Обнаружить уязвимость

Захромавшее переломанными в порядке своём моментами время тихо опустилось на пол. Но шаркнуло по грязному громко, притоптало пустую бумажную обёртку, вдавило её невидимой подошвой в прибитую предыдущими днями пыль. Не замерло, не остановилось против закрытой двери, как та самая стрелка в настенных часах, у которых кончился заряд батареек. Два топчущихся неуверенных шага, в повисшей вокруг тишине отчаянно искавшие отступления. Знака, шепота, символа, который мог бы позволить совершить им трусливое бегство в грязных квадратных метрах загроможденной лестничной клетки. Только вокруг всё было тихо, сухо, чуть запачкано затхлостью, но иначе. И от этого время потекло обреченнее, прижалось пальцами к двери, надавило на ручку, а заперто было. Закрыто, перекошено, зацементировано для незваных гостей в предвечернем объятии сумеречного света. Повисло новое равновесие перед этой дверью. Неустойчивое, шаткое, стоит воздуху второпях колыхнуться, на миллиметр по грани ветерком из приоткрытого окна подуть, всё тотчас исчезнет. В шагах время запутается, без причины приступит к следствию, и тихонечко звякнет надоедливый звоночек лифта. Останется напоследок подвешенный спуск на канатах в разинутую глубину лифтовой шахты. Елена прижалась лопатками к прохладной поверхности стены, вымученно прикрыла глаза. Слушать не перестала, зажужжал вибрацией телефон на столе, она не глядя нажала на кнопку, обрубая до необходимой тишины. Там, за её дверью не время вовсе, но стоять так же продолжало, и так же в ответ слушало как она шевелится внутри своей квартиры. Как ходит из угла в угол, трижды к разу до замочной скважины, но не вставляет ключа и ничего не поворачивает. Только ждёт этого треклятого звоночка от лифта, чужого ухода сильнее, чем своего собственного в блаженное забвение пьяной ночи. Не сегодня уйдут, раз тишина на лестничной площадке уже плотнее стала, почти что осязаемой. Девушка чувствовала её, проводя пальцами по вязкому воздуху вокруг себя, странному этому бездушному прикосновению к предплечьям. За дверью же время в тишине молчать продолжило после вынужденного оклика, точно само прорваться не торопилось, не интересовалось происходящим внутри квартиры. Не ждало её приглашения внутрь, в это неубранное место чужого краха, стоического развала прежнего вылизанного совершенства. А потом оно полилось по полу, холодными, безразличием остуженными струйками. Просочилось под дверную раму, всё в узкую полоску света на полу. В самый эпицентр выпитого страдания. Девушка забралась на стул с ногами, ощутив укол прохлады в правую ступню. Рука теперь держала бутылку некрепко. Не держала вовсе, Елене пришлось поставить её на стол, чтобы разобраться с накатившей тревогой. Та поселилась в груди, глубоко в горле, так сразу не найдешь и ни при каком желании не вытащишь. И воздуха не хватало для вдоха. Компании, крепких недружеских объятий с много значащим поглаживанием по спине, чтобы успокоить и защитить. Не на фасаде ощущалось это, в глубине всех потревоженных чувств нашлось такое, Елена поймала его в себе поперёк тревоги. Взрастила в просочившихся сквозь алкогольную пелену мыслях. Она по-настоящему хотела, чтобы эти остекленевшие от пустоты бутылки с косыми этикетками кто-то распивал с ней вместе. Шутил, поправлял её волосы, дотрагивался до губ и не целовал, пока она сама не двигалась бы навстречу. Девушка поправила прилипшие к горячему влажному лбу волосы, глотнула из открытой бутылки сразу много и горько, тряхнула головой. Мысли поселившиеся стёрло начисто, точно не было их никогда. На их замену тотчас нашлось нечто новое, куда проще получаемое, и им, как малым, Елена решила довольствоваться. Ей захотелось прохлады, такой замороженной, скользкой на пальцах при таянии. Стекающей прозрачными струйками по подбородку до ложбинки между грудей. До крепкого твердого отпечатка там же, за приличием одежды, где никто не имел права к ней прикасаться. Смотреть на неё права не имел, даже если бы она вслух попросила об этом. На столе упрямо завибрировал плоский прямоугольник телефона, девушка шикнула на него, отпивая из горла чуть меньше предыдущего. Поправила разношенную футболку, прикрыв ключицы. Давно уже не святая она, вся ощупанная, чистоту в каплях растерявшая по тернистой дороге гребанной неудавшейся жизни, которая янтарем на донышке плескалась. Елена выпустила из рук черную ткань футболки. Она спряталась в своей квартире в понедельник, сразу после того, как над Нью-Йорком прошлась гроза, и громоотвод на Башне не справился, пустив по этажам скачок напряжения. В её комнате погасли лампочки, выключился оставленный на зарядке телефон. В темноте той что-то в ней самой перещелкнуло, где-то внутри треснуло и она так и не перезвонила. Ему. А он звонил ей во вторник, во вчерашнюю среду, сегодня несколько раз. Собравшись с духом, Елена пододвинула к себе телефон, но не взяла его в руки. Десятки пропущенных вызовов и непрочитанных сообщений ровными рядами уведомлений заполняли экран. Она смахнула их небрежно пальцем, возвратившись к растерянным мыслям. С новым глотком представила десятки округлых шрамов по выпирающему и мягкому. По её телу за слоями плотной ткани, за спортивным привлекательным силуэтом. Там, под одеждой, в совершенной наготе у неё подавно не осталось ничего красивого. Всё испортили бугры старых рубцов, зажившие белые линии в полосах, распустившиеся молнии растяжками на бёдрах. Елена ухмыльнулась, издав тихий смешок, пусть под дверью всё ещё стояли и слушали, прижалась губами к бутылке. Телефон завибрировал вызовом, в этот раз она даже не взглянула от кого идёт звонок. Нетрудно было догадаться. Трудно было побороть подселившееся в мозг желание ответить, прижать телефон к уху, в коротком обеспокоенном приветствии найти своё утешение. – Привет. – она бы сказала это в телефонную трубку, а пальцы бы перестали сжимать горлышко бутылки. Вторя времени, шагами бы прошла до двери, ключ уже вставлен. Один оставшийся поворот до счастья. – Заходи. Никто этого не произнёс, телефон продолжил завывать вибрацией среди раскрытых упаковок с орешками. Елена отодвинула его немногим дальше от себя, от этой ненужной потребности искать себе помощь. Через силу спустившись со скрипучего стула, девушка в удивлении для самой себя поморщилась. Неприятный звук этот по оголенным нервам резанул, колыхнул алкогольную ярость. Елена пробовала запрятать её в себе глубже, до очередной недосягаемой зоны приступа. Только стул уже скрипнул, протяжно, завывающе и нельзя было этого не услышать через её тонкую дверь. Значит, там догадаются, поймут, что она внутри квартиры бодрствует, лишь игнорирует протянутые к ней руки помощи. Сжав в негодовании челюсти, по стулу ногой пнула. Не промахнулась с первой попытки, в нужное место попала. А старый он, всё равно, выстоял. Остался на прежнем месте явной насмешкой к её беспомощности. Выть захотелось, кулак прикусить губами и терпеть, терпеть, терпеть пока перед глазами не запляшут красные точки. После пальцами в глотку забраться, когда костяшки раскусанными окажутся и выковырять, выцепить, вырвать из себя эту безмозглую слабость. Чтобы жить она не мешала, хотя Елене уже столько времени наперед сама жизнь мешает. Она вот и сдается периодами, прячется в квартире. Шторы завсегда закрыты на окнах, лишь бы солнце внутрь не попадало. С бархатной темнотой страдать приятнее, особенно когда зеркало со стены снято и в новых трещинах отставлено в пыльный угол. В таком настроении девушке не хотелось видеть своего отражения с покрасневшими глазами. В отражении заметить его – тоже. Сомнении закралось недавно, прорастало степенно, ширилось внутри, пока не раздался телефонный звонок с другого номера. Значит в кошмаре она не осталась, просто дни в один слились и не отличались ничем с позднего утра до глубокой ночи, когда тело сдавалось против бодрствования. В дверь звонко постучали трижды, по разу после продолжительной паузы. Елена нахмурилась, обернувшись к короткому коридору до прихожей. Сурово сдвинула брови к переносице, подхватила со стола недопитую бутылку. Лить виски в стакан перехотелось уже давно, потому что стаканы все кончились. Она била их в бессилии окутывающего страха. О стены, о пол, о раковину, если счастливилось с ними до неё добраться. Один, вроде бы, остался, девушка его предпочитала не трогать. Потому что подаренным был, она с ним из Башни и вышла. Сумка вещей в руках, полупустой рюкзак за спиной, а в нем этот бокал все ещё в магазинной картонной упаковке. Разбить его значило и себя разбить однажды. Вся в трещинах, она не сдавалась под напором темноты. По обратную сторону двери её приглушенно назвали по имени, а Елена нахмурилась ещё сильнее. Никак не получалось вспомнить, она приглашала того, кто там стоит, внутрь или нет? И почему она вообще хотела его впустить? Подо лбом в глубине мыслей кольнуло нечто неприятное и важное, переместилось к темечку. Не успела поймать его пальцами, толком и не попыталась, зная, что ничего не выйдет. Оно и исчезло, пронесшись мимо, через закрытую дверь порывом теплого воздуха на улицу. Только голова заболела, телефон завибрировал, образуя в духоте отвратительную какофонию звуков. Остывающую прохладу стеклянных стенок девушка прижала ко лбу. Приоткрыла губы, чтобы застрявший в горле выдох, наконец-то, вырвался. – Боб, уходи! – крик хриплым выдался, не смогли его громче сделать проспиртованные голосовые связки. Громче и не хотелось, вибрация на столе продолжалась, перебиралась внутрь черепной коробки. – Я позвоню тебе вечером. Но не сегодняшнего дня. Эту мысль Елена ощутила чётко, увидела её перед внутренним взором мигающими синими буквами. Ей так уведомления об опасности приходили, синим, красный слишком приелся в общепринятых знаках. Синий был её, голос же принадлежал кому-то другому. Елена прокашлялась напрасно, горло засаднило. От собственного унижения, потому что, сколько бы она от себя его выгнать не старалась, он всё равно терпеливо дожидался за дверью. Жалел, как всех несчастных гражданских на миссии. Елена схватила со стола телефон, наугад ткнула пальцем в последний из списка вызовов, поморщилась от громких гудков. И не услышала, чтобы у того, кто был настолько рядом, одна дверь и несколько шагов до неминуемой встречи, заиграл рингтон. – Елена! – не тот голос ответил на звонок, но достаточно родной, чтобы девушка не осмелилась обрывать вызов. Она покачала головой, прижала телефон к щеке плечом, и выдавила на лице дежурную улыбку. Ещё бы говорили чуточку тише. – Елена! Это твой папа, ты слышишь меня? С тобой всё в порядке? – Конечно слышу, я же сама позвонила. – буркнула не со злости, по привычке и в шутку, ведь собеседник не мог обидеться. Он с ней общался по телефону почти точно так же. – И не кричи так, голова болит. – Ты трубки не брала, а я, кстати, только спросить хотел. Тебе доставили новые хлопья? Я сказал Валентине, чтобы тебя обязательно посередине поставили. Они хотели Часового, но где он и где моя девочка? – да оба рядом, только не видят друг друга за толщиной стен многоквартирного дома. Девушка переборола подкосившее ноги желание снова сесть на стул. – Так что крутая упаковка получилась, тебе должна понравиться. За голосом отца на кухню пробрался новый звук, отвлек на