Часть 13

Такси скользило по ночной Ницце, отражая в боковых окнах огни дорогих витрин и уставших фонарей. Машина двигалась быстро, но внутри салона царила гнетущая тишина, нарушаемая только ритмичным тиканием поворотников и приглушённым шорохом шин по асфальту. Шанталь сидела на заднем сиденье, чуть сгорбившись, с усталым взглядом, устремлённым в окно, но на самом деле — глубоко в себя. В её ладони, сжатой чуть сильнее, чем следовало, лежала связка ключей. Металл был холодным и тяжёлым, словно якорь. Ключи от квартиры. Их квартиры. Или… квартиры Оскара. Она даже не знала, как теперь правильнее. На безымянном пальце осталась слабая отметина — от кольца, которое носила просто так, когда они только съехались, в шутку, будто проверяли, как это — быть чем-то большим, чем просто парой. Ей казалось тогда, что это начало — большое, блестящее, искреннее. Что они вместе строят что-то взрослое, настоящее. Настоящее… но мимолётное, как оказалось. В голове всплывали детали, от которых немело сердце. Как он, немного стесняясь, предложил год назад: — Хочешь оставить у меня больше вещей? Ну… или все? Можем всё устроить вместе. Как она в ответ засмеялась и уже через два дня пришла с коробками, книгами, ароматическими свечами и целым пакетом специй, потому что «настоящий дом должен пахнуть корицей и лавандой». Как она перекрашивала одну стену в мягкий оливковый, хотя он хмыкал: — А что не серый? Как у нормальных людей. — Потому что мы не нормальные, Оскар. Мы живые. И он тогда обнял её в измазанной краске майке и оставил отпечаток ладони на её щеке, сказав, что теперь это официально «их стена». Она переклеила полки, переставила мебель, повесила фотографии на холодильник: его на подиуме, её — в закулисье, их — на мосту в Монреале, когда ветер дул так сильно, что у Шанталь запутались волосы и Оскар с трудом держал её за руку. Сейчас всё это вспоминалось, как сон, в который ты больше не можешь вернуться. Не потому что не хочешь — а потому что дверь туда захлопнулась, и кто-то выдул воспоминания сквозняком, словно всё это было неправдой. Она сжала связку сильнее. Пальцы дрогнули. Как легко дом может снова стать просто квартирой. Как быстро привычное превращается в чужое. И как невыносимо больно сидеть ночью в такси и везти с собой только чемодан, ноутбук и ощущение, что ты снова одна. Не в смысле статуса, а в смысле — пустоты. Улицы за окном мелькали, как кадры из другого фильма. Раньше Оскар вёз её в аэропорт — всегда, даже в три утра, даже если утром была тренировка. Он сидел с ней в лаундже, пил двойной эспрессо и ворчал, что кофе отвратительный. Она тогда шутила, что это его кара за то, что он не едет вместе с ней. А теперь — наоборот. Теперь она уезжает одна. Только вместо шуток — тишина, и ключи, и слёзы, которые она не собиралась проливать. Шанталь провела пальцем по холодному стеклу и закрыла глаза. На секунду ей показалось, что всё можно исправить. Что, может быть, он позвонит. Что выбежит, как в кино, и скажет: "Не уезжай. Мы всё исправим." Но телефон молчал. А впереди уже показались огни аэропорта. В аэропорту всё произошло слишком быстро. Она только назвала своё имя — и словно кто-то щёлкнул переключателем. Администратор, взглянув на экран, вежливо кивнул и жестом указал на другого сотрудника. Тот тут же предложил взять её чемодан и пригласил следовать за ним. Шанталь и глазом моргнуть не успела, как оказалась в другом крыле — в зоне частной авиации. Здесь пахло иначе: тише, свежее, как дорогим кофе и табаком одновременно. Всё было отрезано от суеты обычного терминала — ни гомона