Часть 31. Гран-при Канады

Две недели. Всего четырнадцать дней — но для Шанталь они тянулись так, будто между последним гран-при и Канадой пролегла не просто Атлантика, а целая жизнь. После Барселоны они почти не виделись. Макс остался в Англии — симуляторы, встречи с инженерами, нескончаемые брифинги, всё то, что он называл «перезагрузкой», но что на деле было бегством в привычный порядок и контроль. Шанталь уехала в Париж, работать дистанционно и заодно увидеть семью — редкая возможность выдохнуть, спрятаться от паддока, где каждый взгляд будто что-то знал, что-то подозревал. Они списывались каждый день. Правда, никаких длинных сообщений. Никаких признаний. Короткие фразы, сухие реакции, осторожные вопросы — словно оба ступали по тонкому льду, боясь сказать лишнее и тем самым разрушить хрупкое равновесие, которое ещё оставалось между ними после Барселоны. И всё же, когда настало время лететь в Канаду, решение было принято почти без обсуждения. Шанталь летела с Максом. Не с McLaren. Не с командой. С ним. Не ради демонстрации — наоборот. Ради тишины. Ради десяти часов, где их никто не дёргал, не задавал вопросов, не смотрел оценивающе. Где не было камер, заголовков и паддока. Только воздух, небо и пространство между креслами. Она шла по терминалу с лёгким, почти детским волнением. Это чувство она узнала сразу — радость, смешанная с надеждой. Когда она увидела его у выхода на посадку, в тёмной куртке, с наушниками на шее и неизменной сосредоточенностью в осанке, внутри что-то тёпло дрогнуло. Макс поднял взгляд почти сразу, как будто почувствовал её присутствие ещё до того, как она подошла ближе. — Привет, — сказала она, и улыбка появилась сама собой. — Привет, — ответил он. И в этом «привет» было всё — и радость встречи, и сдержанность, и что-то новое, настораживающе спокойное. На борту Шанталь села рядом с ним, аккуратно убирая сумку под сиденье и украдкой наблюдая за тем, как он пристёгивает ремень и проверяет телефон. Она была по-настоящему рада. Это чувствовалось физически — как лёгкость в груди, как ощущение, что что-то наконец встало на своё место. Макс повернулся к ней, взял её за руку. Его ладонь была тёплой, привычной — жест был знакомым, но слишком осторожным. Он наклонился и коротко поцеловал её — не в губы даже, а в уголок, почти символически. — Рад, что ты здесь, — сказал он тихо. — Я соскучился. И вот тогда Шанталь заметила перемену окончательно. Макс был… сдержан. Не холоден. Не отстранён. Но и не тот, каким он был раньше — резкий, живой, бескомпромиссный в эмоциях. Его движения были выверенными, слова — аккуратными, взгляд — словно всё время возвращался внутрь себя. Он держался так, будто на нём был невидимый бронежилет. Она чувствовала это почти инстинктивно — как чувствуют люди, которые знают друг друга слишком хорошо, чтобы не заметить малейшего сдвига. — Ты в порядке? — спросила она мягко, уже в воздухе, когда шум двигателей стал фоном, а салон погрузился в привычное полумолчание. — Да, — ответил он слишком быстро. Потом добавил: — Просто думаю о гонке. Она кивнула, не настаивая. Но внутри что-то слегка сжалось. Шанталь смотрела в иллюминатор, на расходящиеся под крылом облака, и ловила себя на странной мысли: они летели вместе, как пара, но расстояние между ними сейчас было больше, чем тогда, когда они были в разных странах. И всё же она была здесь. И он держал её за руку. А Канада была впереди — с её непредсказуемой погодой, коварной трассой и очередным шансом либо всё разрушить, либо начать сначала. Самолёт мягко набирал высоту, оставляя Европу позади. А вместе с ней — последние две недели недосказанности. Свет в салоне приглушили, и за иллюминатором растянулась бесконечная молочно-белая европейская ночь. Время быстро потеряло чёткие очертания — как это всегда случалось в длинных перелётах, где часы тянутся одновременно мучительно медленно и подозрительно быстро. Первые три часа Макс почти не разговаривал. Он смотрел что-то на планшете, отвечал на