себя всё рассеянное внимание, и Елена Алексею отвечала немного невпопад. Всё на дверь смотрела, вздрагивающую от прикладываемого с обратной стороны усилия. – Ага, я попозже посмотрю. – на деле во всей смешавшейся пятнистости дней нельзя было упомнить видела ли она нечто подобное. И как быстро разорвала в клочки, в комнате без зеркал найдя своё отражение на бумаге. – Ты когда к нам вернешься? – Алексей спросил обеспокоенно, а вокруг него стало меньше шума. Значит, отошел от остальных подальше, теперь мог он не проявлять излишней жизнерадостности. – Я знаю, ты девочка взрослая, но, Елена, я переживаю за тебя. – Знаю. – сухо. Елена не смогла из себя ничего, кроме этого одного слова, за раз выдавить. В месте, куда был прикован её замерший взгляд, всё прекратилось. Отступили, одну всё-таки оставили. – Я перезвоню тебе попозже, ладно? Дело появилось. Ответа она не услышала, один лишь сигнал оборванного звонка. Зато запасной ключ от квартиры царапнул изнутри замочную скважину. Она никому не рассказывала, где его прячет. Она и не прятала его больше, потому что потеряла с гремящей общей связки и так и не смогла найти. Но вот он царапался, закрытое открывал уверенно, ещё не обточенный бесконечностью проворотов. Если войдут внутрь, девушка заберёт этот ключ себе обратно и никогда не отдаст заново. Её личная свобода не стоила и доллара за дубликат. – Уходи, Боб! – в том, что за дверью был именно он, Елена не сомневалась. Никто другой не решился бы вторгнуться в её печаль так нагло, с предварительными звонками и стоическим терпением. – Хочешь сказать что-то важное, оставь на двери записку. Я прочитаю. Завтра. Ей одиночества этого и не хотелось явственно, но она успешно находила его для себя за занавешенными окнами. Как само собой разумеющееся, топила минуты в янтаре дешевого виски и в печали аж до самого края. Могла себе такое позволить, действительно не маленькая уже. У маленьких девочек кровь чужая с запястий при каждом движении не капает. Значит, уже достаточно натворила, какое-то грешное право точно обрела. Вести себя как последняя скотина. Елена горестно покачала головой, размяла затёкшую после недолго телефонного разговора шею. Только что-то неумолимо клонило голову вниз, тянуло невидимо и сильно. Её собственные грехи, преумноженные в сокрытых последствиях. А их было предостаточно, чтобы почувствовалась тяжесть. Все не выхлебать, сколько ни пытайся. И не зализать, шрамами останутся. Всё равно девушка от них за стенами спряталась. Тут спокойнее, тут тихо, когда она захочет. Громко, когда она закричит. Тут бьется стекло под её руками. Бьётся сердце в её груди неправильно часто, чтобы замереть потом на промятом матрасе не новой кровати. Тут нет никого, кто мог бы напомнить Елене о каждом убитом человеке. Открывшаяся в замке дверь не поддалась напору, после того как ключ был вынут, запрятан в глубоком кармане широких штанов. Елена косо взглянула на эту никчемную попытку подобраться к себе. Горло привычно обжог горький глоток, девушка снова хмыкнула. Приоткрыв морозильник, наклонилась ему навстречу, и холод приветствием обдал её по горячему лицу. Искренняя улыбка растянула губы, Елена не поверила ей, пока не ощутила, как непривычно заныли щеки. Поддалась немного вперед, холода стало больше, необходимо много для успокоения. На двери её квартиры были щеколды. Всего парочка, но именно они мешали любому обладателю её потерянного ключа войти в квартиру при её присутствии. Так по-русски выглядели эти щеколды, что рассмеяться захотелось. И засмеялась бы, не звонко, приглушенно, потому что после смеха Елену который день подряд пробирало на слезы. Начинала смеяться случайно, с короткого смешка, после уже не могла остановиться. Когда смех звучал чисто и громко, она начинала плакать. Глаза Елены, красные от пролитых с утра слёз, уставились вглубь морозильника. Она забралась рукой в колючую его внутренность. Отодвинула перемороженные упаковки субпродуктов, твердые комки ненастоящего снега, который появлялся, если не следить за холодильником. По ту сторону двери смиренно молчали, продолжая дергать за ручку, точно девушка передумает, подойдет и откроет широко. Если так открыть, она могла бы сразу броситься в объятия, зашептать пресловутое «прости» на каждое в попытке произнесенное слово. Она вычитала это в какой-то дешевой книжке, оказавшейся рядом с её местом в частном самолете «Мстителей» по пути в Атланту. Кто забыл и по какой причине вообще мог купить нечто подобное, Елена не вызнавала. Перелистывала страницы, загибала уголки вместо закладок, потом нашла в кармане скомканный чек, и уже он отмерял ею прочитанную бумажную толщину. Жизнь мало чем походила на тот написанный вымысел. И ей было скучно, а сон не шел. Елена предпочитала не пить перед миссией, после – сколько в её продырявленную душу вместится. Поэтому и читала тогда, уютно устроившись рядом с иллюминатором. Забравшись рукой в колючую внутренность морозильника, девушка улыбнулась ещё шире. Нащупала оставленный про запас пакет со льдом. Прямо о стенку им грохнула, разделяя на квадратные порционные кусочки. И почувствовала кончиками замерзших пальцев узнаваемое, настораживающее. Легкую перемену в воздухе от миллиардов перестраиваемых в сути молекул, применяемой неестественной силы. Сдвигаемое вибрацией мажущее движение по двери, через дверь. Неправильное течение всех ею сложенных обстоятельств, в которых на двери оказывались щеколды, терялся второй ключ, она сама себя с такой радостью теряла вне реальности и ото всех вокруг себя, но не от того, кто умел проходить сквозь стены. Елена покосилась на порядком потрепанный телефон, на экране отпечатками пальцев остались следы её прошлого недоговоренного разговора. Когда вот так к ней лезли, ей необходимым показалось позвонить кому-то. Ему самому, чтобы не делал этого. Тогда бы нетронутой осталась её тревога, её вспоротое прошлое, вываливающее внутренности свои на каждого, кто решит с Еленой познакомиться поближе. Боб не был просто знакомым, он был тысячей солнц вокруг её мира. А она любила окружавшую её непроглядную темноту. Щеколды одновременно повернулись, открывая закрытую дверь. В квартиру забрался запах сырости с лестничной клетки, шум спускающегося на нижние этажи лифта. Это было проникновение внутрь вымышленной защищенности её душного проспиртованного страха. Где страха больше не было, никакого совершенно. Елена его весь с алкоголем внутрь приняла, там глубоко запрятала, и он вдруг исчез, оставив после себя тенью напряжение. Елена прикусила бледную нижнюю губу, заставляя себя увести взгляд от входной двери, где сама по себе размеренно двигалась щеколда. Опустила плечи, только заново ссутулилась. Руку обжигал переставший быть дружелюбным холод. Его присутствие в шагах от себя загривком ощутила. Как покалывание уже иного холода, но прямо под кожей, потому что не смотря на все уверения в собственном бесстрашии, она именно этой встречи испугалась сильнее всего. Его короткого, застенчивого приветствия. – Привет. Опущенную в морозильник руку начало покалывать. Елена с удивлением взглянула на свои бледные, погруженные в морозную крошку, пальцы. Пошевелила ими, крепче стиснула пакет с разбитым льдом. Крадучись к ней, удивительно спокойно для неприглашенного гостя, раздавались шаги по её давно не мытому полу. В этом тоже было нечто пугающее, раз часто забившееся сердце ударами отдавало в горло. В том, как прозвучало его извинение. – Прости. Елена чертыхнулась, поморщилась, запоздало осознав, что продолжает держать руку в морозильнике. Потому что боль вместе со страхом отошла на задний план, а вместо них не осталось ничего. Кромешная пустота перегоревших эмоций. Не стесняясь в выражениях, девушка выругалась много громче. Какая ей была разница что именно он услышит, если её четкие просьбы об одиночестве он так нагло проигнорировал. Девушка вцепилась в пакет со льдом, точно он требовал к себе такого усилия, стукнула им о стенки морозильника, и что-то внутри холодильной установки гулко упало вниз. – Ты в порядке? – так запросто спросил, словно слова его были к месту, его возникшая темная тень на стене. Боб запустил руку в морозильник, его теплая кожа Елене показалась слишком горячей. – Подожди, я помогу тебе. Вот так. Но она разжала пальцы, позволив увести себя от этой самопридуманной пытки дальше. Выпал пакет со льдом, пошли трещины по замороженной воде вверх и горизонтально вправо до упора. Елена наблюдала за ними, этими разбитыми льдинками под целлофаном, удерживая их на ладони. Её руки покраснели от холода, пальцы слушались неохотно, и всё, что она могла ими сделать толкового это шевелить, пока не оттают. Девушка с презрением окинула взглядом ладонь, бросила пакет с раздробленным льдом на заваленную упаковками столешницу. Себя бросила следом, на старый стул, что под свалившимся весом жалобно скрипнул. Елена встряхнула рукой, боль от недавнего холода сконцентрировалась в кончиках пальцев, отказывалась отступать под натиском тепла. Пока его теплые руки не накрыли её заботливо, ласково, под собой спрятали. Боб наклонил голову, без разрешения взяв девушку за руку, поднес её ладонь к губам. И подул своим теплым дыханием на её замерзшие костяшки. Поджал губы, взглянул исподлобья с мольбой в виноватом взгляде. Елена покачала головой, а пальцы все же пошевелились послушно, когда она высвобождала руку из его ничего не значившей хватки. – Кожа немного покраснела, но я не думаю, что будет что-то серьезное. – его губы скривились в виноватой улыбке, в ней же растянулись, когда он попытался фразе своей придать бодрости. Боб запустил правую руку в отросшие вьющиеся волосы, поправил испорченную прическу. От него до сих пор пахло дорогим гелем для волос, а в некоторых прядях ещё сверкали золотистые блестки, хотя вряд ли он мог спокойно переносить их наличие в своей жизни. И ещё парфюм, резкий мужской одеколон, которым Валентина де Фонтейн обливала его с ног до головы как свою игрушку перед каждым важным мероприятием. Настоящий Боб пах иначе, человеком и трагедией, редкими нотами сладкого исцеления по утрам и в тяжелый вечер. На самом деле, Елена радовалась, что сейчас он ею чувствовался как Часовой. Часовому она все свои секреты доверить не могла. Жаркий вечер липкостью плыл по квартире, затекал в углы и трещины. Весь впечатывался темными следами испарины в израненные стены, в пружинистый матрас с наспех наброшенной простыней. За плотными шторами окна покачнулось с линии горизонта оранжевое солнце. Елена почувствовала его движение, незаметное ранее, теперь ставшее неожиданно отчетливым. Потому что солнце и солнца, сколько бы их ни было в постижимом мире, оказались на её кухне. Смотрели исподлобья внимательно, различали новые синяки на бедрах и тот ужасный след на запястье, оставшийся после неудачно разбитой бутылки. Девушка пожалела, что не накинула на себя ничего, что могло бы скрыть следы её тела от взгляда. От теплого воздуха его дыхания, подкрепляемого общей теплотой ещё не успевшего остыть города. На лестничной клетке кто-то хлопнул входной дверью, но не брякнули обделенные вниманием щеколды, потому что там их не было. Только у Елены дома, и они оказались бесполезными против такого сильного рвения. Против тепла, которое проникало в её загорелую