же случилось с тобой? Стоит ли мне это узнать на своей шкуре?” Вряд ли я вытерплю ее родственников, мне совершенно не хочется с ними контактировать и находить общий язык. "Что я здесь делаю?" – этот вопрос мучил меня со вчерашнего дня, когда я обнаружила себя в этом хрупком и измождённом теле, в полуразрушенном доме. На свои вопросы я не находила ответов. Легкая дымка, словно кружево, окутывает зелёные луга, усеянные россыпью полевых цветов. Вдалеке виднелось, как из труб поднимается тонкий дымок. Я сняла с куста влажное от росы платье и, за неимением иных вариантов, натянула его на себя. Ходить в ночнушке перед этими сумасшедшими мне не хотелось. Ну, пусть вероятность их настолько раннего пробуждения крайне мала, но осторожность – наше всё. Возможно, это и неплохо, если я заболею и сдохну, уж лучше так, чем то, что мне уготовано. А уготовано мне не самое лучшее будущее. Гонты, как я помню, были ярыми приверженцами чистоты крови, причём настолько, что женились на близких родственниках, чтобы точно исключить запятнание своей крови; вроде, ещё Лестрейнджи этим баловались. Но Беллатрикс как-то удалось отхватить себе мужа из этого рода. А если не Морфин, то никто и не позарится на меня. Я некрасивая, будем честны с собой, даже уродливая. Если кто-то и захочет лечь в постель со мной, то либо он будет слепым, либо очень пьяным, либо одурманенный любовным зельем. Как, в принципе, и было в каноне. Но вот беда, я не хочу рожать детей, по крайней мере, в ближайшие лет пятьдесят. Мне это не надо. Поэтому мне не подходит ни один из вариантов. Мне нужен третий – побег, но как и куда бежать без денег, мне непонятно. Я умылась наколдованной водой и прополоскала рот. Зубной щётки не было, пришлось попробовать пальцем промыть зубы; не то чтобы это помогло, но лучше, чем не чистить зубы совсем. Для начала я решила, что нужно пойти и переодеться в сухое, а ещё, что больше не стоит экспериментировать над своей новой тщедушной тушкой и перебраться наконец в дом. А самое главное, если я стану убирать в доме, может, все же смогу найти какие-нибудь деньги или ценности и куплю хоть билет отсюда до Лондона. Расчески я вчера среди своих вещей не нашла, поэтому свои лохмы пыталась привести в порядок, расчесывая пятерней. Откровенно говоря, на голове особо расчесывать было нечего. Волосы я собрала и связала найденным шнурком в конский хвост, в моем случае – в мышиный. В доме, судя по всему, еще все спали. Я все обдумывала: много ли я потеряю, если сбегу отсюда? И решила, что не очень многое. Наметив для себя свой дальнейший путь, я успокоилась, обдумывая планы своего побега еще раз. Я решила продолжить затеянную уборку, но для начала нужно было подкрепиться. Я посмотрела, что можно найти съестного, и обнаружила в шкафчике вполне свежий хлеб и сыр. Бутербродом всухомятку я и позавтракала. День снова выдался ясным. Туман как-то быстро рассеялся. Я решила продолжить вчерашний марафон. Поэтому принялась за кровать, на которой раньше спала Меропа. Матрас был жестким, а одеяло пахло нафталином. Решено: плед с кровати Меропы отправляется в стирку, а матрас – на солнце. Пусть ультрафиолет уничтожит всех клещей и проветрит эту гадость. Мне было противно даже смотреть на них, не то что пользоваться. Снова доска для стирки, тазик, огрызок мыла, наколдованная вода… И вот я уже вручную стираю плед, пропитанный грязью и потом. – А говорят, что Великобритания – страна туманов и дождей, где хоть какая-то пасмурность?! – щурясь от лезущего в глаза солнца. Вчерашний день прошел в полушоковом состоянии. Мне было плохо и физически, и морально. Мне плохо до сих пор. В моей голове роится куча мыслей и вопросов, на которые некому ответить, а сама я не в состоянии найти на них ответы. Для того