сообщения инженеров, иногда закрывал глаза, словно прокручивал круги трассы в голове. Шанталь не торопила события — рядом с ним она уже научилась чувствовать моменты, когда лучше молчать. Но где-то на втором фильме, когда стюардесса забрала пустые чашки из-под кофе, он наконец выдохнул и повернулся к ней всем корпусом. — Ладно, — сказал он чуть живее, — рассказывай. Париж. Ты же там не просто работала, я знаю. Её брови приподнялись с победной улыбкой. — О, значит, тебе всё-таки интересно. — Я не говорил, что люблю этот город, — сразу защитился он, — просто… любопытно, чем он снова тебя очаровал. — Снова? — она усмехнулась. — Ты говоришь так, будто я уехала оттуда сбежав. — Париж — это хаос, — пожал плечами Макс. — Узкие улицы, вечно кто-то сигналит, всё слишком… пафосно. — Это называется характер, — спокойно парировала Шанталь. — Не всё должно быть прямым, как в Милтон-Кинсе. Он хмыкнул. — Ты только что назвала Милтон-Кинс скучным? — Я назвала его… функциональным, — она улыбнулась слишком невинно. Макс рассмеялся — по-настоящему, впервые за полёт. И в этот момент что-то в нём окончательно отпустило. Напряжение растворилось, плечи расслабились, в взгляде снова появилось то знакомое, живое любопытство. — Ладно, — сказал он, наклонившись ближе. — Что ты делала в Париже, кроме того, что ела круассаны и спорила в метро? — Во-первых, это люди в метро спорили со мной. Во-вторых, — она вытащила телефон, — у меня есть кое-что важное. Она пролистала галерею и показала ему экран. Маленькое белое существо с огромными тёмными глазами смотрело в камеру, сидя в розовой переноске. — Нет, — мгновенно сказал Макс. — Да, — победно ответила Шанталь. — Это собака моей сестры. Клод купила её неделю назад. — Это… — он прищурился, — это ватный шар. — Это мальтийская болонка. — Это не собака, — категорично заявил он. — Собака должна быть размером хотя бы с половину этого кресла. — Ты просто не понимаешь, — она придвинулась ближе, ткнув пальцем в экран. — Посмотри на него. Он крошечный. Его можно брать с собой в сумке. Он будет спать на подушке. — Он будет мешать, — возразил Макс. — Настоящая собака должна бегать, быть сильной. Бернский зенненхунд. Вот это собака. — О да, — театрально вздохнула Шанталь. — Отлично. Шестьдесят килограммов шерсти, лапы размером с шины и вечная слюна. — Зато он защитит дом, — фыркнул Макс. — От кого? От твоих фанаток? Он рассмеялся и наклонился ещё ближе. — Ты просто хочешь аксессуар. Ходить как Александра с Лео по паддоку. — А ты хочешь лошадь, — парировала она. — Мы сейчас говорим о собаке, а не о ещё одном проекте Red Bull. Между ними возник лёгкий, игривый флирт — невыученный, неосторожный, такой, каким он бывает только тогда, когда людям хорошо вместе и не нужно следить за каждым словом. Макс задел её колено своим, не отодвинулся. Она не убрала руку, когда он, наклоняясь, её коснулся. — Допустим, — сказал он медленно, с прищуром, — допустим. Мы когда-нибудь заведём собаку. Но я не соглашусь на игрушку. — А я не соглашусь на медведя, — ответила она, улыбаясь. — Тогда компромисс, — предложил он. — Большая собака и маленькая. — Ты только что предложил нам двоих? — она тихо рассмеялась. Он посмотрел на неё внимательнее, чем нужно было для шутки. — А что, ты против? И пусть фраза прозвучала почти легкомысленно, между словами висело нечто большее. Намёк. Возможность. Будущее, которое они ещё не осмеливались называть вслух. Десять часов в небе, без команд, без паддока, без свидетелей, сделали своё дело. Сдержанность Макса исчезла окончательно. Он шутил, спорил, притягивал её внимание мелочами — касанием, взглядом, короткой усмешкой. Где-то над океаном она поймала себя на мысли, что именно таким он ей и нужен. Живым. Настоящим. Не чемпионом — человеком. Самолёт уже начал снижение, когда в салоне зажёгся мягкий свет, и стюардессы попросили пассажиров пристегнуть ремни. За иллюминатором показался Монреаль — тёмные пятна воды, редкие огни, холодная, строгая геометрия континента. Шанталь