людей, ни очередей, ни душных залов ожидания. Только гладкие стены, зеркальные панели и безмятежная уверенность в том, что здесь никто никуда не спешит. Потому что здесь всё ждёт тебя. Её подвели к небольшому тёмному автомобилю — и вот уже через пару минут машина вырулила прямо к лётному полю, к белоснежному реактивному самолёту с тонкой красной линией по борту. У трапа, с опущенной головой, стоял он. Макс. Пальцы быстро скользили по экрану телефона. Он был в чёрной худи и тёмных джинсах, первые лучи солнца едва касалось его щёк. Ветер трепал подол худи, но он, похоже, ничего не замечал — пока не услышал звук подъехавшей машины. Он поднял глаза. И сначала просто уставился. А потом — прищурился и усмехнулся, так, как только он умел: одновременно лукаво и немного облегчённо. — Господи, так ты правда приехала, а не просто написала "я выехала", чтобы надурить меня. Мир всё-таки не сошёл с ума окончательно. Шанталь вылезла из машины, прищурилась на блеск самолёта и замерла на пару секунд. — Это он? — она слабо улыбнулась, — Я думала, он будет меньше. — Ну, впрочем, уже неплохо, что ты говоришь это в контексте самолета. Спасибо за комплимент. Он теперь комплексует, между прочим. — Макс сунул телефон в карман и чуть склонил голову, глядя на неё снизу вверх с притворно уязвлённым выражением. — Девушки вообще слишком часто судят самолёты по размеру. Она рассмеялась, первый раз за весь день по-настоящему. — Ты шутишь с трех утра? — Нет, я не спал вообще. Готовился. Репетировал. Ты не представляешь, какая у меня была пресс-конференция в голове. Он посмотрел на её чемодан, на усталость в её плечах, на ключи, которые она всё ещё сжимала в руке. И уже другим, тише голосом добавил: — Ну… раз уж ты здесь — пойдём на борт. У нас и кресла удобные, и шампанское есть, и никто не спрашивает, почему ты не в Париже с другими WAGs. Шанталь кивнула, уже поднимаясь по трапу. — Главное — чтобы не спрашивали, почему я в твоём джете, а не в своём. — Вот видишь, мы с тобой одинаково испорчены. Добро пожаловать домой, Мисс Морель. На борту их уже ждали. Как только Шанталь с Максом поднялись по трапу, дверь самолёта открылась автоматически с характерным звуком давления, и их тут же поприветствовали два пилота в безупречно выглаженной форме — один с лёгкой сединой у висков, второй — молодой, со слишком серьёзным лицом, как будто он собирался вести не самолёт, а заседание совета ООН. — Добро пожаловать на борт, мистер Ферстаппен, мадам Морель, — с достоинством произнёс старший пилот, кивая им обоим. За ними стояла стюардесса — в сдержанно-шикарной форме, волосы аккуратно заколоты, улыбка — как у хозяйки дорогой галереи: дружелюбная, но знающая себе цену. Шанталь почувствовала, как воздух вокруг стал на пару градусов мягче — он пах не только кожей и кофе, а ещё… уверенностью. Всё было продумано до мелочей. Напитки уже стояли на подносах, пледы аккуратно сложены на креслах, освещение — тёплое, как в люксовом бутик-отеле. Кабина была просторной, в приглушенных оттенках молочного и графитового, с панорамными окнами, в которых уже скоро будет отражаться раннее утреннее солнце. — Ого... — только и смогла сказать Шанталь, едва сделав шаг внутрь. — Я думала, частные джеты будут теснее… типа как маршрутка, только с шампанским. Макс самодовольно фыркнул, проходя мимо неё и швыряя худи на одно из кресел. — Нет, это не маршрутка. Это, Шанталь, борт четырёхкратного чемпиона. Почти тронный зал, только без короны. Хотя… — он оглянулся на неё с насмешкой, — если хочешь, могу поискать что-нибудь блестящее. Она закатила