чтобы хоть немного привести в порядок свои эмоции и мысли, я, превозмогая боль, работала весь вчерашний день. Одной истерики мне хватило с головой. Слезами все равно ничего не решить. Поэтому я и сегодня решила продолжить в этом духе, лишь бы не думать о постороннем, не упиваться жалостью к себе. Солнце слепило и мешало, но, ничего, лично мне такая погода на руку: к вечеру плед должен будет высохнуть. После стирки старого колючего пледа, который пах потом, сыростью и безнадежностью, я начала убирать кухню. Кухня Гонтов… это было громко сказано. Скорее, это была грязная комната с покосившимся столом, несколькими рассохшимися тумбочками, шатающимися стульями и коптящим очагом. Несколько рассохшихся кухонных тумбочек подпирали стену, в углу притаилось старое потрепанное кресло, под окном стоял то ли диван, то ли кушетка. На стенах, когда-то выбеленных, теперь красовались причудливые узоры из копоти и плесени, напоминающие то ли карту неведомого мира, то ли кошмарный сон безумного художника. В углу, под паутиной, притаилась гора грязной посуды, словно археологический раскоп, ждущий своего исследователя. Запах оттуда исходил такой, что даже мухи, казалось, предпочитали держаться на почтительном расстоянии. Я вздохнула. С чего начать? Наверное, с самого ужасного – с этой горы. Хорошо, что большую часть я уже помыла вчера. Тяжело вздохнув, я принялась за работу. Каждая тарелка, каждая кружка, казалось, хранила в себе историю недавних трапез Гонтов – истории, судя по остаткам пищи, не самые аппетитные. В голове мелькали мысли о том, как они вообще умудряются есть из такой посуды. Пока я отмывала очередную тарелку, из-под стола выскочила змея и юркнула в щель в двери. Я вздрогнула, но не остановилась. Змеи здесь были обычным делом, как и пыль, грязь и вечный запах гари. Постепенно из-под слоя грязи начали проступать очертания предметов. Тарелки оказались не такими уж и страшными, кружки – вполне пригодными для питья, а вилки и ложки – даже блестели, когда я их отмыла. Я складывала их аккуратной стопкой на край стола, чувствуя какое-то странное удовлетворение. Закончив с посудой, я перешла к столу. Он был покрыт толстым слоем липкой грязи, смешанной с крошками и пролитыми жидкостями. Я оттирала его мокрой тряпкой, пока не проявилась старая потрескавшаяся столешница. Под ней обнаружились выцарапанные ножом инициалы и какие-то неразборчивые рисунки. Интересно, кто их оставил? Может быть, Морфин? Затем я принялась за тумбочки. Они были забиты всяким хламом: старыми газетами, обрывками веревок, сломанными инструментами и прочим мусором. Я безжалостно выбрасывала все ненужное. В одной из тумбочек я нашла старую пожелтевшую колдографию. На ней были изображены мужчина и женщина, стоящие рядом с домом, очень похожим на этот. Они улыбались, держались за руки и прижимались друг к другу, и в их глазах светилась любовь. Неужели это были молодые родители Меропа? Молодые и счастливые? Я отложила кодографию в сторону. Она казалась осколком другой жизни, жизни, которая давно прошла. Я продолжила уборку, воодушевленная этой мыслью. Я навела порядок на полках с зельями и ингредиентами, вымыла пол, очистила очаг от копоти, протерла стены. Работа была тяжелой, но я чувствовала, что делаю что-то важное. Мои руки болели, спина ныла. Если я не буду что-то делать, я буду заниматься самобичеванием и самокопанием и снова доведу себя до истерики. Когда я закончила, кухня выглядела совсем иначе. Конечно, она все еще была старой и обветшалой, но теперь она была чистой и светлой. Запах гари сменился запахом свежести. Я поставила на стол букет полевых цветов, которые сорвала во дворе. Они придали кухне немного уюта. Я села на один из шатающихся стульев и огляделась. Кухня Гонтов… она