кожу, словно бы до жемчужной белизны срощенных костей. Даже глубже, в мышцы и в кровь, туда, где девушка не могла добраться. Смыть это ощущение с себя не получалось, она перестала стараться после нескольких не увенчавшихся успехом попыток. Всё все равно внутри оставалось. В ней самой, в растекшейся по венам смрадной грязи подкрепленных убеждениями грехов. Елена поморщилась под проницательным взглядом, мотнула головой в сторону. Но что-то в ней, уязвлено-гордое воспротивилось, стало больше. Прогнало с кожи липкость вечера, её собственных неудач, раз за разом вспрыснутых в пересохшее горло. Девушка выпрямила плечи, на стуле устроилась удобнее и напустила на себя вид отрешенной беспечности. Только пальцы, прежде там крепко сразу хватавшие бутылку, помедлили. Пить перехотелось, захотелось тотчас сильнее, когда Боб к ней потянулся для помощи. Когда его несуществующее движение вибрацией прошлось по стеклу, чтобы забрать у Елены то, в чем она могла найти своё последнее пристанище. – Даже не трогай. – прочеканила девушка, сверкнув суровым взглядом покрасневших глаз. Щеки заполыхали, она их вытерла прохладной после морозилки ладонью. Злость колыхнулась внутри трепещущей груди, добротно разрослась после первого глотка. – Елена. – она не сдержалась, не смогла сдержаться от проникающей в сознание мягкости его тона. От того, насколько сильно ей хотелось его услышать раньше, когда в Башне один за другим меркли без электричества этажи. Закатила глаза, цокнув языком. – Не злись на меня. Но перестань, ты же выше этого. Выше чего? Его славы, которая обрушилась как снег на голову, как груды камней прямо на позвоночник так неожиданно, точно никогда не было ни Мрака, ни Темной стороны. Боб не избавился от своей темноты, но его ускоренными темпами научили её контролировать, потому что миру нужен был герой. И они забрали его от Елены. Мягкого и скромного парня, приносившего ей плед в плавно скользившем по небу самолете. Желавшим ей доброй ночи каждый раз, когда девушка засыпала в своей кровати, успокоенная осознанием его присутствия рядом. Человека, который, полыхая от смущения, поцеловал её под проливным дождем на пустой парковке супермаркета. – Я не просила тебя приходить. – её голос замерз от мрачности тех слов, которые она готовилась произнести. Слов, возникавших ядом на её языке по мере опустошения бутылки с виски. Девушка отвернулась к окну, тронула пальцами шторы, пуская на стол золотистые лучи закатного солнца. Не справилась с желанием подставить под них пальцы, провести по светлой линии между брошенных пустых упаковок. – Знаю. – одно это слово уверенно повисло в воздухе, замерло в солнечном свете, и Елена собственными словами подавилась. Боб говорил без сомнения, без раскаяния за нарушенные границы личного позора. С мягкой, непрошенной нежностью в голосе. – Я уже попросил прощения. Боб улыбнулся, наклонив голову набок, и нечто в его лице заставило сердце Елены пропустить удар. С чужим запахом, чужой славой и усталостью, на её скромной маленькой кухне по-прежнему сидел её Боб. Только вот она явственно чувствовала эту перемену, необходимость в скором лишении, и продолжила пить под безнадежностью ласкового взгляда. – Нет, не так, Боб. – Елена громко оставила бутылку в сторону, повернувшись на собеседника так, чтобы он видел всё её недовольство целиком. Эту бледнеющую кожу и решимость поджатых губ. – Я просила тебя не приходить. А ты проигнорировал мои просьбы ради чего? – Ради того, чтобы увидеть тебя. – вот так, разом и честно, а душа по шву пошла и кровоточить начала. Девушка от неожиданности признания приоткрыла рот, ладонь опустила туда, где стало так больно. – И помочь тебе справиться с тем, что тебя побеспокоило. А он устал, говорил тихо, и в тишине этой слышалась его измотанность. Новый образ поверх старого прошлого клеился немногим лучше, чем у самой Елены. Смотрелся чудаковато, инородно, но компания успешно эксплуатировала его, возя, точно вещь, на мероприятия. Боб со специально подготовленной командой шестёрок покинул город в воскресенье днём, оставил свежие цветы в им же купленной вазе, наспех нацарапанную записку, придавленную его собственным ароматом. Тем, который девушка больше не чувствовала. Рядом с ней, изнеможденный в ожидании и поисках, сидел другой Боб. Который устал применять силу, отгораживаясь от неё раз за разом, пресекая попытки гнетущего саморазрушения. Елена же его продолжала за эту черту толкать снова и снова. Дурацкие щеколды на её входной двери. Девушка смутилась под источающим спокойствие взглядом, растерла пятнышко света на столе, но то никуда не делось. Тогда она задернула шторы, отрезав от себя мерное течение жизни в мире за пределами её квартиры. Посмотрела на сильные руки, разрывающие бумажную салфетку на клочки. Ей стоило извиниться, ей бы прощения нормального попросить с прикосновением, со взглядом уже другим, таким, каким Боб его заслуживал в полной мере своей участливости. Одарить его нужно было запоздалой улыбкой, прикоснуться губами к губам, чтобы тяжесть прошедших порознь дней спала. Елена не умела ничего из этого делать, потому подсобралась вся. Ощетинилась. Не дала к себе прикоснуться, когда делала нарочито больной глоток, чтобы Боб наглядно увидел, насколько же ей всё равно. Как хорошо она без него справляется. Дешевое виски пролился в разодранную плачем глотку и ниже. До самого естества проспиртованной неправильной теплотой добрался. И что-то там, внутри, хрустко надломилось. Точно треснуло, Елена округлила глаза, почувствовав, как оно там падает. Как по шву пошло в грубости её надломленного голоса. Девушка скользнула по Бобу напуганной холодностью взгляда. Отпила еще, не в силах самостоятельно успокоиться. Влажные свои губы вытерла тыльной стороной ладони, как часто делал отец. – И эта твоя помощь мне тоже не сдалась. – натурально словами укусила, чтобы больно ему стало за всей его доброжелательностью. Иначе он никогда не перестанет иметь с ней дело, а Елене именно это правильным показалось. Перестать тащить Боба следом за собой на дно, где ничего хорошего, кроме её выпивки и его излеченного пристрастия к наркотикам появиться не могло. Никакого счастья, темнота в объятиях зависимостей до конца её покрытых морщинами бесплодных дней. – Я знаю. – заскрежетала заезженная пластинка на повторе. Боб опустил натруженные плечи, без раздражения в отсутствующем гостеприимстве присел на краешек деревянного табурета. Второго нормального стула у Елены во всем доме не было. Она их упорно ломала в приступах ярости, пока не сдалась и не перестала покупать новые. Незримая черта, через которую она перешагивала от раза к разу, приближала её к той самой, некогда высмеянной, единственной вилке на кухне. Парень уперся ногой в шероховатый от сора пол, стараясь удержать шаткое равновесие. Не пожаловался, не попробовал применить собственной силы, чтобы поза стала удобнее. Принял негостеприимство Беловых как нечто должное. – Ну и если ты всё знаешь, что ж ты тогда приперся? – спросила Елена, только чтобы ещё раз отвернуться. Лицо её, пристыженно красными пятнами покрывшееся, с такой позиции Бобу было не видно. – Или надеялся что-то новое услышать? Я попросила оставить меня в покое ненадолго. Это так сложно? – Я пришел за этим. – соскочила иголка с полосы пластины, новую песню нашла, а та тоже с повтором оказалась, не такая приевшаяся, но знакомая. И именно её Елена не уставала слушать. Мягкая, сладкая в чуть растянутых слогах. Безопасная, как собственный настоящий дом без единой щеколды на входной двери. Девушка вскинула руку, готовая протестом ответить на все следующие слова, точно в ней осталось какое-то желание так делать. Не сделала ничего. Потому что она почувствовала на себе его трепетное уверенное прикосновение. Защищающее её от того мрака, в котором Елена с каждым новым приступом позволяла себе тонуть все глубже, нарочито выпускала из легких воздух, чтобы не подняться уже на будничную поверхность. И он ещё ни разу не позволил этому произойти до конца. Не на миссиях, не в Башне, не в её квартире среди пустых и разбитых бутылок с криво наклеенными наклейками бракованных этикеток. Никогда, если он останется существовать на этом свете. С протяжным выдохом облегчения, Боб ласково уткнулся носом в плавный изгиб её шеи, поправил рукав разношенной футболки, прикрывая кожу. Опустил подбородок на плечо, поцеловав мимолетно, так легко, что Елена не сумела сориентироваться. Лишь щекотливость его ментолового дыхания чувствовалась. И пробивающийся сквозь толщу одеколона выученный запах его истины. Свежий от первых, озоном пропитанных капель, случайного дождика над округом. Горький от растворимого кофе в бумажном стаканчике, который парень покупал каждый раз во время их прогулок. Отдельно кофе, отдельно стаканчик и бесплатные всплески горячей воды, потому что этот простой рутинный ритуал его успокаивал. Сейчас он успокаивал Елену иначе, поправил ей белые пряди от висков назад, заправил за уши. Чтобы девушка вмиг перестала чувствовать всё, кроме единственного, такого нежного-нежного касания губами её чувствительной кожи. Руками, Боб обнял Елену поперёк живота, заслонил от темноты зашторенных окон, от пролитой на пол горькой сырости собой, потому что только так она могла на мгновение расслабиться. Он попросил её об этом шепотом, повторенными до мурашек словами на ухо. Чуть повернулся, губами дотрагиваясь до горячей щеки с румянцем, только Елена в этот момент сама повернулась нечаянно. И его губы нашли её в кромешной темноте, прижались осторожно, опасливо, чтобы саму так быстро не напугать. Он поцеловал её до девичьего трепета, как в её непрошедшей толком юности, и закрыл глаза. Поцелуй до вдоха единственного, сбившегося, отчего-то хрипло-надломленного в полутоне. Девушка обхватила ладони Боба, не позволяя отступить от себя, и только в районе её сердца неправильным ритмом билась непрошедшая тревога. – Расскажи мне, что тебя так сильно расстроило? – попросил Боб, губами скользнув ниже, очертив короткими, едва ли не целомудренными, поцелуями напряженную линию челюсти. – Пожалуйста. Его руки были её извечной защитой, и парень слегка покачнул Елену в объятиях, точно ребенка в колыбели. Защищая её от коварного, кровопролитного прошлого, и от будущего, которая девушка разглядеть не могла под пеленой непредвиденных обстоятельств. Он прятал её от неопределенного настоящего, где она всё грехи свои волочила следом за собой. И не делилась ими, хотя Боб так отчаянно просил об этом. О кусочке из её жизни, который больше всего причинял боли, потому что и сам он был такими осколками наполнен до макушки. Разбрасывал их по дороге за ненадобностью, оступался и они попадали в его тело заново. Так каждый раз, но он умел чувствовать те моменты недолго освобождения. Елена такому пока что ещё не научилась. Она складывала свою боль по полочкам, сортировала по цветам и датам на вымышленных корешках, точно у книг. Всегда в равносильной порции, чтобы не задохнуться в неподходящее время. Иногда её полки не выдерживали, Боб видел это в её старательной попытке сохранить всё как есть, но его зрение было лучше. Трещинки в улыбке расходящиеся замечал сразу, целовал, а под поцелуями кожа смягчалась и заживала быстрее. Когда он был рядом, провожал за