глаза, проходя следом, и заметила, как он с удовольствием наблюдает за её реакцией. — Садись, где хочешь. Вон то кресло у окна — с функцией массажа и подогревом, между прочим. Интернет работает, пароль — VerstappenGOAT с большой буквы G. — Он щёлкнул пальцами, и стюардесса подошла, любезно предложив тёплое полотенце. — И самое главное правило — ты можешь делать всё, что угодно… кроме как будить меня ближайшие 12 часов. Даже если самолёт падает. Особенно если падает. — Приятно знать, что наша жизнь для тебя — ниже по приоритету, чем сон. — Ты не представляешь, на каком месте мой сон вообще в рейтинге ценностей. — Макс уже плюхнулся в кресло и вытянул ноги. — Он выше чем победа в Монако, выше чем шампанское в Сузуке, и даже выше, чем раздражать Хорнера своими отпускными фотками. Шанталь, смеясь, заняла кресло напротив и тут же почувствовала, как под ней запульсировала невидимая система подогрева. Она потянулась за подушкой, устроилась поудобнее и украдкой оглядела кабину: картина была почти сюрреалистичной — она, Макс, безмятежность и ощущение абсолютной оторванности от мира. — Ты, похоже, очень серьёзно к этому относишься. — К чему? — пробормотал он, уже надев маску для сна и натягивая плед до подбородка. — К невыносимости собственного величия. — Ну, кто-то же должен это нести. Вон, Льюис уронил, Сайнс даже не пробовал, а я вот тяну как могу. Не буди. Удачи. Через пару минут самолёт плавно тронулся, и мир за окном начал медленно отдаляться. Даже спустя час Шанталь так и не смогла уснуть. Несмотря на всё — мягкое кресло, едва ощутимую вибрацию самолёта, ровный гул двигателей и даже идеальную температуру воздуха — её мысли оставались слишком громкими. Она пробовала закрыть глаза, считала вдохи и выдохи, смотрела в окно, где небо постепенно становилось темнее, и всё равно не могла поймать покой. Макс уснул почти сразу. Он закутался в плед, как будто отгораживался от всего мира — или наоборот, доверял ему настолько, что мог себе позволить эту беззащитность. Под маской для сна выглядывали его светлые ресницы, а губы чуть тронула усталая, практически детская улыбка. Он лежал немного на боку, вытянув руку поверх пледа, как будто держался за невидимую грань между покоем и тревогой. Шанталь молча смотрела на него, облокотившись на подлокотник. В этом свете, мягком и рассеянном, он казался совсем другим. Не гонщиком, не титулованной машиной на трассе, не циничным героем паддока, а просто — уставшим, живым, настоящим. Она вдруг поймала себя на мысли, что не знает, с кем именно летит. С Максом, о котором пишут в заголовках, или с этим тихим человеком, который сейчас мирно дышит в соседнем кресле, словно никакой Формулы-1 не существует. Сколько раз она видела его сдержанным, колким, быстрым на язык. Сколько раз он вёл себя так, будто ему всё нипочём, будто чувства — это слабость. А сейчас он просто спал. Ровно и глубоко. Так спят те, кто вымотан до последней капли. Шанталь потянулась за пледом, заботливо набросила его ещё чуть выше — на плечо Макса. Он не проснулся. Лишь чуть дернул пальцами, будто машинально, а потом снова успокоился. Она вздохнула и снова посмотрела в иллюминатор. Где-то далеко внизу оставалась Европа. А впереди — Япония. Новая гонка. Новый паддок. Новая неделя, в которой она снова будет не собой, а профессионалом. Но вот этот момент — сейчас, в воздухе, между двумя мирами — был её личной паузой. Она знала: завтра всё снова вернётся. И пресс, и камеры, и тревожные звонки от Оскара. Макс проснулся спустя несколько часов — сначала едва заметно пошевелился под пледом, затем