больше не казалась такой уж ужасной. Она была просто старой, немного заброшенной, но в ней все еще чувствовалась какая-то искра жизни. Проведя ревизию на кухне, я нашла какие-то крупы и немного овощей. В одной из полок я нашла флаконы с зельями, пустые, там же обнаружила книги по травам и зельям. Я утащила их в комнату, спрятав под одеждой. Вымытую посуду я разложила по полкам кухонных шкафчиков. К обеду родственники встали. Я только закончила отскребать всю въевшуюся грязь со всех поверхностей на кухне. Судя по всему, это тело не привыкло к работе, и вчерашний, и сегодняшний марафон стороной не обошли и отзывались всепоглощающим чувством отчаяния и безысходности в моем теле и моей душе. Пообедали я и позавтракали два молодца, одинаковых с лица, яичницей моего приготовления из яиц, которые нашлись в одном из шкафчиков при моей тщательной уборке. Я лишь надеюсь, что они были не змеиными. Папаша Меропы был таким же уродцем, как и его дети. Что вы хотели: инцест, пусть и дело семейное, — явно недостойное. Марволо был среднего роста, но странно сложен: очень широкие плечи и длинные руки в сочетании с блестящими карими глазами, жёсткими короткими волосами и морщинистым лицом делали его похожим на старую обезьяну. Морфин был его точной копией, лишь немного моложе. На безымянном пальце правой руки у него было массивное золотое кольцо с серым неприметным камнем. Если бы я не знала, что это и есть Воскрешающий камень, ни за что бы не подумала, что этот невзрачный булыжник обладает такой невероятной силой. Встреча с отцом Меропы выдалась более чем странной. Он бросил на меня хмурый взгляд исподлобья, из-под густых, нависших бровей, и, не говоря ни слова, выхватил банку с моим букетом. В следующее мгновение она с грохотом врезалась в стену, разлетаясь осколками по всей кухне, унося с собой и мои надежды на хоть сколько-нибудь нормальный разговор. Я замерла, словно кролик, парализованный взглядом удава, не зная, что сказать или предпринять. Марволо продолжал сверлить меня взглядом, в котором бушевала дикая, необузданная ярость, перемешанная с глубокой, затаенной печалью. Во мне тоже закипала злость, клокочущая в груди, но не находящая выхода. Тишина, повисшая в кухне после звона разбитого стекла, казалась оглушительной. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, а кулаки непроизвольно сжимаются. Хотелось закричать, выплеснуть всю накопившуюся усталость и раздражение, но что-то внутри удерживало меня. Страх? Вероятно. Но еще и какое-то странное, болезненное любопытство. Что скрывается за этой маской злобы и отчаяния? Марволо, наконец, оторвал от меня взгляд и перевел его на осколки, усыпавшие пол. Он подошел и взмахнув рукой все убрал. – Что этот больше здесь не было! – прохрипел он, его голос был грубым и хриплым, словно не смазанный годами молчания. – Хорошо! – отчеканила я. И четко понимала, что помимо цветов в доме не будет и меня. Осталось только незаметно подготовить свой побег. После обеда Морфин ушли, оставив меня наедине с папашей Меропы и горой немытой посуды. Я принялась ее отмывать, чувствуя тяжелый взгляд этого жалкого алкаша. Он смотрел на меня молча. Казалось, он оценивал меня, как опытный мясник оценивает тушу на рынке. В его взгляде читалось что-то среднее между подозрением и глубоким разочарованием. Потом он тяжело вздохнул, словно я была последней каплей, переполнившей чашу его терпения, и медленно, скрипя половицами, поплелся к старому, потрепанному креслу. Там он и засел, продолжая сверлить меня взглядом. Я почувствовала себя экспонатом в музее, причем экспонатом, который явно не вписывался в общую концепцию. Хотелось спросить: “Ну что, я прошла кастинг или мне сразу на выход?”, но что-то в его молчаливой угрюмости заставляло