как раз убирала телефон, всё ещё улыбаясь после их спора о собаках, когда почувствовала, как Макс слегка напрягся рядом. Она заметила это не сразу, но слишком хорошо знала его, чтобы не уловить перемену. Его плечи снова стали жёсткими, взгляд ушёл куда-то внутрь, словно за несколько минут до посадки он нажал в голове какой-то знакомый переключатель. Он первым нарушил тишину. Макс аккуратно притянул её к себе, не резко, не властно — наоборот, слишком мягко, почти осторожно. Он обнял её, положив подбородок ей на макушку, и несколько секунд просто молчал, будто собираясь с мыслями. — Слушай, — сказал он наконец низким, спокойным голосом, — в Канаде я хочу полностью сосредоточиться на гонке. Шанталь чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо. — Я понимаю, — спокойно ответила она с улыбкой, не до конца понимая, к чему он ведёт. Макс кивнул, будто подтверждая самому себе правильность слов. — Да и… — он сделал паузу, — McLaren и Red Bull живут в разных отелях. Разные спонсоры... понимаешь, да? И вот это уже прозвучало иначе. Не как факт. Как решение. Шанталь моргнула, удивлённая не только смыслом, но и тем, каким тоном он это сказал — будто речь шла о чём-то очевидном, само собой разумеющемся. — И?.. — осторожно спросила она. Макс посмотрел на неё чуть строже, чем минуту назад. — Так будет проще. Мы будем меньше отвлекаться, будем меньше тратить сил, скрываясь от всех. Мне важно быть в правильном состоянии к уик-энду. Её удивление быстро сменилось чем-то более неприятным. Не злостью — скорее тихим, острым уколом. — Ты говоришь так, — медленно сказала она, — будто я тебе когда-то мешала на гран-при. — Я не это имел в виду, — тут же ответил он. — Ты знаешь. — Тогда что ты имел в виду? — её голос оставался ровным, но внутри уже поднималась волна. — Что моё присутствие тебя не поддерживает? Она не могла не думать о том, что они почти две недели не виделись. О том, что этот перелёт был для неё маленьким островком «их» времени. И теперь — этот разговор, этот намёк, что им не стоит даже жить вместе, будто это слишком опасно. Как Макс мог не хотеть того, чтобы они наоборот больше времени провели вместе? Макс, заметив её выражение лица, вздохнул и провёл рукой по её спине. — Не дуйся, — сказал он чуть раздражённо. — Пожалуйста. Не надо вести себя как девочка-подросток. Это работа. Всего лишь один уик-энд. Потом у нас будет неделя вместе в Монако, если хочешь. Эта фраза задела сильнее всего. Шанталь ничего не ответила сразу. Она отвернулась к иллюминатору, делая вид, что её больше интересует посадка, чем его слова. Но внутри всё неприятно сжималось. Не из-за отеля. Из-за тона. Из-за ощущения, что её чувства сейчас просто отодвинули в сторону — как что-то неудобное. Когда самолёт приземлился, они вышли вместе, как и положено, спокойно, без показных жестов. В зале прилёта их уже ждали — водитель Макса стоял немного в стороне, уверенно и привычно. Макс автоматически повернулся к Шанталь. — Поехали, — сказал он, словно вопрос был решён заранее. — Я тебя подброшу. Она покачала головой. — Нет, — спокойно ответила она. Он нахмурился. — В смысле? — В прямом, — она посмотрела на него уже твёрже. — Я поеду на такси. К своему отелю. — Почему ты хочешь ехать одна? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Потому что мне так удобнее, — ответила она коротко. Макс понял. Не сразу — но понял. Он открыл рот, будто собирался что-то сказать, возможно, извиниться или снова начать объяснять, но она уже шагнула в сторону, к ряду такси у выхода. — Удачи на трассе, Макс, — бросила она через плечо, без злости, но и без прежнего тепла. Он остался стоять, сжимая ручку чемодана, наблюдая, как она садится в другое такси — отдельное, самостоятельное, не связанное с ним ни маршрутом, ни решениями. И только когда машина тронулась, Макс впервые за весь день поймал себя на неприятной, глухой мысли: он только что сам оттолкнул того, кто был рядом тогда, когда ему этого действительно не хватало.

