Часть 14

Машина медленно вырулила с закрытой зоны аэропорта города, мягко влившись в ночной поток. За окнами вероятно уже цвели первые августовские лотосы в водоемах у обочин, неоновые экраны горели, как будто город даже не собирался спать. Внутри автомобиля царила глухая тишина, как в музейном зале: кожаные сиденья, лёгкий аромат кондиционера, рассеянный свет от панели навигации. Макс устроился на противоположной стороне, откинувшись в кресле и притворно листая сообщения на телефоне. Он не поднимал глаз на Шанталь, и не потому, что не хотел — он просто ждал. Слова, взгляда, чего угодно. Но её внимание было где-то совсем в другом месте. Шанталь, едва они пересекли последнюю полосу досмотра, сняла с беззвучного телефон и, не колеблясь, набрала Оскара по FaceTime. Дисплей осветился, в динамике прозвучал гудок. — Привет, — раздался знакомый голос почти сразу. Его лицо появилось на экране — чуть помятое, с тенью усталости под глазами, но всё равно родное. — Ну, как полёт? Ты уже на месте? — Прилетели, — кивнула она, сев чуть боком, чтобы свет падал ровно. В её голосе была прежняя лёгкость — почти, как будто ничего не случилось. Как будто небо не дрожало под ней всего пару часов назад. — Сейчас едем в отель. Правда не знаю, как кое-то уснёт, он спал весь полет. Макс мельком скосил взгляд, заметив, как её пальцы медленно обвили прядь волос, и как уголки губ чуть приподнялись, когда она слушала, как он говорит. Оскар, кажется, тоже уловил его фигуру в кадре. — А это у нас кто? — весело прищурился он. — Макс, надеюсь, ты не планируешь переманить мою девушку на сторону Red Bull? У нас с ней эксклюзивный контракт. Шанталь фыркнула, развернула экран, показывая Макса полностью. Тот театрально вскинул руки, изобразив невинность. — Я вообще-то всего лишь частный перевозчик, — сказал он с усмешкой. — Хотя… если ты продолжишь опаздывать к финишам, Шанталь может и передумать. — Ладно-ладно, — усмехнулся Оскар. — Только пусть она вспомнит, кто первый её позвал на пит-лейн. Он сказал это с улыбкой, но в голосе проскользнула одна-единственная нота — та, что звучит, когда знаешь: твоё — уже не совсем твоё. Шанталь сгладила момент легким вздохом, затем вернула камеру на себя. — Ты как там? Всё нормально? В Монако самый разгар для, а у нас уже ночь. — Более чем. И, кстати… — он сделал паузу и приподнял брови. — Я тут немного подсуетился. Узнал, в каком номере ты будешь. Думаю, тебе понравится то, что тебя там ждёт. Маленький привет от того, кто скучает. Шанталь опустила глаза. Она чуть прикусила губу, и на лице промелькнуло то выражение, которое знает только тот, кому сейчас говорят «я помню, что ты моя». Она кивнула, почти шепотом: — Спасибо, Оскар. Он понял, что разговор подходит к концу. И всё же затянул прощание: — Ты мне не рассказала, как прошёл полёт. — Всё хорошо, — быстро сказала она. — Спокойно. Это была ложь. Не потому что фраза была выдумкой — она просто была неполной. Как оставленный в кармане клочок письма, оторванный до последней строчки. Макс снова взглянул на неё, на этот раз внимательнее. И хоть внешне в ней не было ни капли напряжения, он чувствовал, что Оскару она отдала в этом звонке ту часть себя, которую утаила от него. Её голос звучал чуть теплее. Улыбка — немного живее. И он понимал: это не потому, что она забыла о страхе в небе. Просто ей не хотелось вспоминать момент из-за которого они с Максом стали слишком близки, чем это было позволительно. А вот Оскар, пусть и в экране, понимал кое-что другое: его девушка сейчас с другим мужчиной. В одной машине. В одном отеле. После одного перелёта. И что бы она ни говорила, он знал: такие моменты — не пустые. И он не собирался отступать. Ведь он ещё слишком хорошо знал, кого может потерять. — Ладно, мы скоро будет в отеле, я тебе отпишу позже. — Если не сможешь уснуть, звони, можем какой-то фильм посмотреть или просто поболтать, — Оскар говорил совершенно спокойно, словно Макса здесь и не было. — Договорились, — девушка улыбнулась. — Люблю тебя, Шанти. Шанталь нажала на экран и отключила вызов. Последние секунды её лицо ещё светилось остаточным теплом разговора, но стоило экрану