меня молчать в ответ. После сцены на кухне я старалась держаться от Марволо подальше. Каждое его движение, каждый хриплый вздох заставляли меня напрягаться. Я понимала, что живу на пороховой бочке, и любая искра может спровоцировать взрыв. Поэтому мне нужно было поскорее убираться отсюда. После обеда я приступила к уборке комнаты Меропы, точнее, уже моей. Маленькая, убогая клетушка вызывала у меня приступы клаустрофобии. Кровать и сундук – вот все богатство. В углу, под самым потолком, паук сплел свою замысловатую сеть, и я решительно смела паутину. Ненавижу всяких букашек. Мне здесь было неуютно, словно я вторглась в чужое, давно забытое пространство. Первым делом я открыла окно, впуская свежий воздух и солнечный свет. Пыль, поднятая сквозняком, закружилась в танце, заставляя меня чихать. Утром я вынесла на улицу все, что было на кровати, чтобы проветрить. Остался только голый каркас кровати, который я тщательно протерла влажной тряпкой. К вечеру я закончила убирать уже мою комнату, чередуя магию и физическую силу. В ней было мало мебели и мало пространства, в связи с чем я быстро закончила там уборку. Я вымыла окно, стерла пыль с сундука и спинки кровати. Дальше перешла к уборке плесени со стен, затем приступила к мытью полов. Когда я мыла пол, обнаружила, что одна из половых досок шатается. Вспомнив детективные рассказы, решила, что в подобных местах часто делают тайники, и была права в своих догадках: под половицей темнел черный предмет. Я из темного зева достала еще одну книгу. После уборки в комнате Меропы оставалось исследовать еще две комнаты: Марволо и Морфина. Ужин Морфин приготовил себе и отцу сам, ворча на то, какая я “бесполезная и занимаюсь всем чем угодно, но только не делом”, – была его тирада, а Марволо меня пока не беспокоил: он снова набухался и завалился спать. Остаток вечера я исследовала свою находку – книгу по ритуалистике. Из-за особенностей зрения это дело было нелегким. Я пролистала названия ритуалов и обрядов и нашла парочку, которые предназначены для сокрытия человека. Возможно, и Меропа готовилась к побегу, поэтому припрятала эту книгу, но все не решалась. Я вот точно решусь: мне эти люди никто, я не испытываю к ним тех чувств, которые испытывала прежняя владелица этого тела. Этой ночью я снова ушла спать во двор, ну не могла я пересилить себя и спать на этом убожестве! Я твердо решила сбежать, но как это провернуть, не знала. Марволо, каким бы ничтожеством он ни был, остается волшебником, он быстро отыщет тело своей дочери, так что нахрапом это дело не решить. Благо хоть теперь я знаю, как спрячусь, вот только пешком далеко не уйдешь, нужны деньги на транспорт, да и для проведения ритуала нужен реквизит. Размышляла я, засыпая под трели ночных птиц и стрекотание сверчков. Пробуждение и на этот раз не порадовало меня приятными ощущениями: снова роса, снова мокрая одежда и холод. Раньше мне казалось, что я не мазохистка, но спать в этом доме было выше моих сил. Утро вчерашнего дня повторилось: я умылась и ушла в дом, где под светом от своей волшебной палочки (благо "Люмус" и "Нокс" знают все, кто хоть раз смотрел фильмы о Гарри Поттере) я переоделась в сухое, а мокрые вещи решила постирать и снова разложить сушиться. Затем сделала себе нехитрый завтрак из двух вареных яиц, хлеба и сыра. После стирки своих вещей я пошла немного почитать мои находки. Я достала книгу по ритуалистике. Чтение давалось тяжело, так как текст двоился и скакал перед глазами, затем я придумала читать, закрыв один глаз. Так действительно было лучше, хотя бы строчка не расплывалась. Перечень ритуалов впечатлял, эта книга была кладезем полезной информации. Долго я за книгой не просидела, мои глаза быстро устали. Морфин, как и вчера, проснулся раньше