снял маску с глаз и зевнул, не скрываясь. Шанталь услышала это движение раньше, чем увидела: лёгкий шум ткани, хруст шеи при потягивании, тихое: — М-мм… Я всё ещё жив? — Пока да, — улыбнулась она, закрывая книгу и отрывая взгляд от окна. — Самолёт не падал. Стюардесса приносила сок. Но ты храпел, как трактор. — Я не храплю, — пробурчал Макс, сев и потянувшись, будто кто-то смял его пополам во сне. — Это был мотор самолёта. Проверка турбин. — Конечно, капитан, — хмыкнула она. Он зевнул ещё раз, встряхнул руками, как будто стряхивал остатки сна, и добавил, глядя на стюардессу, появившуюся с едва слышным щелчком двери: — Обед? Или... как там это называется, если ты спишь полдня? За обедом они почти молчали, но не из-за неловкости — просто еда была вкусной, а небо за окном было удивительно спокойным, словно весь мир наконец замолчал. — Чемпион мира заказывает себе на борт наггетсы и картошку фри. Ты не перестаешь меня удивлять, Ферстаппен, — спокойно сказала Шанталь, указывая на парня вилкой. — Надеюсь, это попадёт в твою документалку, — отозвался Макс с полной серьёзностью, — пусть весь мир узнает, как ты жестока за обедом. Она фыркнула. Он улыбнулся — по-настоящему, чуть устало, но без ехидства. После еды они разложили столики и достали ноутбуки. Макс пробежался по какой-то презентации, бурча под нос о «маркетинговом бреде» и «ещё одной фотосессии с идиотским фоном». Шанталь же открыла досье команды: список запросов журналистов, графики, логистика Японии, заметки к брифингу. Ей предстояло ознакомиться со всей пиар-структурой Макса, чтобы действительно быть в курсе его дел эту неделю. — Когда-нибудь ты напишешь книгу, — сказал Макс, не отрываясь от экрана. — «Как выжить в Формуле-1, если ты всё ещё человек». — Только если ты напишешь предисловие, — бросила она, не поднимая головы. — «Я подтверждаю. Мы — не люди», — мрачно произнёс он, затем зевнул, прикрыв рот ладонью. Когда работа наскучила, а глаза стали слепаться, Шанталь вернулась к своей книге — что-то американское, с большой долей драматизма. Макс, откинувшись в кресле, надел наушники, закинул ноги на подставку и уставился в потолок, будто там проецировалась его собственная версия мира. Он иногда тихо постукивал пальцами по бедру в ритм музыки. Она иногда посматривала на него поверх страницы — не мешал, просто был рядом. Такое редкое, спокойное «рядом». — Что читаешь? — спросил он вдруг, снимая один наушник. — Книгу. Мартин Иден. Хотела вспомнить, что значит быть честным до боли. — Не знал, что ты романтичная. — Я не романтичная. Я аналитик. Просто люблю смотреть, как другие тонут. — Звучит обнадёживающе, — хмыкнул Макс. — Надеюсь, ты не следишь за мной с таким же интересом. — Следила бы — ты бы уже утонул, — беззлобно бросила она, не отрывая взгляда от страницы. Он снова усмехнулся и надел наушники обратно. Шанталь перевернула страницу, скользнула взглядом по его лицу — расслабленному, спокойному, не враждебному — и вдруг ощутила, что впервые за долгое время, на этой высоте, в этой кабине, никто от неё ничего не требует. И это было немного пугающе. И немного прекрасно. — Стюардесса сказала, через три часа начнём снижение, — заметил Макс, снимая наушники и потянувшись. — Ты всё ещё с нами или уже мысленно беседуешь в журналистами? — Смотря насколько бесцеремонны японские журналисты будут, — не отрываясь от книги, отозвалась Шанталь. — Если это намёк, то я тебя предупреждаю — я слишком устал для драмы. Сегодня — только пассивно-агрессивные комментарии. — Отлично, я как раз практиковала их на тебе весь полёт, — сказала она