руку её, заплаканную Елену, до комнаты и выключал свет. В этот раз он не успел на достаточно долгий срок, когда пришел вокруг было пусто и светло. Не было её синего в разводе от стершейся подводки на полотенце, её кружки, небрежно оставленной в раковине. Её сообщения на его телефоне, один её запасной ключ, когда-то заброшенный между подушек дивана, остался милостивой подсказкой. – Как прошло то мероприятие? Это был ужин или что-то типа того? – Елена шмыгнула носом, взглядом скользнула по заманчиво пустеющей бутылке на столе, но не дернулась в её сторону. Не захотела вот так сразу при нем, когда его тепло было всем, в чем она так нуждалась этими холодными днями. – Надушили тебя знатно, хоть проветривай. Честное слово, я задохнусь скоро. По комнате вторя её словам поднялся теплый вечерний ветер с той ноткой прохлады скорого недолгого дождя. Елена удивленно вскинула брови, покосившись на улыбающегося парня с недоумением. Боб лишь пожал плечами, прижался губами к щеке ещё раз и коротко кивнул на окно. Занавески развевались под дуновением проникающего в комнату воздуха, отодвигались степенно в стороны, впуская закат во всем его охровом величии. И ветер проникал отнюдь не из одного окна, из её укрытой мраком спальни он был слабее, разносил неприятный запах затишья. – Скоро выветрится. Я не успел принять душ, прости. – когда он извинялся, даже если это было так часто, слышалась искренность. Неподдельное в чувствах желание угодить, ведь парень знал, как все вокруг не любят его одеколон, и как сильно его не любит Елена. – И да, это был ужин. – Понравилось? – её интерес почти настоящий, только он не задел потухших глаз. Хотя девушка пыталась улыбнуться, на щечках не появилось ямочек. Точно внутри неё что-то погасло, пускало слабые искры и не разгоралось достаточно, чтобы задеть светом все остальное. Боб покачал головой, погладил Елену по отросшим волосам, прижался губами к макушке и свой отрицательный ответ повторил ещё раз. Руки двинулись выше, приобняли за плечи, начали плавно покачивать из стороны в сторону. Солнечный свет проник сквозь открытые шторы, в его лучах кожа Елены с легким оттенком загара начала золотиться. Боб с трепетом взял девушку за ладонь, поцеловал выпирающие костяшки, но не переплел пальцы. Задержал их в невесомом прикосновении, в теплоте на некоем расстоянии. Вывел руки вперед, для того чтобы она увидела, насколько они схожи в закате. Его золото и её позолота в исчезающем сумраке. – Без тебя мне ничего не нравится. – парень нахмурился, когда Елена убрала руку, так и не рассмотрев всего, что он хотел ей показать. Подхватил её длинными пальцами за подбородок, целуя в нежную кожу горла. – Даже если ради этого снимают особняк. – Попроси Валентину, чтобы в следующий раз позвала меня. Посадит где-нибудь в углу, чтобы не мешалась. – теперь она улыбалась невесело, и последние искорки, еще теплившиеся в её взгляде, исчезли окончательно. Девушка поддалась вперед, будто отодвинутся хотела, в последнем сантиметре передумала. – Впрочем, никакой разницы, я потеряюсь на твоем фоне, даже если буду лежать там на столе. – Не говори так про себя. – твердо попросил Боб, сильнее сжав Елену в своих объятиях. Он услышал это плохо скрываемое сомнение в её голосе, беспричинную неуверенность в себе, когда её кожа продолжала отдавать золотым отливом в закате. – А что не так, если это всё правда? – буркнула Елена, отворачиваясь от очередного поцелуя, словно он ей осточертел. И прикосновения эти, к которым она до этого сама охотно ластилась. Не сейчас, девушка подхватила со стола потеплевшую бутылку, смочила алкоголем губы. – Ладно, проехали. Как там всё было? Типа, репортеры, пресса? Нам ждать твоих фотографий из неба? – Елена, как все было тут, когда я уехал? – ему больше не хотелось слышать эти явные попытки увильнуть от темы, даже если девушка и была готова узнать о времени его отсутствия. Нет, раз она вся в объятиях сжалась, напряглась и отчаянно покачала головой. – Ты не расскажешь мне, что случилось? – О, нет, это так глупо. – запротестовала Елена, изворачиваясь в объятиях. Между тел прошелся неприятный холодок расставания, она его ощутила нетерпимо ледяным. Под изнеможденными объятиями Боба саму себя почувствовала грязной. – Даже говорить не хочу. В несвежей одежде, с непричесанными волосами, которых парень касался пальцами, гладил и ничего не говорил, Елене захотелось утопить себя в ванной. Включить воду, набрать до края, а потом погрузится внутрь, и та пролилась бы на пол. Тереть кожу старой жесткой мочалкой до красноты, разодрать те немногие из недавних царапин и в акварельных разводах на плитке найти себе новый смысл. Бобу же найти кого-то совершенно нового, не похожего на неё даже из далека. Так много алкоголя было в ней и вокруг неё, что парень не мог не чувствовать этого дешевого запаха некачественного виски. Может из-за этого окна и открыл, не ради неё, из-за нее. Елена скривила лицо, зажмурившись, а к горлу подкатило непрошенное рыдание. – Отпусти меня. – Елена поддалась в странном объятии вперед резче, только всё равно не выпустили, притянули к себе обратно, где его резкий от одеколона запах мешался с её неудачей в неравной пропорции. – Отпусти, Боб. В этом искореженном дуэте она всегда была самой сильной, самой стойкой, была той, кто решал проблемы до их возникновения, чтобы Боба они не тронули. А потом его сделали сильнее, тверже, куда лучше, чем она старалась. И она всё равно осталась собой, даже когда Боб научился контролировать свои силы, когда он мог швырнуть её через всю комнату, подняв как щенка за шкирку. Её непоколебимость была идеальной константой среди всех переменных. Теперь это рушилось у неё на глазах, заменялось статьями в журналах и широкими билбордами на площади. Выстроенное шаткое уравнение не приводило к решению, а Елена не любила математику и не понимала толком, что же ей делать. Рваться на свободу, его свободу от неё как можно дальше, пока Боб не заметил, как она рвет себя на куски изнутри. Как эта трещина зигзагом идет по ней эпизод за эпизодом до погибели. Он уже обнаружил достаточно припасенных бутылок за изголовьем кровати, чтобы усомниться в её воле. – Ты сегодня будешь пропускать мимо ушей все мои просьбы или что? – оскалилась девушка, наклонилась вперед так сильно, что, если бы не держали, она давно бы встретилась раскрасневшимся от волнения лицом с полом. С тем самым местом, где она проснулась вчера утром от головной боли. Уснула, пока пила, свалилась со стула, бутылка в руке разбилась на калейдоскоп одинаково некрасивых осколков. Задела её пальцы, но Елена не обратила внимания, уютнее устроившись на твердой заслуженной поверхности. Это было её искуплением перед самой собой, осознанием, что вот он – низ, а она ещё ниже, раз позволяет себе такое. Девушка слепо уставилась на пол, переставший хранить память о её ночной неудаче, и повела напряженной челюстью. – Ты действительно этого хочешь? – Боб выровнял их положение, прежде чем отстраниться. Поймал её запуганный взгляд увеличенными зрачками. Мягкими пальцами накрыл щеку, провел костяшками по скуле. Залатал очередную трещину прикосновением. – Мне уйти, Елена? Он не старался сделать свой голос равнодушным, позволял себе звучать истиной. Усталостью и страхом, заботой и той особенной нежностью, которая не позволяла Елене распасться на куски все это время. Губы Боба тронула печальная улыбка, когда он погладил девушку по предплечью, найдя верный ответ в её молчании. – Нет. – всхлипнула Елена, его руками удерживаемая от собственного падения в бездну, к нему же кинулась сильнее. Вжалась, кожа к коже, через одежду столько не почувствовать, но ей было достаточно. Она бросилась в объятия, как к первобытному огню. К спасению души. К солнцу, даже если оно должно было обжечь её однажды. Даже если её собственных грехов должно было с лихвой хватить, чтобы погасить его сияние. Елена не могла перестать пятнать Боба собой. Не понимая этого, не ощущая всей той проникающей под кожу черноты, Боб улыбнулся. Прижал девушку к себе крепче, закрывая о тех, кто, появившись в мраке её мыслей, посмел бы её тронуть. Невзначай помог разжать пальцы, выпустить бутылку и без усилия отодвинул ту к другой стороне стола. Его руки огладили силуэт Елены, накрыли лопатки тем необходимым доверительным теплом настоящих объятий, пока она восстанавливала дыхание. Боб надавил чуть сильнее на затекшие мышцы, осторожно размял осунувшиеся плечи, вызвав для себя предназначенное довольное урчание. Тихий случайно вырвавшийся стон с раскрасневшихся приоткрытых губ. Елена дернулась, посмотрела удивленно, с сомнением, расплескавшимся в темнеющих радужках, прямо Бобу в глаза. Точно он сделал что-то немыслимое, и это было именно так, потому что никогда ранее никто от девушки подобных звуков не слышал. Нашла ответом его ошарашенное замешательство. Боб пожал плечами, поворачивая девушку обратно, чтобы продолжить разминать её плечи. Его собственные пальцы пахли свежим душистым мылом, жирным нежным кремом, относящейся к той же баснословно дорогой коллекции, что и его одеколон. С неумолимым рвением, парень продолжил изучать напряженность плеч. Заново нашел то место, которое нуждалось и жаждало этого настойчивого прикосновения. Аккуратно наклонил девушке шею вперед, а что-то в мышцах хрустнуло, и Елена засмеялась. Старые трещины в её теле откликом завибрировали, зазвенели, как сложный стекольный узор на ветру. Пустили кругом вокруг себя десяток и сотню линий, а те затягивались в косом изломе, раскаленные докрасна. На живую. Елена умолкла, почувствовав это, осыпающееся под надежным мужским прикосновением. Нечто, что ломалось внутри неё самой снова, только под целительной заботой выстраивалось неправильным образом от её поведения. Словно недостойна она была ни смеха, ни счастья. И его не была достойна. Десяток миссий бок о бок, тело к телу на раскладном кресле в одинокой гостиной, единственный выдох на двоих. Девушка хмуро смотрела на Боба, не понимавшего причины её изменившегося настроения, шептавшего извинения за то, что он мог что-то в ней нечаянно задеть. Сердце, которое остановилось под натиском его чувств. Он же всё равно на голову её по чистоте душевной выше был, по самому наличию души обходил. Ей до него не тянуться, сколько ни укладывай его голову на колени вечером. Не заверяй, что обязательно вернется со страшной миссии, чтобы не переживал. Последнее время, это именно Боб произносил слова подобные, о необходимости спокойствия. Он ведь со всем справиться, его сделали таким в лаборатории, в безопасных стенах специально отстроенных тренировочных залов. И его руки всё ещё оставались чистыми, в отличие от её кровавых запястий. – Елена? – Боб спросил обеспокоенно, перестав массировать её плечи. Наклонился вперед, коротким поцелуем в щеку вырвал из мерного течения удушающих мыслей, поцеловал краешек побледневших губ. – Эй, возвращайся. Прикусив нижнюю губу, чуть влажную после поцелуя, Елена оборвала в себе тот короткий, случайно всколыхнувшийся смех. В объятиях поддалась вперед, против воли вопившего об обратном споенного виски рассудка. Она не вырвалась, осталась под защитой, ведь иного бы ей не позволили. – Да, вот так. – воздух в комнате менялся, выветривая душащий запах одеколона, меняя