отца, и я приступила к уборке в его комнате. Обстановка и у него была крайне скромной, единственная разница между его комнатой и комнатой его сестры была в том, что его кровать была немного больше кровати Меропы. Первым делом я выкинула все постельные принадлежности на солнце, открыла окно и затем продолжила уборку в комнате братца. Я собрала и сложила раскиданные вещи, вымыла окно, дверь, чистила стены от проросшей на ней плесени, вымыла полы. К обеду я закончила уборку и приготовила обед, благо разносолов с меня никто не требовал. Морфин откуда-то приволок кусок мяса, я снова благоразумно не стала расспрашивать о природе происхождения мяса, лучше я не буду знать, что или кого конкретно ем. После вчерашних раскопок я обнаружила немного разных круп, в том числе и рис, и приготовила плов, без лука, моркови, просто рис и мясо с солью. На мой скромный вкус, обед удался. Я задумывалась о том, куда делась моя брезгливость. Связана моя непритязательность с тем, что я очень голодна, или с тем, что у меня сильный стресс, или в принципе она была напускной? После обеда Марволо наконец покинул свою комнату, и я ушла её убирать. Комната отца Меропы ничуть не отличалась от остальных. Сквозь грязные, занавешенные окна пробивался тусклый свет, освещая убогую комнату. Обшарпанные стены, покосившийся стол, узкая кровать с комковатым матрасом – всё говорило о крайней нищете. Я принялась за уборку, убирала старые вещи и вытирала пыль с мебели. И размышляла о том, нет ли здесь каких-то тайников, и не могла представить, где и что можно спрятать в этой пустой комнате. В процессе уборки я наткнулась на старые письма, которые, казалось, были написаны много лет назад. Некоторые из них были адресованы неизвестным людям, другие — членам семьи. Не удержавшись, я пробежала глазами найденные письма: в них была деловая переписка о предоставлении каких-то ингредиентов для зелий. Уборка в комнате отца также не дала результатов, ничего интересного я не нашла. Вещи я побрезговала стирать, пусть своим "Тергио" и чистятся, если очень хотят. На ужин был всё тот же плов. Я ужинать не стала. Уточнив могу ли я разобрать завтра чердак я получив полный карт бланш. Марволо дал отмашку, сказав, что ему там ничего не нужно. Значит, всё, что я найду там, автоматически станет моим. Со спокойной совестью ушла в комнату изучать свои находки. Вечером, уединившись в спальне, я достала свои находки. Я пробежалась по названиям зелий, которые описывались в древнем фолианте. Книга была полезной, но, к сожалению, к моей ситуации, а именно к устройству побега, зелья были неприменимы. По книге трав я тоже пробежалась, никаких интересных записей я не обнаружила. Я засела за изучение травника, старинные картинки увлекли меня. Я схватывала знания на лету, будто не изучала что-то новое, а повторяла уже хорошо изученное. Очень интересный эффект, такого с книгой по ритуалистике не было. Возможно, это остаточные знания самой Меропы? Этой ночью впервые за своё попадание я ночевала в комнате Меропы. У меня и в прошлой жизни была клаустрофобия, и тут она не давала о себе забыть. Я чувствовала себя как в гробу. Немного помогал Люмос, но всё же не убрал полностью чувства подавленности. Спала я плохо, урывками. Мне снились странные тени, я просыпалась от страха, но мой измученный переживаниями мозг ещё не отдохнул и снова погружал меня во мрак. Утром я проснулась разбитой. Я потянулась к окну, надеясь, что свежий воздух хоть немного разгонит туман в голове. Взгляд скользнул по знакомым, но в то же время чужим пейзажам. Снаружи всё было так же, как и в книгах: зелёные холмы, покрытые утренним туманом. Пейзаж хоть и живописен, но был мне чужд. Солнце только начинало подниматься, и мир за окном пробуждался. Я