сладким голосом и медленно захлопнула книгу. — Как впечатления? — Как от массажа с колючей проволокой, — без эмоций бросил он, — вроде работает, но хочется умереть. Шанталь усмехнулась. Он снова сел удобнее, но уже смотрел на неё, прищурившись: — А если серьёзно... ты вообще умеешь отдыхать? Или у тебя это с рождения — жить с хронографом под кожей? — А ты вообще умеешь работать? Или вся карьера — это просто... талант и везение? — парировала она, приподняв бровь. — Ага, пошло по накатанной, — фыркнул Макс. — Давай, скажи ещё, что я «плохо социализирован». — Я бы сказала, ты просто... не адаптирован к нормальным людям. Как эксперимент в лаборатории, который случайно выжил. — Ну извини, что не родился сразу с пресс-релизом в зубах, как ты, — усмехнулся он. — Или с готовым планом, как организовать даже свои слёзы по таймлайну. — Ты правда думаешь, что всё во мне — план? Может, просто рядом с тобой хоть кто-то должен быть взрослым. — Смешно. Особенно от человека, который может улететь на другой конец мира, лишь бы не поговорить со своим парнем. Она нахмурилась, губы дрогнули. — Если бы сейчас можно было выйти из этого самолёта, я бы вышла. Без шуток. — Я прикажу пилоту посадить нас в ближайшем кукурузном поле, — отрезал Макс. — Скажу, что ты хочешь драматично исчезнуть в золотых лучах заката. Они уставились друг на друга, при этом оба будто сдерживали усмешку. Минутное молчание прервала стюардесса, вежливо поинтересовавшись, не хотят ли они кофе или чай. — Два кофе, чёрных. Очень. Очень. Крепких, — сказал Макс, не отрывая взгляда от Шанталь. — И одну открытку с извинениями, — добавила Шанталь. — Или с угрозами. Тут уж как получится, — буркнул он, откидываясь обратно в кресло. Она вздохнула, открывая книгу снова. Он достал наушники, но в ушах их не включил. Просто слушал её дыхание. — Выбесил, — пробормотала она. — Знаю, — ответил он почти ласково. Всё началось с едва ощутимого вздрагивания корпуса. Самолёт слегка качнуло, как будто он случайно задел воздушную ямку. Макс даже не отреагировал, только глубже утонул в кресле, скрестив руки на груди. Шанталь подняла взгляд от книги. Через мгновение — новый толчок, чуть сильнее. Затем третий — резкий, будто кто-то снизу ударил по фюзеляжу кулаком. Макс сидел напротив, раскинувшись на диване, в наушниках. У него был тот ленивый вид человека, который либо вновь собирался вздремнуть. Он заметил её взгляд, снял одну «каплю» из уха и ухмыльнулся: — Всё под контролем. Это тебе не Ryanair. Его голос был легкий, шутливый. Уверенный. Но самолёт снова вздрогнул. Теперь ощутимо. Чашка с кофе на его столике зазвенела. Макс только фыркнул: — Ну, началось. Надеюсь, это не кара за нашу перепалку. Или ты что-то пробормотала проклятое, когда я отвернулся? Шанталь молчала. Руки крепко сжали подлокотники, а взгляд её стал стеклянным, направленным куда-то сквозь иллюминатор. Она явно больше не слушала его. Макс не сразу понял. Он потянулся за стаканом, взял глоток воды и продолжил: — Если что, я не планировал умирать сегодня. Особенно — с тобой. Представь, какие заголовки. "Ферстаппен умер в одном джете с Пиастри-герл". Это будет такой пиар, что Netflix с ума сойдёт. Правда, жаль, что ты этот пиар уже не увидишь. Снова толчок. На этот раз — длинный, с резким падением, словно самолёт на секунду провалился вниз. Капля воды выплеснулась из стакана. Шанталь не рассмеялась. Наоборот — замерла. Макс наконец оторвался от своих мыслей и посмотрел на неё внимательнее. Губы сжаты в тонкую линию. Челюсть напряжена. Пальцы так вцепились в ткань кресла, что костяшки