***

Пятница растянулась для Макса длиннее обычного. Обычно первые сессии свободных заездов шли для него в привычном ритме — концентрация, механическая точность, короткие реплики по радио и затем быстрые, почти ленивые разговоры в гараже. Но в этот уик-энд что-то упорно не вставало на свои места. Шанталь была рядом. Он видел её в паддоке, в медиазоне, мельком — в отражении стекла моторхоума, между камерами и ноутбуками, среди людей в цветах McLaren. И именно это бесило больше всего: она была достаточно близко, чтобы он постоянно её замечал, и достаточно далеко, чтобы не быть с ним. В пятницу после FP2 Макс первым не выдержал. Он поймал её возле кофемашины — момент был почти идеальный, редкая пауза, когда вокруг не толпились механики и PR. — Эй, — тихо сказал он, легко коснувшись её талии. — Украду тебя на пару минут? Шанталь подняла на него взгляд, спокойный, слишком собранный. — Не стоит, — ответила она так же тихо, посмотрев в свой планшет. — У тебя сейчас брифинг. — Он подождёт, — уверенно сказал Макс. — Я же не прошу час. — Именно поэтому и не стоит, — мягко парировала она. — Тебе важно не отвлекаться, забыл? Он нахмурился. — Ты издеваешься? — Нет, — честно ответила она, уже делая шаг назад. — Просто не хочу мешать. И ушла. Макс остался стоять с бумажным стаканчиком в руках, ощущая раздражение, которое он не мог нормально объяснить даже себе. Она что, правда решила играть в это? Настолько обиделась из-за одного разговора? В пятницу вечером он ещё думал, что это временно. Что она остынет. Что к утру всё вернётся в норму. Но в субботу стало хуже. Во время квалификации она была предельно профессиональна. Постоянно ходила с Ландо, чётко отвечала команде, почти не смотрела в его сторону. Если их взгляды случайно пересекались, она тут же отводила глаза — не демонстративно, не зло, а так, будто у неё действительно не было времени. Макс снова попытался. Между Q1 и Q2 он практически загнал её в угол моторхоума Red Bull, закрыв собой проход. Девушка оказалась зажата между парнем и дверью. — Ты правда собираешься так себя вести весь уик-энд? — спросил он раздражённо. Шанталь спокойно сложила руки. — Я веду себя нормально. — Ты меня игнорируешь. — Я работаю, — пожала она плечами. — И ты должен делать то же самое. — Я и делаю, — фыркнул он. — Но это не мешает людям разговаривать. — Видимо, нам сейчас лучше не разговаривать, — сказала она ровно. — Почему? — он понизил голос. — Потому что я сказал, что хочу сосредоточиться на гонке? Я же не говорил тебе, что нас совсем не стоит общаться? Она посмотрела на него внимательно, слишком внимательно. — Потому что ты сам решил дистанцию, Макс. Я просто её соблюдаю. Эта фраза ударила точнее, чем он ожидал. К концу субботы желание «вернуть её расположение» сначала превратилось в упрямство из принципа, а потом — в усталость. Он перестал её ловить, перестал искать глазами, убеждая себя, что сейчас ему важнее машина, трасса и воскресенье. Но это была ложь, и он это знал. Поздно вечером, когда паддок почти опустел, он всё же сделал то, что откладывал весь день. Он пришёл к ней сам. Шанталь сидела одна в медиаруме McLaren, перебирая заметки на планшете. Услышав шаги, она подняла голову и не сразу