чувствовала глухую пустоту в моей душе. Я хотела домой. Время здесь текло как-то иначе, тягуче и бесконечно. Каждый день был похож на предыдущий: подъем с рассветом, уборка, готовка скудной еды, выслушивание оскорблений и унижений от отца и брата этого тела. Моими родственниками они не станут никогда. Мне не хотелось, чтобы этот день начинался, но, к сожалению, несмотря на наши желания, мир продолжает жить по своим законам. Когда мне надоело крутиться на неудобном лежаке, я оделась и пошла на чердак, подсвечивая себе палочкой. Там было много хлама: сломанная мебель грудами лежала, набросанная друг на друга. Я осторожно пробиралась между завалами, стараясь не задеть ничего, что могло бы обрушиться. Моя палочка выхватывала из темноты то обрывок старой газеты, то сломанную куклу с выцветшими глазами, то пожелтевшую фотографию в треснувшей рамке. Каждая вещь словно шептала свою историю, обрывки чужой жизни, заброшенные и забытые. В углу, под грудой старых одеял, я заметила что-то блестящее. Присев на корточки, я откинула одеяла и увидела старый деревянный сундук, окованный железом. Замок был сломан, и крышка приоткрыта. Любопытство взяло верх, и я, затаив дыхание, открыла сундук. Внутри, на пожелтевшей от времени ткани, лежали старинные вещи: кружевной платок, расшитый бисером, несколько поблекших писем, перевязанных шелковой лентой, и маленький серебряный медальон в форме сердца. Я осторожно взяла медальон в руки. Он был холодным и гладким на ощупь. На одной стороне была выгравирована буква "А", а на другой - крошечная роза. Любопытство разгоралось все сильнее. Я развязала ленту на письмах и начала читать. Почерк был изящным и витиеватым, слова полны тоски и любви. Письма были адресованы некоей Алкионе от человека по имени Эдуард. Они рассказывали о запретной любви, о разлуке и надежде на встречу. Я погрузилась в чтение, забыв обо всем на свете. Казалось, будто я перенеслась в прошлое, стала свидетельницей чужой драмы. История Алкионы и Эдуарда захватила меня целиком. Я чувствовала их боль, их страсть, их отчаяние. В одном из писем Эдуард писал о медальоне как о символе их любви, о том, что он всегда будет хранить Алкиону в своем сердце. "Носи его всегда, моя любимая, и знай, что где бы я ни был, мое сердце всегда будет с тобой," - заканчивалось письмо. Логично рассудив, что кулон Алкионе больше не потребуется, я взяла его себе. Я приготовила на завтрак кашу из какой-то крупы, наверное, пшена. Крупа была мелкой, круглой, жёлтого цвета. Мой завтрак был пресным, на воде, но желудок наполняется живительным теплом, и мои тревоги немного притупились. Я была готова дальше разбирать хлам на чердаке. Час за часом я перебрала сломанный хлам и то, что совершенно не годилось, выносила на улицу. Пыль густо висела в воздухе, заставляя меня чихать. Палочка выхватывала из темноты то обрывки старых газет, то пожелтевшие фотографии, то какие-то непонятные инструменты. Под слоем пыли и паутины угадывались очертания старинного комода с облупившейся краской, кресла-качалки с оторванной обивкой. Я осторожно перебирала вещи, стараясь не задеть ничего, что могло бы обрушиться. Вдруг, под грудой старых одеял, я наткнулась на что-то твёрдое и прямоугольное. Отбросив одеяла, я увидела старый деревянный ящик, обитый по углам потемневшим от времени металлом. Любопытство взяло верх. С замиранием сердца я подняла крышку ящика. Внутри, на подкладке из пожелтевшего бархата, лежала старинная скрипка. Её лак потрескался, а одна струна оборвалась, но даже в таком состоянии она казалась невероятно красивой. Я всегда мечтала научиться играть на скрипке, но всегда находились иные дела. Я так и не приступила к исполнению своей мечты. Моё сердце защемило. К горлу подступил ком. "Я дождалась