побелели. Она не дышала. То есть — пыталась, но вдохи были короткие, прерывистые. Она не боялась. Она паниковала. — Шанталь?.. — голос его понизился, стал внимательнее. — Это не опасно. Мы просто попали в зону турбулентности. Бывает. Она не посмотрела. Плечи дрожали. Щёки налились холодной бледностью, и в уголках глаз блестели тонкие, не сдвинувшиеся никуда слезы. Макс отложил стакан и встал. Шутка умерла на полпути. Он прошёл несколько шагов и опустился на корточки перед её креслом. Без излишней паники, но уже абсолютно серьёзно. Затем аккуратно взял её за обе руки. Её ладони были холодными и влажными от страха. — Посмотри на меня, — тихо повторил он. — Всё хорошо. Мы в небе, но мы в безопасности. Это просто турбулентность. Знаю, как это звучит — просто, — но это правда. Самолёт выдерживает в десять раз больше. Пилоты в курсе. Мы не падаем. Мы летим. Просто немного… трясёт. Как жизнь. Он не отпускал её рук, даже когда она пыталась их выдернуть. Не резко, а скорее бессознательно — будто хотела закрыться. Но он держал, не крепко, а уверенно, как якорь. — Можешь посмеяться над мной, — грубо кинула она. — Я не собирался смеяться над тобой, — продолжил он, уже тише. — Просто… я не знал, что ты так боишься. Мне жаль. Но ты здесь. И я здесь. Так что всё будет в порядке. Он почувствовал, как пальцы в его руках начали дрожать. По-настоящему. Мелкая дрожь передавалась на его кожу. И в этот момент он впервые замолчал. Он осторожно подтянул её за ладонь ближе. Его голос, обычно крепкий и отточенный как механика RB20, стал мягким и тёплым: Секунды тянулись глухо, пока он смотрел на неё — уже не как саркастичный гонщик, не как тот, кто первым разрядит любую неловкость сарказмом. А как человек, которому по-настоящему не всё равно. — Просто давай так посидим, пока эта штука не пройдёт. Она наконец посмотрела на него. И в её взгляде была не просьба о помощи — в нём была растерянность. Молчаливая, тяжёлая, детская. Та, которую не проговоришь словами. Макс остался там, на корточках перед ней, ни на секунду не отводя глаз, пока снаружи небо продолжало греметь, качать, дышать. Но внутри салона всё затихло — и всё замкнулось в этих холодных, дрожащих ладонях и его ровном, тёплом голосе, который не привык быть успокаивающим, но справлялся. Турбулентность стихла не сразу, но момент — тот самый, когда всё перестало трястись, когда плоскости выровнялись, и гул снова стал ровным, — настал почти незаметно. Словно шторм, который внезапно перестаёт быть яростным, не извинившись и не оставив объяснений. Шанталь почувствовала, как кресло под ней перестало дрожать. Только тогда она понемногу ослабила пальцы. Макс, который всё это время держал её за руки, осторожно отстранился, будто вдруг понял, насколько близко подошёл. Он выпрямился, и вернулся на диван, тихо сев. Без комментариев. Без шуток. Просто — сел. Между ними повисло странное, натянутое молчание. Не ледяное — скорее… пустое. Макс пару раз мельком взглянул в её сторону, будто хотел что-то сказать, но так и не решился. Он то включал наушники, то тут же их снимал, переключал треки, потом просто уставился в иллюминатор, злясь на себя за то, что не умеет быть полезным, когда от него этого действительно ждут. Шанталь достала книгу, но страницы расплывались. Её дыхание уже давно выровнялось, и снаружи она выглядела спокойно, даже безразлично. Но где-то внутри всё ещё шло эхо — не звуков, а ощущений: как она не могла вдохнуть, как будто не было воздуха… как он держал её руки… как всё это было — не к месту. Слишком не вовремя. Слишком неловко. Слишком