его придорожной пылью и странным в самой сути уютом. Здесь ничего уютного не было, среди ничем неприкрытых стен, только именно так девушка себя чувствовала. – Всё будет в порядке, вот увидишь. И Елена, честно, его словам пыталась поверить, жаль внутри головы назойливыми иглами под самое темечко впивались другие. О никчемности, незаслуженности, о сотнях голосов где-то за пределами её видимости, которые унижали каждый шаг её, находили в нем недостатки, лезли грязными руками в её похороненную память. Под слой земли ниже. Девушка дернулась, словно мысль иллюзорная ей настоящую боль причинила. Повернула немного голову, не прекратив покачиваться в умиротворяющих объятиях. А в них так тошно стало, так чертовски неправильно, потому что взгляд её с надеждой выцепил из золотистого заката недопитый янтарь в бутылке. Елена наклонилась, почти что перегнулась через стол, и это желанное прикосновение к прошедшей прохладе сделало её спокойнее. Она обхватила вздрогнувшими пальцами стеклянное горлышко бутыли. На дне мутным осадком плескалось низкосортное море разочарования. В себе самой в первую очередь. Потом уже в мире, это видно было по скомковавшимся темным хлопьям в алкоголь попавшей закуски. Потом уже в человеческой жестокости, проникающей через все возможные прорехи сразу в горький вкус. Разочарование во всем, что приходило в воспаленный ум. Пила жадно, грязно и, наверняка, со стороны отвратительно, но только так Елене удавалось заглушить это терзавшее изнутри чувство никчемности. Она прикрыла глаза, когда с уголков рта потек потеплевший алкоголь, облизнула губы, прежде чем жалостливо склонить голову. Перед глазами и мир, и вечер, и золотистое солнце через открытые шторы поплыло. Стало неразличимым, мутным и водянистым, неприятным для взора. Девушка попросила закрыть шторы, выкрикнула куда-то вперед, пустому столу и бутылке, которую к груди прижимала, точно в ней могло найтись что-то большее, чем простой дешевый яд. Неожиданно умолкла, когда длинные пальцы на её щеке растерли мокрую дорожку. Выпрямилась, сглотнула горькую слюну, насквозь пропитанную виски, и, от бутылки отняв лишь палец, дотронулась до нижних век. Плакала, при человеке, слезы которого сама вытирала долгими ночами где-то в минувшем прошлом. Задохнувшись недовольным возгласом, девушка смела со стола опустевшие упаковки из-под снеков. Кинулась вперед, на пугающе твердое всем телом, потому что там, в этой отрезвляющей на мгновение боли она могла быть собой. Задержали в изломе, поймали за плечи, притянули к широкой часто вздымающейся груди. С грустной усмешкой обескровленных губ, Елена покачала головой. Протерла влажный от пота лоб ладонью, с зашторенными окнами в комнате стало катастрофически мало воздуха. Весь проникающий ветер прятался в занавесках, терялся там же, а ей так сильно хотелось, чтобы он охладил ей кожу хотя бы немного. Потому что это было невыносимо, сидеть вот так, рядом с Бобом, который не понимал, что именно происходит, и не иметь возможности найти ответа. Елена не знала, что конкретно с ней не так, не могла в себе обнаружить ту первую трещину, от которой в стороны разошлись остальные. Её мокрый взгляд нащупал в темноте объемную спортивную сумку с вышитыми на ней отцовскими инициалами, один наспех собранный рюкзак. Бумажный пакет с тайской едой, который был любовно повешен на дверную ручку. Баки приходил вчера, потоптался у двери, написал ей два или одно сообщение, и оставил это маленькое подношение её жалости. Она даже не взглянула, что там внутри. Просто сложила в кучу к остальным вещам, которые не распаковывала. Девушка незаметно наклонила голову к плечу, потянула носом запах своей горячей кожи, пока не осознала, что именно в этой одежде она появилась в квартире в понедельник. От этого пить до беспамятства захотелось сильнее, Елена не воспротивилась накатившему желанию. – Эй. – его рука обхватила её пальцы поверх стремительно пустеющей бутылки. Мягко отвела от лица в сторону, а Елена попыталась последний глоток сделать. После не ощутила ничего, кроме попавшей на губы теплой капли виски. – Не стоит. – Но я хочу выпить. Или мне что, нельзя? – запротивилась девушка, повысив охрипший голос. Из-за уязвленной гордости себя так повела, посмотрела разгневанно. И противно ведь было, а ей через саму себя сколько ни страдай, толком не переступить. – Не нашлось, что ответить? Вот она и злилась постоянно от той несправедливости, которую никогда невозможно было целиком понять. Злилась, пила и пряталась в темноте зашторенного солнца. В пустой грязной квартире, где кроме неё один бокал был и щеколды на входной двери. Крайне сомнительный пример для подражания, чтобы печатать его крупным планом на новой упаковке хлопьев для завтрака. Эта мысль Елене показалась приятнее предыдущих, душещипательнее, достаточно болезненной в привкусе. Она потянулась к ней пальцами, обхватила губами нагретое собственным дыханием горлышко бутылки и отхлебнула. Сполна, в глотку лилось огненное пламя, а она заново не могла остановиться, пока щеки румянцем жечь не начало. – Хватит, Елена. – он остановил от саморазрушительной трапезы одним, воздух всколыхнувшим, движением. Боб забрал изрядно полегчавшую бутылку из несопротивляющихся рук, по столу отодвинул в сторону. – Поговори со мной, я обещаю, станет легче. – Неа. – зачастую, девушка сама удивлялась откуда в ней столько бронебойного упрямства. Излишне много, всегда так невовремя оно проявлялось. И не исчезало, она не знала, как обуздать его в себе. – Мне нужно напиться, и это не обсуждается. А тебе вернуться в Башню и сказать остальным, что я приду… Елена поморщила нос, когда взгляд вместо календаря задел пустоту на стене, на полу изодранные бумажные обрывки с неровными краями её ненависти. Недавно содрала, разорвала на клочки и не удосужилась убрать в мусорный пакет. Время вокруг текло слишком быстро, чтобы она сумела себя в нем почувствовать сколько-то бы спокойно. На своём месте, рядом с ним. Дома. Девушка безразлично вернула взгляд на собеседника, спиной продолжая прижиматься к его груди, на пальцах высчитала необходимое количество дней. Так по-детски, она загибала палец, он округлял глаза, а потом она делала так ещё раз и ещё, потому что чего-то плохого в ней было слишком много, чтобы так быстро выветриться и исчезнуть. Елена уставилась на свой кулак, вид которого в количестве отведенных дней её устраивал вполне. – Дней через пять? – девушка выгнула бровь, примиряясь со вкусом вслух озвученного срока на языке. Горьком, шипучем от холодной газировки, опьяняюще-пугающем в раскрывающемся послевкусии. – Да, пять дней, где-то так, и я буду как стёклышко. – Господи Иисусе! Пять дней! – кончились спасительные объятия, отстранились, оборвались вовсе в одно запоздалое мгновение. Ни рядом, ни около не найти теперь было. Осталась лишь темнота под тусклой лампой, отпечатывавшаяся тенью. – И ты собираешься пить все пять дней? Нет, не говори, что да. – Да, именно так, Боб. – без капли вины в ответе, ведь вина вся эта давно на стеклянном донышке собралась, потеплела, испортилась. Девушка безразлично повела плечами, устроилась на стуле удобнее, и лишь коротко посмотрела на отдаляющегося обратно к табурету парня. – Можешь называть это моим заслуженным отпуском. Пять дней мои, потом вернусь. Дверь, если что… Елена круто наклонилась на стуле, не придав значения и видом не показав, как же сильно у неё закружилась голова, после всего за дни выпитого. Посмотрела в сгустившуюся темноту тесной прихожей, на отблеск металлических щеколд на двери. На них же указала пальцем, налепив на лицо одну из извечно веселых улыбок, ничего общего не имеющих с тем, что она на самом деле чувствовала. – Вон там. – она показала пальцем настойчивее, улыбнулась шире и, чтобы Боб точно серьезность её плохих намерений понял, опрокинула остатки алкоголя себе в рот. Больше, чем на один глоток, там оказалось. Она некрасиво поперхнулась, вытирая рот краем и без того запачканной футболки. – Вот же черт. – Почему ты отталкиваешь меня? – Боб осторожно накрыл ладонью её грубые пальцы, старательно оттирающие мокрое пятно с футболки, делающие его заметнее и шире, нервно трущие ткань, потому что не было в этом смысла, и Елена прекрасно это знала. Он согрел замерзшие без его тепла ладони поцелуем. – Что со мной не так? Всё так. Он был тьмой и солнцем в прекрасном смешении, искрами света в кромешной темноте, и теми самыми первыми звездами в январском небе, которое Елена отчего-то помнила счастливым воспоминанием детства. Благоговейным течением времени, что шло правильно капля по капле к не пугающей вечности. Новым днем, новыми силами, той самой надеждой, цепляясь за которую руками, Елена лишь сильнее ощущала, как обжигаются её пальцы. И отпускала. Отталкивала от себя дальше, чтобы он понял каково это жить в соответствии со своей душой. В гармонии к текущему времени, в которое Елена не вписывалась ни при одном раскладе. Девушка нахмурила брови, задумываясь над ответом. Никакое из подобранных слов не ложилось на язык отчетливой тяжестью, звучало ложью, недоговоренной правдой. У неё не было причины отталкивать Боба, которую он бы смог принять с хладнокровным достоинством. Елена покачала головой, лишая себя необходимости давать ответ, безразлично открыла следующую бутылку. Пусть, хотя бы так увидит какой у неё образ жизни. – Снова. – плеснулась истинная печаль в голосе, в глотке, который Боб успел перехватить. Он сделал это быстро, не дав девушке и секунды на осознание. Она удерживала в руках бутылку, из которой он пил её личное страдание. Кадык Боба изящно дернулся, пока парень забирал боль себе размеренными обжигающими глотками под самую кожу, в естество свое и туда, во тьму бесконечных зацикленных страданий, что тенью легла на стену. Не любящий выпивку, алкоголь после терапии не переносящий на дух, парень наступал на собственное горло тяжелым армейским ботинком с удивительно женским размером ноги. Пил ради Елены, не морщился от горечи третьесортного виски. А Елена смотрела удивленно, с грустью потухших глаз. Попробовала окликнуть, когда ему явно неприятно стало, не дался, её же повадками противиться начал. Девушка медленно начала отводить руку назад, но Боб схватил за горлышко бутылки самостоятельно. Под прилагаемым усилием оно треснуло, разошлось красивой белесой паутиной в стороны, и маленькие частицы наверняка опасно попали внутрь. Елена крикнула громче, потянулась отнять, но зашипела, когда Боб другой рукой перехватил её безуспешную попытку. Он никогда себя так с ней не вел, но что-то в её собственном поведении, в той безжизненности речи, с которой она обсуждала многодневный запой побудило его пойти на риски. Парень тяжело выдохнул, втянул носом того спершегося воздуха, той дорожной пыли, которая неумолимо проникала в квартиру. На Елену посмотрел искоса, тщеславно насладился её растерянным видом, чтобы продолжить пить снова. И девушка запоздало осознала то странное, что не смогло сразу пробиться через толщу её мыслей: бутылка не трескалась, хотя в ранах своих добралась до той самой раскалываемой грани. Потому что он удерживал её в мнимой целости своей силой, как и себя самого от неизбежного болезненного опьянения. Часового этому не учили, он сам догадался, приноровился, лишь бы