своей смерти, а ни одного своего желания в жизнь так и не воплотила", – мне стало себя так жаль. Скрипку я внесла в свою комнату. Теперь она станет моей. Два дня я работала как проклятая, делая перерывы на сон и приготовление еды. Я разбирала чердак. Разбирая гору старых газет, я наткнулась на спрятанный под ними предмет. Приглядевшись, я поняла, что это книга. Я отложила её, а на следующее утро забрала в свою комнату и, как ни в чём не бывало, продолжила перебирать вещи, будто бы ещё вчера не закончила с этим. Разобравшись с обломками мебели, я вытерла пыль и впустила свежий воздух. После импровизированного душа на природе, приготовила себе поздний завтрак. Остаток дня прошел в ленивом блаженстве, с книгой по зельям в руках. Знания, словно дремлющие искры, разгорались с каждой страницей, как и когда-то с травником. Казалось, я вспоминаю давно забытое, выученное наизусть. Лишь необходимость приготовить обед и ужин вырывала меня из этого забытья. Вечером я погрузилась в чтение своей последней находки – книги о магии крови. Открыть её оказалось непросто. Я уже почти отчаялась, когда мой палец случайно зацепился за выступающий железный уголок. Кровь, проступившая на коже, упала прямо на обложку… и книга открылась. Пролистав её, я обнаружила множество ритуалов, в том числе и те, что позволяли скрыться от врагов. После уборки я не обнаружила ничего, что можно было бы выгодно продать. Никаких ценных или полезных вещей, которые принесли бы хоть какую-то прибыль. Мой "улов" составил всего четыре книги, кулон и скрипка. Из всего этого, пожалуй, только серебряная цепочка с кулоном представляет хоть какую-то ценность для продажи. Остальное кажется мне слишком старым и редким, чтобы просто так с ним расстаться. Во-первых, я сомневаюсь, что кто-то предложит за эти вещи достойную цену. Во-вторых, меня терзают опасения, что они могут представлять историческую ценность, и тогда я рискую стать жертвой грабителей. Да и, честно говоря, расставаться с такими раритетами совсем не хочется. Даже цепочку продавать жалко: у меня совсем нет украшений, а я их так люблю. Моя новая жизнь мне не нравилась. Она была кошмаром. Я пыталась разобраться в магии, которая бурлила внутри тела Меропы, но все попытки заканчивались лишь головной болью и еще большим страхом. Я боялась разозлить Марволо и Морфина, боялась их гнева и жестокости. В своем доме я привыкла к любви, и подобное отношение меня пугало. Я привыкла к комфорту и свободе – как финансовой, так и моральной, и даже если мне нужны были деньги, я всегда могла попросить их у своего отца. Я привыкла к поддержке своей семьи и всегда считала это само собой разумеющимся. Истории о том, как некоторые родители гнобят своих детей, вызывали у меня снисходительную досаду на “малодушных великовозрастных нытиков”, которые хотят винить во всех своих бедах родителей и преувеличивают свои детские переживания. Но что касается Морфина и Марволо, я не была уверена, что Меропа преувеличивала. Её воспоминания были переполнены ужасом, а на лицах ее родственников следов интеллекта не наблюдалось, поэтому я не решалась проверять на практике, жестокие они люди или нет. Я всегда была на удивление благоразумной и не искала себе приключений. Кстати, поэтому и не стала спрашивать, из-за чего ее избили до смерти. Что мне дадут эти знания? Я и так не собиралась спорить с этими идиотами и при первом же удобном случае сбегу. Пусть я и не авантюристка, но лучше пожалеть о необдуманном поступке, чем буду терзаться трусостью и упущенной возможностью. Единственным утешением в этой ситуации было то, что изнурительный физический труд усмирял мою магию, она вела себя тихо и не доставляла дискомфорта. Но как справляться с этим в дальней шем, я не представляла.