погаснуть, как выражение слегка изменилось — будто включился совсем другой режим. Она откинулась в кресло, и на миг опустила телефон на колени, будто сбрасывая с себя невидимую тяжесть. — Мило, — протянул Макс, не поднимая глаз от окна. — Только вот странно, ты так и не рассказала ему, как «чудесно» мы чуть не разбились над океаном. Шанталь повернула голову, приподняв бровь. — Не увидела смысла пугать его без надобности. — Ага, конечно, — хмыкнул он. — Или просто не захотела, чтобы он знал, что весь полёт ты смотрела на меня так, будто это от меня зависит разобьемся мы или нет. Он сказал это нарочито легкомысленно, но уголки его губ дрогнули не от смеха — от сдержанности. Он словно бросал пробные камни, наблюдая за её реакцией. — Это просто не было важно, — ответила она чуть суше. — Всё уже прошло. — Ага. Всё прошло, а Оскар даже и не догадывается, как ты вцепилась в мои руки, будто я твой последний шанс на спасение. — У меня всегда такая реакция, когда случаются подобные ситуации в воздухе. Так что он бы, кстати, тебя поблагодарил, если бы знал, — не осталась в долгу она. — Уверен, — Макс склонил голову, имитируя серьёзность. — А потом ещё, может быть, выслал бы грамоту. Или именную благодарность на японском. Он обернулся к ней. — Хотя, если честно, он даже не ударил в грязь лицом. Видела, как он «подсуетился»? Ты даже не успела выйти из самолёта, а у тебя уже сюрприз в номере. Он выговорил слово «сюрприз» с такой долей яда, что его можно было бы разливать по бутылкам и продавать в аптеках. — Не знаю, что там будет, — пожала плечами Шанталь, сохраняя спокойствие. — Но он старается. — Угу. Цветы? — спросил Макс и тут же сам ответил: — Нет, подожди. Учитывая, как он старается удержать твоё внимание, наверняка это будет что-то пояпонски концептуальное. Он нарисовал в воздухе руками невидимую коробку. — Например, кольцо в форме сакуры. Или серьги ручной работы, инкрустированные кимоно. Я слышал, у вас с ним был юбилей скоро? Один год вместе. Шанталь закатила глаза, но уголки губ всё же дрогнули — хоть и устало. — А у тебя какой праздник? Саркастичная зависть? Или это твоё любимое хобби? — Нет-нет, я вовсе не завидую, — сказал Макс с нарочитой невинностью. — Просто наблюдаю за вами, голубками. Он замолчал, потом, как бы между прочим, добавил: — Тебя так сильно бесит, что твои эмоции берут над тобой вверх, не так ли? Её плечи чуть дёрнулись, будто он дотронулся до открытого нерва. — Я держу свои эмоции в строгости. Прямо как ты на трассе. — Правда? — Он повернулся к ней лицом. — Тогда почему ты выглядишь так, будто мы сейчас оба участвуем в каком-то странном квесте, а не просто едем в отель после полёта? Она не ответила. Просто снова посмотрела в окно, где среди неоновых вывесок начал вырисовываться силуэт знакомого отеля. Макс отвернулся, провёл ладонью по лицу, будто стряхивая что-то ненужное, и снова замкнулся в молчании. Но внутри его уже поднималась та волна, которую он не умел глушить — чувство, знакомое всем, кто держит чью-то руку, зная, что сердце этой руки — где-то далеко. Фойе отеля встретило их мягким светом и безупречной тишиной, как будто пространство само старается не мешать напряжению, с которым Макс и Шанталь вышли из машины. Оба были уставшими, раздражёнными, и отголоски их недавнего разговора продолжали висеть в воздухе, словно неразрешённая ссора, отложенная «на потом». — Ну... — начал Макс, держа руку в кармане, взгляд его скользнул мимо неё. — Приятного вечера. — Спасибо. И тебе, — ответила Шанталь с сухой вежливостью, не глядя в глаза. Макс кивнул. Ни объятий, ни лёгкого касания руки, ни даже короткой улыбки на прощание — просто два человека, которых по иронии судьбы доставили в одно место, но между которыми сейчас пролегла целая территория несказанного. Девушка подошла к стойке, взяла ключ-карту и направилась к лифту. Её туфли глухо стучали по мраморному полу, отмеряя последние шаги этой бессловесной сцены. Лифт поднялся мягко, почти беззвучно, и вскоре Шанталь оказалась в коридоре, который пах чистым бельём и кондиционером. Она вставила карту, щелчок замка, короткий гул — и дверь открылась. Сначала её взгляд зацепился