ей меньше досталось. И чтобы царапин от стекла на руках не появилось, даже если руки Елены все были в маленьких порезах после многочисленных миссий. – Эй, герой, прекращай. Это моё. – не прозвучало и на долю так беззаботно и весело, как Елена себе в голове это представила. Разве что пара новых трещин на бутылке появилась, ровно там, где должны были оцарапаться его пальцы. Темный след от её помады статично оставался на бутылочном горлышке, лишь немного размазывался. Она не знала, зачем продолжала красить губы по утрам, рисовать эту глупую картинку стабильности на своём лице. Теперь же Елена с сожалением наблюдала, как губная помада не стиралась под настойчивостью чужих губ. Не чувствуя губительного огня, парень пил быстро, горьким опытом наученный. К опустошенной цели стремился быстрее ясности своего рассудка. Он не делал передышек, точно не нуждался в воздухе, точно те маленькие пузырьки, поднимающиеся в плавности его движения, заменяли ему дыхание. Боб боролся с правильным в его положении желанием зажмуриться. Морщился. Очаровательные морщинки собирались в уголках его глаз, пока напряженный взгляд скользил в загнанном пространстве между стен. Ему не было за что зацепиться, кроме разорванных календарных кусков, разбитых бутылок и девушки, которая покачивала головой в такт каждому из его глотков. Горько было, горло все же жгло дешевой янтарной жидкостью, которую Елена умеючи разбавляла водкой сразу в бутылке, после закрывала ненадежной пробкой до подходящего часа. Разве что душу жгло сильнее. У Елены, если она у неё где-то там под сорванным крестом в груди ещё осталась. – Всё, я поняла, ты у нас крутой. Можешь прекращать, Боб. Ну же, хватит. – девушка обеспокоенно обняла себя за плечи, покачнулась на шатком стуле, и весь неустойчивый мир покачнулся с ней следом. Беспокойство отрезвляло, то с каким рвением Боб пил виски же пугало не на шутку. – Боб! Он от оклика, по ушам, по стесненному пространству квартиры резанувшему спокойно замер. Выпрямился, повел плечами, которые и не затекли вовсе, медленно повернул голову, перехватив настороженный взгляд. И стал от него меньше, крохотным на этой дурацкой табуретке с бутылкой, что рассыпалась в его руках, не оставив на коже красных следов. Боб посмотрел на свои ладони, размеренно стряхнул оставшиеся осколки на пол, и в этом несложном действии точно опомнился. Стал шире и выше, гордо поднял извечно опущенный подбородок. Елена видела его таким только на, сохраняющих приятное тепло после недавней печати, огромных плакатах, заботливо принесенных в общую гостиную. Никогда не рядом, не так близко, что руку протяни, а он на неё и не взглянет. Это был не её Боб. Другой, сильный и уверенный в каждом своём действии, знающий как устранить и разрешить любые последствия своих выборов. Роберт Рейнольдс довольно улыбнулся, ласково взглянув на помрачневшую в недовольстве девушку. Без единого своего шевеления, водрузил на стол открытую пачку бумажных салфеток. Елена с подозрением покосилась на приоткрывшуюся молнию спортивной сумки, пождала губы, промолчав. А Боб достал одну салфетку, под затянувшимся, ни капли ему не мешавшем, молчанием сложил её пополам, к четверти, к твердому треугольному краешку, которым галантно вытер влажные губы. О своих влажных, горьких от пролитого в виски спирта губах Елена до этого мгновения даже не задумывалась. Теперь вытирала торопливо их, припухшие, нездорово розовеющие, прямо тыльной стороной ладони. – Не надо портить свою жизнь, Елена. Я прошу тебя только об этом. Выгони меня, если это тебе нужно, но не делай такого с собой. – раздраженных костяшек пальцев коснулось разительно теплое, до момента безоосознано необходимое. – Пожалуйста. Елена кивнула, переплетая пальцы с пальцами парня, чтобы он так, немного хотя бы, помог ей унять дрожь в руках. Боб благодарно улыбнулся, прикоснулся губами к её холодной коже у запястья, там, где в страхе пульсировала синяя венка. – Расскажи мне, что случилось в этот раз? – он заглянул ей прямо в глаза, и в нем заново увиделся Боб, который искал её взгляда долгими одинокими вечерами, мучаясь от неуверенности в себе. – Кто тебя обидел? Елена вымученно широко улыбнулась, отвела взгляд в сторону, где в закатном солнце разбитое тонкое стекло бутылки в калейдоскопе создавало золотые узоры. Покачала головой, не готовая произносить ответа, облизнула болезненно растертые губы. Остановилась, когда его мягкие пальцы ласково прижались к её щеке. Тогда и нашла в себе силы посмотреть в упор, без стеснения, без желанной пелены яда перед неправильно расширенными зрачками. В его невозможно добрые глаза. Глаза того самого Боба, который в мятой великоразмерной пижаме был прямиком из подпаленного прошлого. Который ещё не знал своих приобретенных сил, не уходил после в напуганное затворничество. Не обретал вместо себя кого-то иного, с резким одеколоном на ткани золотого супергеройского костюма. И не вынимал из промозглой земли её похороненных секретов, гробы которым Елена так упорно колотила сама. Сейчас это был Боб, его скромная улыбка, его, почти что ребяческая, привязанность. Нечто большее в манящем отблеске радужек. Ему же ей в голову залезть, там узлы мыслей распутать, нити связующие оборвать труда бы не составило. Елена ничего бы не почувствовала, не успела бы просто, с головой окунувшись в темный кошмар во мраке. Только он этого не торопился делать, не думал о подобном даже, только смотрел на неё внимательнее прежнего. Молчанием озадаченный, Боб осторожно поглаживал румянцем полыхающую щеку, большим пальцем же не сразу начав очерчивать контур покрасневших раздражением губ. – Ты же знаешь, что можешь доверять мне? – прошептал Боб, медленно приближаясь ближе. Чтобы самому не спугнуть, сполна насладиться её присутствием. Алкоголь в размеренности его спокойного дыхания действовал гипнотически. – Я всегда буду на твоей стороне, чего бы ты там не успела надумать. Всегда, Елена. – А если это плохая сторона, Боб? Почему ты не думаешь об этом? – последняя ненужная попытка отгородиться. Шаг назад перед неизбежными двумя шагами вперед. Со сколотого края в бездонную пропасть. Елена приоткрыла губы, настороженно прислушиваясь к ответу. – Каждая из твоих сторон всегда будет моей любимой. – а вместо тихого ответа, он сказал громко и четко, чтобы точно услышала. Наклонил голову девушки к себе, прикоснулся губами к краю её дернувшейся от слов улыбки. – Потому что они все твои, Елена. И она перестала сомневаться под его трепетным прикосновением губ. Боб любовно обхватил лицо девушки широкими ладонями своими с невозможной нежностью. Словно коснись он её сильнее, не так учтиво, проведи пальцем не там, и она вся в его руках рассыпется. Как та добитая бутылка, ослабевшая без его усилия. Поцеловал глубоко, обещанным спасением и тем самым шансом, который парень готов был предоставлять Елене каждый раз. Стер настойчивостью свои губ сомнения, темную губную помаду, глупую ненастоящую ухмылку, защитой от чувств нацепленную на лицо. Стер кончиками пальцев влажные дорожки слёз, которые Елена до этого не чувствовала вовсе. Она заново начала плакать, пока он целовал её, пуская тонкими линиями внутрь тела яркое солнце, заполняя им трещины и темноту, а Елена так долго растила её внутри себя. Не могла иначе, не получалось у неё, вот и что-то из этой темноты стало обозримым, мокрым, потекло с ресниц на щеки. – Ну, не надо плакать. – попросил Боб, с чуткостью заглядывая в заплаканные глаза. Вымученно поднял брови, поцеловал Елену в краешек глаза, прямо в спадавшую с ресницы крупную слезинку. Соленую на его языке, чтобы только потом заново припасть к её губам. – Я здесь, я рядом с тобой. Терзание губ продолжилось, пока воздух не смешался до единого вдоха, нагретого, на двоих неравно поделенного. Елене его не хватало, она пальцами зарылась в мягкие волосы Боба, точно постоянно пыталась прижаться ближе, наполнить легкие необходимым кислородом. Счастливый от её проявившейся настойчивости, Боб мягко зажал зубами припухшую девичью губу, отстранился немного, а Елена к нему потянулась. И он вернулся к ней, к её взмокшему лбу прижался лбом. Прикрыл глаза, опустив ладонь на шею девушки, где отзвуки его собственного дыхания ещё чувствовались учащенностью. Под веками пьянело мельтешили созвездия с люминесцентных наклеек прямиком из его детства. Боб неожиданно представил свою старую комнату на чердаке, звездочки под потолком и кошмар, слышимый едва ли приглушенно под неровностью половиц. Покачал головой, не открывая глаз, повернулся к свету лампы, чтобы темнота под веками стала приветливо-красной. Исчезли все звезды, он вместо них для себя нашел иное, приятное и важное. Благоговейный взгляд Елены, которая осталась в его объятиях. Она шумно восстанавливала сбившееся дыхание, постоянно облизывала губы, наверняка продолжавшие хранить его собственный вкус. И это было красиво, это стоило зеленоватых звездочек и укола прошлого прямо в центр грудной клетки. Боб не успел обдумать произошедшее с ним как следует, ведь девушка в его объятиях ловко извернулась, прижалась щекой к твердой груди, и он положил подбородок на её макушку. Померкла лампочка под потолком, неслучайно опустилась оберегающая темнота на хрупкое, израненное создание. Новая тишина в старой комнате меня свою колючую остроту, делая её похожей на колкие дождевые капли, размеренно капающие с неба. Не приятные, но при носящие в падении своём удовлетворение текущим положением дел.  И следом за тишиной менялся проникающий в немые окна свет золотистого заката. Он лег Елене на щеку, в то самое место, где мгновение назад ласково лежала рука парня. И не осталось ничего более естественного, кроме как позволить солнцу целовать румяные щеки. Вздернутый аккуратный нос, переносицу, ещё влажный после прекратившихся слёз висок. – Я никогда не смогу выбрать кого-то, кроме тебя, Елена. Мне важно, чтобы ты поняла, о чем я говорю. – серьезно прозвучало в светлой мягкости платиновых волос, у самого уха. Тепло и щекотно, и интимно настолько, что не нашлось желания ответить. Елена дважды кивнула, поджала губы, задумываясь, и немного отодвинулась, заглядывая парню в глаза. Поправила неуверенно пальчиками его небрежную челку, провела по бровям, осторожно по носу. Улыбнулась иначе, почти что по-настоящему. Только Боб улыбке её не поверил, не этой, которая отвлечь его пыталась. С молчаливой мольбой в ломанном изгибе губ, Елена медленно поддалась вперед. Между слов, которые она не произносила, держала во рту, выпускала, приоткрыв губы прямо в наполненный сумерками воздух, звенел прежний её настрой. И алкоголь, тяга к нему, который Боб ощутил, едва Елена прикоснулась к его тонким губам без жара, со странной, по границе давнего одиночества бродящей, нежностью. Будто его нужно было поцеловать, даже если не было желания. Елена приоткрыла влажный рот для выхода, и для него, ведь парень очаровательно-застенчиво языком дотронулся до её нёба, до неё самой. Жалобной и горькой на вкус, раскрывающейся трагедией с каждой секундой всё больше. Не зная, как это исправить, жизнью не наученный толком, он целовал девушку глубоко, до проспиртованной скользкости поцелуя. Как одержимый, как утопленник к последнему вдоху, со дна смотрящий на перламутровую рябь штормового океана. К