заговорила. Минуту Макс просто смотрел на неё: на волосы собранные в хвост, ручку в руке, и тонкий шарф наброшенный на плечи. Макс остановился напротив, сложив руки на груди. — Ладно, — сказал он наконец, без привычной бравады. — Я понял. — Что именно? — спокойно спросила она. — То, что ты действительно обиделась, — выдохнул он. — И то, что я недооценил это. Она молчала. — Послушай, — продолжил он, уже тише. — Я не думал, что ты такая… — он поморщился, — ранимая. В хорошем смысле. Я правда считал, что ты поймёшь. — Я поняла, — ответила она. — Именно поэтому и молчала. Он посмотрел на неё долго. — Ты могла просто сказать. — Я пыталась, — тихо сказала она. — Ты не слушал. Макс опустил взгляд, потом снова поднял. — Хорошо, — сказал он решительно. — Скажи сейчас. Что ты хочешь от меня? Она закрыла планшет. — Я хочу, чтобы ты перестал делать решения за нас обоих, — произнесла Шанталь. — И чтобы, если ты просишь дистанцию, ты был готов к тому, что я её приму. Он кивнул. — Тогда… — он запнулся. — Я прошу тебя не дистанцироваться. Не так. Это было не требование. Не приказ. Это была просьба. И именно поэтому она впервые за два дня посмотрела на него по-настоящему внимательно. Шанталь некоторое время молчала, внимательно глядя на Макса, будто собирая в голове пазл из его резкости, внезапной дистанции и той сдержанности, которая появилась в Канаде вместо привычной уверенности. Потом она заговорила мягко, почти осторожно, так, как говорят с человеком, который вот-вот закроется снова. — Что тебя на самом деле беспокоит? — спросила она тихо. — Я же вижу, Макс. Ты не просто «сфокусирован на гонке». Тебя что-то тревожит, но ты предпочитаешь закрываться и делать вид, что всё под контролем. Он усмехнулся привычно — коротко, криво — но эта усмешка быстро исчезла. Макс отвёл взгляд, зацепился глазами за отражение света в стекле и лишь через пару секунд снова посмотрел на неё. — Эти чувства, — сказал он наконец, чуть хриплее, чем хотел. — Они меня пугают. Шанталь не перебила. — Пугают потому, что я вообще не привык к такому, — продолжил он. — Потому что чем сильнее это становится, тем меньше я понимаю, как это вписать в свою жизнь. Мне уже каждый второй, кто знает про нас, говорит, что влюблённость мне навредит. Карьере. Ритму. Фокусу. Формуле. Он выдохнул и провёл рукой по затылку — жест редкий, выдающий внутреннее напряжение. — И дело не только во мне, — добавил Макс. — Я за тебя боюсь. Ты вложила в McLaren всё. Душу, годы, репутацию. Ты строила эту работу с Ландо и Оскаром долго, честно. А теперь… на тебя смотрят иначе. Шепчутся. Считают. Будто всё, чего ты добилась, ты добиваешься через связь с пилотами. Его голос сорвался на последней фразе, и это было заметно. — В начале всё было легко, — признался он. — Эта влюблённость давала мне крылья. Я ехал быстрее, смеялся чаще, мне казалось, что я вообще всё могу. А потом… — он сделал паузу. — Потом мы стали идти глубже. Настояще. Он усмехнулся почти болезненно. — И чем глубже, тем мне страшнее. Шанталь сглотнула, но всё равно позволила ему говорить дальше. — Когда ты в самолёте показывала мне фото собаки… и мы спорили, какую заведём, — он покачал головой. — Это было смешно. Флирт. Но знаешь, что