за приглушённый свет прикроватной лампы, затем — за разложенные халат и тапочки на кресле... и только потом, в глубине комнаты, напротив окна, она заметила огромную корзину роз. — Господи, — выдохнула она едва слышно. Цветы были нежно-розовые, свежие, будто собраны этим утром, идеально уложены в массивную белую корзину, обвитую лентами. С первого взгляда было ясно — это не просто красивый букет. Это заявление. Публичный жест. Крик внимания. Шанталь подошла ближе, машинально протянула руку к цветам, поглаживая их мягкие лепестки, как будто хотела убедиться, что они настоящие. Между рядами роз белела карточка. Простая, белая, с коротким текстом чёрными чернилами: "Прости, что победа заставила меня забыть, кто привёл меня к ней." — О. Никаких лишних слов. Только это. Почерк Оскара был, как всегда, слегка наклонённым, уверенным, с лёгкими завитками на буквах. Вероятно он написал это от руки, а они распечатали это как изображение. Она постояла, молча глядя на записку, но в груди не вспыхнуло ни тепла, ни злости. Только тишина — будто её чувства на минуту уснули. Не было боли, но и радости тоже. Что-то внутри словно сдерживало реакцию, как будто сознание ещё не решило, стоит ли вообще тратить энергию на эту эмоцию. Шанталь взяла телефон, сделала быстрый кадр — розы, записка, мягкий свет. Без фильтров. Лаконично. Молча добавила сторис в Instagram и отметила Оскара. Ни смайлика, ни подписи. Просто фото. После этого она бросила телефон на кровать, медленно стянула с себя одежду, переоделась в лёгкую хлопковую пижаму и забралась под покрывало. Ноги были усталыми, голова шумела от мыслей, но сон не шёл. Она лежала на спине, глядя в потолок, в котором отражались огни ночного Сузуки, и не думала — просто дышала. Иногда даже 500 роз не в силах расшевелить то, что уже начинает остывать. Прошёл почти час. Шанталь так и не смогла уснуть. Полулёжа на белоснежных подушках, она машинально обновляла ленту Instagram, то заходила в почту, то в Pinterest, пытаясь чем-то занять мысли, но внутри было глухо и неспокойно — как будто между ней и миром всё ещё тянулась тонкая турбулентная нитка. Саке из ресторана и местные десерты стояло на подносе, но ей не хотелось ни бокала, ни сладкого. Что-то не давало ей покоя. По какому-то импульсу она открыла WhatsApp и, почти не думая, открыла чат с Максом. Руки действовали быстрее разума. Был ли он онлайн? В правом верхнем углу — «в сети». Он тоже не спал. Она не стала ничего писать. Просто резко откинула одеяло, села на край кровати и немного посидела в тишине. Затем решительно поднялась, накинула на себя мягкий отельный халат, подошла к мини-бару и вытащила охлаждённую бутылку белого вина. — Почему бы и нет, — пробормотала себе под нос, прихватив карточку-ключ от номера. Номер Макса находился на самом верху — люкс с видом на ночной Токио, у него был доступ к террасе и, вероятно, куче ненужных подушек. Пока лифт поднимался, Шанталь почувствовала, как сердце её глухо бьётся в груди, будто от неожиданного порыва самой себя не узнаёт. Это была не попытка спасти неловкость — просто момент понимания, что, несмотря на десять ссор за день, именно этот человек сейчас казался ей ближе остальных. Она постучала. Сначала — тишина. Затем послышались глухие шаги за дверью, и через пару секунд замок щёлкнул. Макс открыл дверь, щурясь от света в коридоре, и выглядел так, будто его только что выдернули из полусна. Он был в спортивных брюках с голым торсом, с растрёпанными волосами и усталым выражением лица. — Мне ничего не нужно, спасибо, — пробурчал он сонно, нахмурившись. Он собирался уже закрыть дверь, но в этот момент заметил, кто именно перед ним стоит. И как стоит — в отельным тапочках, в шелковых шортах и майке, с вином, волосы чуть спутаны, взгляд — упрямый, но мягкий. — Тебе не хватило моей компании 12 часов в самолете? — выдохнул он, моргнув. — Ты был онлайн, — ответила она просто, поднимая бутылку. — Я подумала, может, тебе нужна компания. Во Франции сейчас четыре дня, мы не уснём еще пару часов точно. Макс провёл рукой по лицу, затем опёрся о косяк двери. — Я думал, ты сейчас утопаешь в лепестках роз. Я уже представлял, как