утраченному свету за темнотой потянулся. Боб поставил локти на стол, перегнулся через него, и так девушка в его руках показалась меньше. Даже в закате, окрашивающем её светлые волосы, она была хрупкой и бледной. Несчастной, а он не мог прекратить её целовать. Ведь пока он целовал её, она не отталкивала его рук. И не приближала их к опасной гладкости неоткрытых повторно бутылок. Не поворачивала в их сторону голову, хотя Боб вот уже в который раз ловил губами это её интуитивное желание, обращал его обратно к себе. К ней, которую любили и целовали, потому что она заслуживала этого куда больше, чем могла себе вообразить. Бесполезно это было, Елена же от его не ей положенной нежности тянулась мыслями бессильно к новой бутылке. Этому первому неприятному глотку, удерживающему в едином уровне алкогольного градуса. Она привыкла к этому состоянию за проведенное к квартире время, прикосновения парня же ещё ощущались неестественно. Сном, пришедшим её воспаленному сознанию, утопленному, раскрошенному и так неудобно уложенному прямо на пол у стола. Девушка по нему ногой шаркнула, ничего, кроме себя не задела, и зажмурилась. Ей нужно было то забытье, которое ещё ждало в бутылках, отражалось в неразобранных сумках и зашторенных окнах. С трудом переборов здравый рассудок, Елена опустила настойчиво ладонь Бобу на плечи. Повернула свою голову вбок, что он губами ей по щеке мазнул, не успев прекратить поцелуя. Следом дотронулся пальцами, которые терпеливо ожидали поворота головы. Соприкосновения взглядов, которого не происходило, не могло просто произойти. Она бы не выдержала этого ещё раз, его безграничной привязанности. Не сейчас, когда грудь сдавило самоубийственное чувство опустошенности, заполняемой лишь новыми и новыми глотками. Потому что Боб смотрел на неё как на святую. Как на женщину, сошедшую с иконы, написанной сектантом где-то в сыром подвале у бездорожья. Другой она стать и не могла, позолота обошла стороной её грехи, и ни единой буквы не было там, где её слова должны были отпечататься. Она в его взгляде казалась безгрешной убийцей, монахиней с окропленными растекающимся багряным запястьями. Елена искоса взглянула на свои белоснежно чистые руки, на пробу пошевелила пальцами, до того, как подперла рукой щеку. Переплела пальцы левой руки с пальцами Боба, так позволив себе ощутить остатки той зыбкой безопасной реальности, к которой она зазря успела привыкнуть. Теперь вот срывалась, и кричала, и пила, и молчала, и пила, и ломалась. На осколки расходилась там, где ещё теплилась её улыбка. Где глаза уже давно остекленели, но Елена все ещё водила ими по экрану телефона. Вычитывала новостные сводки до тех пор, пока слова не превращались в беспорядочный набор букв. Ей страшнее всего было в заголовке заметить свое имя, чуть ниже свою очевидно неудачную фотографию. От этого её телефон разбился в диагонали, но стоически продолжал принимать звонки, на которые девушка не отвечала. – Елена. – Боб позвал её, осторожно поцеловав в костяшки, в ту незаживающую шероховатость шрамов. Точно мысль какую поймал, прижался к ним ещё раз. К разбитым, залеченным, навсегда неидеальным, будто не чувствовал ничего из этого. Провел по выпирающим косточкам мягким языком. – Можем мы, пожалуйста, об этом не говорить? – Елена поймала озадаченный, заведомо протестующий взгляд где-то промеж своих глаз. Стыдливо опустила темные, от туши жесткие, ресницы, и тень их в полумраке длинно легла на щеки. – Оставим на следующий раз, на любой другой день, кроме сегодняшнего. Она попросила об этом искренне, спрятав лицо у него на груди. Заметно расслабилась, когда Боб переменил объятие, заново накрыв её лопатки руками. Закрыв от того, что было ему не понятно, но волновало её голос так сильно, как никогда не доводилось ему заслышать прежде. – Хорошо, всё, что ты захочешь. – аккуратно, не прекращая прикосновения, парень поймал её руку, возвратил на своё тело. Здесь не было и шанса добраться до той бутылки, по которой взгляд Елены совсем не незаметно скользнул тремя секундами ранее. – Чем ты предлагаешь заняться? Или пойдешь спать? Нет, в её планах было чистое самоубийственное истязание нравственности с легким привкусом прохладной газировки. Некогда смелая, в его сильном присутствии притихшая, девушка раздумывала над ответом. Который пришёл к ней сам, нашелся в последнем солнечном луче, который жидким золотом посмел проникнуть в янтарь следующей на очереди бутылки. Елена с хрипотой почувствовала, как требовательно пересохло её горло в предвкушении. – Ну, у меня здесь есть ещё виски, совсем немного закусок где-то в тех пакетах, и, если пожелаешь, то будет еще и стакан для тебя. – с поддельной задорностью произнесла, голову вбок наклонила, отдалившись настолько, насколько пускали защищающие руки. Накрыла сжатый на столе кулак Боба игриво пальчиками. – Составишь мне компанию? Можем устроить что-то вроде пьяного вечера, заканчивающегося пьяным утром? Говорила, разве что в притягательность воздух царапающих слов сама не верила ни на каплю. Не в этой квартире их произносить надо было, не в этом состоянии. И не с ним, который ради неё грудью пули ловил, безрассудно под огонь бросаясь. Постоянно. Боб, дослушав предложение, как от сильной зубной боли поморщился, оттолкнул резко её руку. Ведь она для него, не иначе как, противной стала, и заметно растеклись от пальцев до локтя следы чужой крови. Елена отчаянно потянулась к нему заново, рьяно сжала пальцами футболку. Прошептала бесполезное извинение, когда вместо ткани, пальцы рассеянно прошли через воздух. Два извинения, три, а он слов её не слышал, не поворачивал на их ломанные истеричные ноты головы. Смотрел прямо перед собой, единожды на лампочку, чтобы свет её на кухню вернулся. Боб поднялся с табурета, породил прорезавший череду извинений звук скрипа отодвигаемых деревянных ножек по полу. От него следами остались белые полосы, незажившие шрамы на покрытии, которые парень беспечно стер пальцами, не прикасаясь. – Боб, прости меня, я ляпнула, не подумав. Идиотская идея, не бери её в голову. Ну посмотри на меня, эй. – Елена попыталась со стула подняться, встать с парнем хоть сколько-то бы вровень, а он глянул на неё сердито. Серьезно, презрительно. И ей не захотелось этого делать, только врасти в этот самый стул и на нём навсегда остаться. – О, Господи. Эти слова стали её первой молитвой без веры. Девушка беспомощно заломила свои руки, которые так явно помнили его бесконечное тепло. Его секундой оборвавшиеся поцелуи и взгляды, без которых, как нелепо выяснилось, Елена не могла долго протянуть. А она столько времени уверяла себя в обратном. – Боб, ну пожалуйста. Давай поговорим, ладно? Как ты и планировал. – девушка заикалась, снова пьяно, снова так к самой себе отвратительно, что голоса своего слышать не хотелось. А он звучал набатом в этой повисшей тишине, от стен голых отражался и нигде не находил точки, что могла бы его разбавить новым голосом. – Давай же, я готова поговорить. Боб! Парень не обернулся в её сторону, начав подбирать с пола осколки от разбитых бутылок, чтобы хоть как-то занять руки. Но руки оставались свободными, он ими резко в разные стороны развел темную ткань занавесок. И солнце, которое полосой оранжевой над горизонтом повисло, отразилось в его глазах. Покачав головой, Боб поджал тонкие губы в недовольстве. Ему эти попытки привлечь внимание, чтобы только к утру вновь проснуться нетрезвой, уже набили оскомину. На полу кончились осколки, он аккуратно перенес их на дно мусорного ведра. Его собственные силы после изматывающей неопределенности тоже подходили к концу. Он никогда бы не мог подумать, что такое случится, что он устанет бороться за Елену, когда весь его мир сосредоточен в её существовании. Это было похоже на ту примитивную зависимость, с которой он боролся раньше. На наркотики, когда подсаживаешься, а слезть не можешь, вот и она не слазила с собственного страдания, кормила его внутри, как паразита. – Боб, посмотри на меня. – он хотел заговорить с ней первым, почти подобрал ту редкую пару нужных слов, которые не отрезвили бы, не справились просто, но оттянули время. Только Елена заговорила первой, и нечто неизведанное в её голосе, заставило его закрыть глаза. – Боб, пожалуйста, посмотри на меня. Она сделала это первый раз перед мужчиной, который не представлял для неё опасности, криминального интереса, не был её в документах проставленной миссией. Сделала быстро, так трусливо боясь передумать. Стянула и ему в ноги бросила, отрезав себе тот единственный путь к отступлению. Неожиданно холодный воздух коснулся неприкрытой кожи её небольшой груди. Елена не поспешила закрыть себя руками, а плечи все равно опустились, настолько ей это было чуждо. Взгляд ниже выпуклости, прямо к грязному полу под ногами приковала. Взглянула нарочито глубоко, чтобы ему всю себя, такую молочно-белую с желанными розовым в груди показать. Елена позвала его по имени еще раз, достаточно кротко, и он от её голоса запнулся ногой о брошенную футболку. Только вот головы не повернул, даже не посмотрел толком. Быстрее положенного отвернулся, заметив, что выше пояса она нагая, что пальчики от волнения сжаты в кулаки. Набрался где-то храбрости, один взгляд к закатному солнцу, один долгий обратно к Елене. И снова его взгляд на ней не задержался надолго. Так, краем глаза, словно вся её выставленная напоказ нагота ничего для него не значила. Девушка сморгнула защипавшие в глазах отчаянные слезы, двинулась в его сторону, чтобы замереть в полушаге. Её руки суматошно поднимались и опускались, она боролась с желанием прикрыть грудь, стереть этот момент из памяти, хотя он так плотно проник в подкорку её сознания. Когда тот выбранный мужчина, перед которым она согласилась раздеться добровольно, отвернулся от неё с ничего не показывающим выражением лица. – Боб, ты прав, нам нужно поговорить. Ну же, посмотри на меня. – она попробовала говорить слаще, как раньше делала, как её научили в Красной Комнате. На спине от слов этих разом вспыхнула фантомная боль, по позвонкам прошлась истершейся в воспоминании плеткой. – Посмотри, я же тут. Елена подошла к парню со спины, обхватила его под грудь руками, и прижалась так тесно, что он не мог не почувствовать её обнаженной мягкости. Поцеловала в чувствительную кожу за ухом, потерлась носом об изгиб шеи. Боб безразлично сбросил с себя её руки, и тогда девушка заметила, насколько напряжены его плечи. Кто-то другой хозяйничал на её кухне, стряхивая крошки со стола. И этот кто-то нагло подхватил со стола две неоткрытые второй раз бутылки с отклеивающимися этикетками. Они заинтересовали его сильнее, одну он поддел за уголок ногтем. Елена знала, что её обнаженное тело отражается в этой бутылке, по его, его именно, прервавшемуся вдоху заметила. И поняла, что он вообще на неё теперь смотреть не будет. Громко хлопнули вылетевшие в воздух пробки, которыми Елена умело заменила попорченные крышки. Трещинами по стеклу пошли темные бутылочные горлышки, дрожавшие в руках, что держали их вертикально вверх над раковиной. Они не осыпались заманчивой перламутровой россыпью на пол. Гранями причудливых многоугольников вместе с остекленевшим закатным отблеском остановились в воздухе. Боб озадаченно посмотрел на эти осколки, тряхнул