голое. До конца полёта они больше не сказали ни слова. Шасси мягко коснулись взлётно-посадочной полосы аэропорта Сузуки. Лайнер чуть подпрыгнул, потом плавно выровнялся, скользя по асфальту с лёгким гулом торможения. Всё, полёт завершён. Они были на земле. В салоне вновь зажглись лампы, вежливо зазвучал голос стюардессы — с пожеланиями доброй ночи, с благодарностью за полёт. Всё было привычно, даже комфортно. Но в воздухе между ними повисла глухая, вязкая тишина, от которой хотелось вымыться с мылом. Шанталь молча поднялась с кресла. Движения у неё были точные, собранные, почти колючие. Она взяла куртку, перекинула сумку через плечо, и на мгновение остановилась, будто что-то вспоминала. Потом чуть встряхнула головой и пошла по узкому проходу к выходу, будто сбрасывая с себя всё: панику, прикосновения, его взгляд. И его вообще. Макс остался сидеть. Несколько секунд он просто смотрел ей в спину. Он не мог понять — чем обжёгся больше: её страхом или её молчанием после. Было в её движениях что-то такое отстранённое, будто за последние пару часов он каким-то образом не приблизился к ней, а окончательно оттолкнул. И всё же — он встал, на ходу накинув худи и перекинув рюкзак через плечо, и пошёл за ней, догоняя почти у трапа. — Подожди, — сказал он, чуть ускорившись. — Я помогу. Он протянул руку, чтобы взять её ручную кладь. Просто рефлекс — вежливость, уважение, или попытка сбросить это напряжение хотя бы через обыденность. Но Шанталь даже не посмотрела в его сторону. Лишь перехватила ремешок сумки поудобнее и отступила на шаг. — Я сама, — отрезала она, как холодно захлопнутая дверь. Макс на мгновение замер, потом снова зашагал рядом. И всё-таки — не сдержался. Ему было сложно принять эту молчаливую отчуждённость после того, как пару часов назад она сидела перед ним, бледная, дрожащая, прямиком в его руках. Ему было... не всё равно. И он не понимал, что сделал не так. — Знаешь, — сказал он ровно, стараясь не повысить голос, — я тебе просто хотел помочь. Не думаю, что заслужил хамство в ответ. Могла бы хоть спасибо сказать, что прилетела на моем джете, а не теснилась на комерческом рейсе 16 часов с пересадками. Они шли к машине, которая должна была доставить их к аэропорту. Шанталь остановилась внезапно, резко — так, что Макс чуть не врезался в неё. Она обернулась. В её глазах не было гнева, иронии, обиды. Там было... другое. Как будто её только что ударили чем-то старым, пыльным, спрятанным в самой глубине. — Спасибо хочешь? — переспросила она, почти шепотом. — Спасибо, Макс. Пауза повисла, затянулась. Макс только смотрел на неё, не понимая, куда всё это вдруг идёт. Он уже был готов услышать любой ответ — сарказм, упрёк, резкость. Но услышал совсем другое. — У меня отец погиб в авиакатастрофе, — вдруг сказала она. Просто. Без интонации. Будто прочитала строку из инструкции. И замолчала. Макс не ответил. Не потому, что не хотел. Просто язык стал сухим, как наждачка, а внутри всё будто на секунду оборвалось. Шутки, реплики, раздражение — всё исчезло, как пыль, сдутая сквозняком из распахнутого окна. Шанталь отвернулась первой. Она прошла мимо и села в машину, оставив его стоять там, у трапа, со всей его недосказанностью и неловкостью. Он не пошёл за ней сразу. Впервые за долгое время Макс замер и не знал, что делать. Потому что ничего из того, что он привык делать, сейчас бы не сработало. Он просто остался на мгновение под небом Японии, которое встречало их полнолунием, и которое, как назло, не знало, что между двумя пассажирами борта только что разразилась еще одна турбулентность.