ты позируешь в постельке с корзиной, подпись: "мужчина, который знает, что я стою полмиллиона лепестков". — Я сделала сторис. Ты видел? Он усмехнулся и, не отвечая, отступил от двери. — Ладно, заходи, пока не передумал. Но у меня нет желания говорить о работе, сразу говорю. — А если я начну тебя допрашивать по поводу Red Bull, ты выкинешь меня с террасы? — Нет. Просто напою, и ты сама обо всём забудешь. Они оба хмыкнули — то ли в попытке снять напряжение, то ли в знак того, что снова говорят на одном языке. Дверь за ней закрылась, и в воздухе остался аромат ночного города, тихого бунта и непрошеной близости, которая вдруг казалась куда честнее всех слов, роз и трофеев. Макс лениво подошёл к мини-кухне и взял штопор, пока Шанталь всё ещё стояла у двери, разглядывая его не без лёгкой насмешки. — Ты можешь... эм... надеть футболку? — сказала она с неопределённой интонацией, то ли вежливо, то ли требовательно. Он остановился и медленно повернулся к ней, с приподнятой бровью. — Могу, конечно. Но только если ты тоже снимешь халат. Так, ради равновесия вселенной. Шанталь закатила глаза: — Просто надень футболку, Макс. Я хочу пить вино, а не вести диалог, когда ты полуголый. — Какая же ты скромница, — фыркнул он, потянувшись за серой футболкой, валявшейся на спинке кресла. — Вообще-то это ты пришла ко мне в номер. Он натянул футболку через голову, нарочно медленно, пока она не закончила злобно смотреть на него. С усмешкой взял бокалы и принялся разливать вино. Пока он наполнял бокалы, Шанталь порылась в мини-баре и вытащила из него миниатюрную баночку зелёных оливок, пару пакетов с орешками и коробочку с рисовыми крекерами. — Ужин чемпионов, — прокомментировала она, распаковывая всё это на подносе. — Здесь есть ещё какие-то креветки в вакууме, но я не готова к таким подвигам. — Креветки в вакууме звучат как ты и я в этом отеле, — пробормотал Макс, откупоривая вино. — Неправильно, рискованно и потенциально токсично. Они оба усмехнулись, и в этой улыбке снова возникло что-то спокойное и искреннее, как в старом фильме, который знают наизусть, но всё равно пересматривают. С двумя бокалами, подносом с закусками и лёгким сквозняком Шанталь прошла следом за Максом на террасу. Там их встретила тёплая, неожиданно бархатная ночь. — Ты посмотри, — пробормотала она, подходя к стеклянному ограждению. — В Сузуки сейчас лето, хотя по календарю начало марта. — Это Япония, — сказал Макс, садясь на низкий диван. — Здесь всё — как будто понарошку, даже климат. Город внизу был залит светом — неоновым, мягким, пульсирующим. Машины бежали по шоссе, как муравьи по спирали, а вдалеке светились рекламные экраны с беззвучной настойчивостью. Они сидели в тишине, попивая вино, закусывая орешками и оливками, изредка обмениваясь короткими замечаниями. И хоть между ними по-прежнему стояла неразрешённая неловкость и сквозняк полёта, в эту минуту она была приглушена мягкой ночью и вином, которое хоть и не снимало напряжение, но делало его терпимым. — Жду не дождусь вновь полететь с тобой, — вдруг проговорил Макс. — Это угроза? — Шанталь звонко рассмеялась, немного пролив вина. — Скорее признание. Мне, знаешь ли, немного нравится страдать. Он отпил, глядя на неё из-за края бокала. — И ты в этом преуспела. Шанталь засмеялась — первый раз за весь день по-настоящему, легко. — Ну тогда тост — за твою склонность к мазохизму. — И за твою склонность входить в номера после полуночи с алкоголем в руках, — подмигнул он. — С Пиастри такое тоже прокатило? — О, молчи. Это не свидание. Это дипломатический визит. Она вытащила одну оливку и с театральным видом положила её себе на язык. — Тогда ты что-от перепутала. Потому что это ты ко мне пришла с вином и закусками. Я, если что, должен ночью к тебе пробираться, а не наоборот. Он потянулся к оливке и мрачно добавил: — Теперь мне остаётся только покричать, что я устал от всего и что никто мне не дает совершить какой-то подвиг. Макс драматично похлопал себя по груди, будто что-то нащупывая. — Где же мои слёзы? А, точно. Я же их в детстве оставил в швейцарской интернатной школе. Вместе с верой в человечество. Они переглянулись — в