меня напугало до ужаса? Он посмотрел ей прямо в глаза. — То, что на секунду я это представил. Не как шутку. А как «мы». В комнате стало тихо. Не неловко — тяжело. — Я привык жить от старта до финиша, — тихо сказал Макс. — А всё, что дальше, я привык отодвигать. А ты… ты этот «дальше» делаешь реальным. Он замолчал, словно сказал больше, чем собирался, и теперь не был уверен, имеет ли право за это. Шанталь долго смотрела на него, не моргая, словно стараясь удержать каждое слово, каждую интонацию, пока они не разлетелись внутри неё острыми осколками. Потом её глаза предательски заблестели, и она впервые за весь разговор позволила себе не быть собранной. — Мне тоже страшно, — сказала она тихо, и голос всё-таки дрогнул. — Мне было страшно расставаться с Оскаром. Мне страшно быть с пилотом Red Bull, когда вся моя жизнь, моя работа, моя репутация связаны с McLaren. Мне страшно каждый день. Она сделала шаг ближе, словно это могло сократить не расстояние между ними, а пропасть. — Но я готова идти на эти трудности ради тебя, Макс. — Она вытерла слезу тыльной стороной ладони. — Я не понимаю, почему ты так легко сдаёшься. Мы же этого хотели. Ты. Я. Мы оба. Он тут же напрягся, как будто услышал обвинение, и покачал головой. — Я не сдаюсь, — ответил Макс быстро. — Я просто… защищаю тебя. Он не сказал от чего именно. Не сказал о взгляде отца в Барселоне, о фразах, произнесённых слишком спокойно, чтобы быть шуткой. Он оставил это при себе. — Это ничего не отменяет, — продолжил он уже тише, взяв лицо девушки в свои ладони. — Мои чувства к тебе — это самое искреннее, что у меня когда-либо было. Правда. Но я боюсь другого. Я боюсь, что в отношениях я просто выпаду из Формулы. Он выдохнул резко, будто признавался в чём-то постыдном. — Я уже первую часть сезона просрал. И не только из-за машины. И не только из-за Red Bull. А из-за себя. Из-за того, что я позволил чувствам лезть туда, куда раньше никогда не пускал. Шанталь замерла. — Я не умею делать это наполовину, — добавил он. — Или всё, или ничего. Это то что ты сказала про меня в своем фильне. Он поднял на неё взгляд, в котором не было холодности — только усталость и страх человека, который слишком рано начал выигрывать и слишком плохо умел терять. — К чему ты ведёшь? — Спросила тихо Моррель. — Мне нужна пауза, — сказал тяжело Макс. — Чтобы разобраться в себе. Понять, где я свернул не туда. — Ты пару недель назад рвался всем объявить, что мы вместе, а сейчас просишь паузу? — Я думал, что я просто пережду этот момент сомнения, но я не могу. А тебя это обижает. Он говорил спокойно, почти профессионально, и именно это резало сильнее всего. — Карьера и титул — мой приоритет. И твоя работа тоже должна быть приоритетом для тебя, — продолжил он. — Потому что если мы оба уйдём из Формулы… я навсегда останусь Максом Ферстаппеном. Четырёхкратным чемпионом мира. Он сделал паузу — короткую, но беспощадную. — А ты останешься бывшим PR-менеджером Ландо Норриса. Одной из бывших сотрудниц команды. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и неосторожные, сказанные не со зла, а из страха, что делало их ещё жестче. Шанталь молча кивнула в согласии. И в этом молчании было больше, чем в любом ответе.