воздухе повисла смешная, лёгкая тишина. Даже её раздражение на него после полёта начинало растворяться в этой полупьяной атмосфере, с огнями Сузуки вдали, уже тёплым вином и двумя людьми, которые никак не решались быть просто собой рядом. — Ты ведь приревновал, да? — внезапно бросила Шанталь, закусив губу и глядя на него искоса. Макс не ответил сразу. Он только прищурился и сделал вид, что задумчиво рассматривает дно своего бокала. — Я? Да ну, это не ревность. Это стратегическая обеспокоенность. Я тебе за эту неделю кучу денег заплачу, и не хочу чтобы твои мысли летали вокруг Пиастри. — Ага. Особенно когда ты называешь "подарок" Оскара — попыткой переманить меня на сторону врага. — Ну так то враг я. Очаровательный, бессовестный враг с неплохими бокалами для вина в номере. — Скажи спасибо, что я не принесла нож, а только бутылку. — Смотря как ими пользоваться, милая. Можно и оливкой убить, если сильно любишь. Они оба рассмеялись. Смех вдруг оказался настоящим, не защитным, не колким. Просто смехом. Простым. Настоящим. И на пару мгновений между ними было почти так, как будто не было ни полёта, ни букетов, ни других парней, ни того, как сложно иногда просто сказать: «Я рад, что ты рядом». Макс взял бокал и снова откинулся на спинку плетёного кресла, устало уставившись в небо, где, несмотря на городскую засветку, просматривалась пара звёзд. Он слегка наклонился вбок, посмотрел на Шанталь — уже без прежней иронии, в глазах было любопытство, но без нажима. — Ты столько знаешь обо мне. Он сказал это легко, как будто между делом, но в голосе звучал странный оттенок — может, немного уязвимости. — Про детство, про картинг, про карьеру, про все мои “вспыльчивости и конфликты с прессой”, как ты однажды выразилась. А я о тебе почти ничего. Только имя и то, что ты — “девушка Оскара, но как будто не до конца”. Он усмехнулся, но уже с теплом. — Расскажи что-нибудь настоящее. Не досье. Себя. Шанталь медленно повернулась к нему, поджала ноги под себя, поигрывая пальцами с бокалом. — Что ж, настоящая я... — она чуть пожала плечами, задумавшись, — из Парижа. У меня есть маленькая квартира на четвёртом этаже в одном из старых домов в районе Сен-Жермэн-Де-Пре. Старинный лифт, деревянные полы, огромные окна. Я редко бываю там. Последний раз была — наверное, месяца два назад. — Почему? — Потому что моя жизнь — чемодан. Всегда в разъездах. Гонки, перелёты, брифинги, переезды. Иногда я просыпаюсь и не сразу понимаю, в какой стране. Да и мне нет смысла быть в Париже часто, поскольку всё крутиться вокруг Монако. Именно поэтому мы все туда и переехали, не так ли? Она усмехнулась чуть горько. — А ещё... у меня был кот. По кличке Принц. Рыжий, пушистый, самый наглый зверь на свете. Он ненавидел мой чемодан — потому что знал, что это значит, что меня не будет. Шанталь посмотрела вниз, на пол. — В итоге я отдала его маме. Он теперь живёт у неё, в доме за городом. Я навещаю его, когда могу. Он всегда обижается. Не подходит ко мне первые двадцать минут. Принципиальный тип. Макс хмыкнул. — Ты как будто описываешь себя. Он глянул на неё с лукавой полуулыбкой. — Тоже принципиальная. Тоже исчезаешь на неопределённые сроки. Только не рыжая. — Ты даже не знаешь, как я экспериментировала в подростковые годы , так что не торопись с выводами, — парировала Шанталь, чуть прищурившись. Макс рассмеялся, коротко и искренне. — Хорошо, беру свои слова обратно. Но знаешь, ты звучишь... одиноко. Она замерла, будто он нечаянно тронул что-то тонкое и хрупкое. — Может быть, — выдохнула она, не споря. — Но всё хорошо. У меня есть Оскар, и много друзей. — А теперь еще и я на террасе в Токио. — Это да. Она посмотрела на него с лёгкой улыбкой. — Ты, кстати, сейчас звучишь совсем не как вспыльчивый гонщик, которого тайно боится каждый пилот. Макс потянулся за ещё одной оливкой и кинул её в рот. — Может, потому что ты — не интервьюер сейчас. Шанталь кивнула, медленно. — Есть такое. Они на секунду замолчали. Где-то вдалеке пронёсся самолёт, едва слышный гул растворился в ночи. И всё снова стихло, оставив их вдвоём — с бокалами, с тишиной и с этим редким, хрупким ощущением взаимного понимания.