головой, находя ту мысль, которую упустил ранее. Вылил весь алкоголь в раковину без лишнего промедления. Без немого удушающего возмущения, которое неожиданно стало громким. Стало истошным женским криком, сродни тем, что он слышал, разгребая завалы жилых районов после, наверняка подстроенной, череды взрывов. Он выливал разбавленный водкой виски в слив раковины, а для неё это выглядело иначе. Смысл её жизни исчезал прямо там, в глухом гуле водопровода. – Нет! Прекрати, хватит! – он перехватил её разъяренные руки, не позволив ударить себя чуть пониже груди. Истошно сопротивляющуюся, милосердно поцеловал в запястья, а Елена как кошка его по губам ноготками царапнула. – Елена, хватит. Я прошу тебя, прекрати это, пожалуйста. – Отпусти меня. – зашипела девушка, сверкнула потемневшим от ярости взглядом из-под взъерошенных грязных прядей, который вдруг за последней каплей метнулся к раковине. А там пусто, и словно бы уже сухо, и вряд ли она найдет где ещё. – Отпусти меня, Боб, иначе я сделаю тебе больно. Она прикрикнула, подняла ногу, чтобы коленом парню в солнечное сплетение специально попасть, воплотить неуслышанные свои угрозы в реальность. Безоружная, обнаженная, она была готова кинуться на него с голыми руками и победить за треклятые две бутылки. А Боб без особого усилия удержал её от этого. Дождался сиплого спокойствия вдохов, помог поставить нетвердую ногу на пол. Она могла бы ударить его сколько угодно раз, пока не поутихнет, пускай, ему бы не было никакой разницы. Не было бы и на секунду больно. Вот только ей бы было, ей уже сполна больно, раз она дышит так загнанно, накатывающими волнами с присвистом на выдохах. Совершенно нагая выше пояса во власти его мягких рук. Елена напряглась, заметив, как взгляд парня с её лица переместился на шею, но уже было не поднять её руки, чтобы скрыться от его взгляда. Боб мгновением, недозволенной долей случайности, заметил затвердевшую темноту ореол. Аккуратные соски там, где Елена вся дышала и ругалась. Где не могла прикрыть себя ладонями, потому что он держал её за руки. Нечто новое, неизведанное и настолько глубоко-интимное, плеснулось в потемневших радужках растерявшего все золото взгляда. – Нет, не смотри на меня. – теперь он её не удерживал, отпустил поспешно, отвернулся весь. А Елена в обретенной свободе несчастно дернулась. От него на несколько шагов назад, вперед, обходя стороною какое-то глупое извинение. – Отвернись, Боб. Шоу закончено, можешь вытирать слюни. Это прозвучало жестоко, но ей хотелось задеть его так же сильно, как он успел задеть её своим показным равнодушием. Вовсе не стремясь прикрыться, почти что наслаждаясь тем, как он отшатнулся, осознав её наготу, Елена обернулась к парню. Наклонилась в лишенном плавности приседе. Подняла с пола футболку, расправила её, встряхнула и для достоверности ударила дважды рукой, словно могла оттряхнуть всю ту пыль, что поднялась за движением следом. Не отрывая недовольного взгляда, она спряталась в безопасной ткани. И в ней же себя сильнее почувствовала, целостнее. Ни на грамм не свободнее, но достаточно смелой, чтобы суметь это всё оборвать. Елена поджала губы, устало потерла переносицу двумя пальцами, и прислонилась к кухонной тумбе рядом с раковиной, куда безвозвратно были вылиты её надежды. – Уходи, Боб. Возвращайся домой, скажи остальным, что я приду завтра к обеду. – её голос бесцветный от бесцветных стен отразился, завибрировал набираясь тяжести скрытого смысла в этом несложном обещании. – И забудь обо всём, что здесь произошло. Будем считать, что ты никогда не приходил. – Не надо этого делать, Елена. Только не со мной. – парень, не смотря на предостережение ледяного колючего взгляда, опустился на колени рядом с тумбочкой, у которой стояла Елена. Оказался перед ней в извинении поверженным, осторожно дотронулся до колен, а она от его рук дернулась, оттолкнула от себя дальше. – Мы все сможем исправить, если ты доверишься мне. Он не нашёл её рук, её извечно мурлычущего отклика на прикосновения, ради которого Боб часами сидел в пустой гостиной, пока в нем не развили силы. Его пальцы сухо дотронулись до одной лишь разгородившей их близость стены, которую он против воли помог возвести. Теперь бился о нее, отвергнутый, с этой бесполезной теплотой ничего не значивших для Елены слов. Она покачала головой, не позволила и кончикам пальцев задеть плеч парня. Обошла его стороной, как обходят препятствие на дороге. Потянула вверх руки, расслабилась, насколько смогла, и всё равно в ней напряжения много осталось. Елена забралась на скрипучий стул, одну ногу поставила на него, и села, опустив подбородок на колено. Где-то за разочарованием в её взгляде уже в самый последний раз отразился закат. И потух. – Уходи, я не буду повторять это без конца. – её слова стали приглушенными, нечеткими, а Елена не старалась говорить иначе. Она смотрела в окно, где мельтешащий в шевелении город своим ритмом готовился к наступающей ночи, и тяжело вздыхала в многочисленных паузах. – Не уйдешь ты, значит придется уйти мне. Но я к остальным не пойду, пока не протрезвею. Дверь находится всё там же, Боб. – Не надо меня выгонять, пожалуйста. – он не поднялся с колен, только голову склонил ниже, поверженный ошибкой, которую не совершал. Сокрушенный об очередную попытку всё исправить. – Позволь мне остаться рядом с тобой. – Нет. Я хочу, чтобы ты ушёл, Боб. – отрезала она его слова, подняв ладонь. В этом строгом жесте отразилось всё то отчаяние, которое Бобу было так страшно увидеть. Потому что теперь Елена не смотрела в его сторону, не обращала внимания ни на позу, ни на то, с какими чувствами он всё это говорил. – Можешь рассказать остальным, что ты тут увидел. Можешь приукрасить, как тебе угодно. Мне всё равно, только уходи. – Я не буду никому ничего рассказывать, Елена. – он медленно поднялся с коленей, не почувствовав и тени от того дискомфорта в мышцах, которое сопровождало его в прежней жизни. Это новое тело не уставало и спину держало ровно, когда он так сильно хотел стать меньше для её взгляда. – Я просто хочу, чтобы ты выслушала меня. – А я хочу, чтобы ты, наконец, ушел! – крикнула Елена, кулаком ударив по столу, что тот жалобно заскрипел, вздрагивая деревянной поверхностью. Девушка беспомощно уставилась на ушибленную руку, медленно переводя взгляд на Боба. Он её боль словно всю прочувствовал, но не решался подойти ближе, и только смотрел на её страдание. Впитывал его в себя, начиная дышать глубже, одергивал руку, которая при искусственном свете хотела найти её ладонь и утешить. – Я ведь знаю, какая ты. И пусть ты никогда не произносишь этого вслух, я знаю, что ты ко мне чувствуешь. – Елена нахмурилась, но позволила дотронуться до себя. Боб заново сделал это, упал на колени рядом с ней, но теперь она его не отталкивала. И прижался к её колену, поцеловал старый бугристый шрам через ткань домашних штанов. – Я помогу тебе, честно. Я тебе помогу. – Ты поможешь мне, если сейчас встанешь и уйдешь, Боб. – только вот руки её просили об обратном. Они мягко забрались в отросшие кудри, погладили по тяжелой от мыслей голове, спонтанным прикосновением ото лба к затылку. – Я же сказала, что приду завтра. – Елена. – парень отчаянно покачал головой, под её пальцами вместо обещанного избавления от тревоги накатывало неизмеримое страдание. Выстраивались в той стене по камням новые уровни, отгораживали его от Елены дальше. Потому что слова её были лживыми, она за ними прятала своё намерение. – Елена. – И все будет как прежде. – она попробовала произнести это научено-ласково, пальцами передала легкий смысл несбыточного обещания. Боб же обнял её колени, точно она удерживала его самого от разрушения. Уже разрушенная внутри. – Всё, уходи. – Пожалуйста, поделись со мной своей болью. – выдавил Боб слова куда-то промеж её ног, что девушка нервно заерзала, пальцами попыталась его голову от себя отодвинуть. Но он не чувствовал её касания. – Расскажи мне всё. – Я уже все сказала. Не надо. – он услышал эту неправду в её голосе, тонкую ткань над словами, которая их смысл меняла, из темного настойчиво окрашивала светлыми полутонами конца. Девушка перевела взгляд на окно, по холодному стеклу сверху вниз до деревянной рамы проскользила дождевая капля. – Перестань, Боб. – Просто отдай эту боль мне. – он посмотрел на неё снизу вверх, сраженно, как невозможного блага просящий у мраморной святыни. И не отвел взгляда от ошарашенных губ, плавно провел ладонями от икр до колен. – Ты же знаешь, я всё выдержу. – А я? – Елена с всхлипом покачнулась. Зажала себе рот, потрясенно, дрожащими ладонями. Громко, запуганно сглотнула, пока руки Боба продолжали быть на её теле, искать ту уязвимость, которую она не показывала. – Ты думаешь, я смогу это выдержать? Она вскрикнула, прикусила задрожавшие пальцы, окончательно к окну отворачиваясь. И парень увидел, как в неподдельном ужасе округляются её прекрасные, помутненные выпитым алкоголем, карие глаза. Как она вся сгибается пополам, чтобы только быть надежно пойманной в сантиметрах от пола. В той самой первой слезинке, что оглушительно упала вперед неё. Боб сел в странности позы, прижал плачущую Елену к своей груди, с написанным на лице мучением принялся поправлять липнущие к мокрым щекам светлые волосы. – Тише, тише. – Бою бережно поцеловал девушку в намокший висок, поправил влажные пряди. Вытер её лицо размашисто ладонями, а щеки покраснели сильнее, но Елена под этим незамысловатым действием свободнее вдохнула. Этим вдохом и поперхнулась, смотря парню в его преисполненное сострадания лицо. – Всё в порядке. Елена потянулась пальцем к складочке между его бровей, растерла её бережно, чтобы не мешалась, и попробовала улыбнуться. Улыбка не вышла, сломалась в середине, не расширилась достаточно, и девушка нервно стёрла её с лица. Боб перехватил её ладонь, прижал к своей груди. К сердцу и свету, когда сам пробно отклонился назад. Медленно вперед, не переставая девушке на ухо нашептывать привычные слова успокоения. А она его баюкающих объятиях через рот выдохнула расслабленно. Позволила волосы от лица увести назад, уткнулась куда-то парню в изгиб шеи, чтоб так замереть в ожидании. – Молодец, ты всё делаешь правильно. – похвалил его голос, его руки, что удерживали от падения и успокаивали размеренным поглаживанием предплечий. Боб кивнул на собственные слова головой, надолго прижался губами к девичьей щеке. – Вот так, ничего страшного, видишь? Ты в безопасности. – Почему ты возишься со мной, Боб? – на последнем слове голос Елены дрогнул, как-то совершенно неприятно переменился. Исказился в взвизгнувшей ноте, на ней же остался. Девушка посмотрела в безучастные трещины потолка, смаргивая горячие слезы. – Когда я только и делаю, что выгоняю тебя? – Потому что я… Я… - Боб облизнул пересохшие губы языком, криво вынужденно усмехнулся, переводя взгляд на потолок, где Елена нашла для себе успокоение в трещинах. Провел по одной визуально от начала до рассеивающегося окончания. – Черт, это куда труднее сказать. – Сказать что? – девушка насторожилась, не то и не так представила. Попробовала подняться, посмотрев Бобу в залитое краской лицо. А там ответ был, никак не скрыть, только прочитать между строк его невысказанные слова размашисто, курсивом. – О. О! – Да, да, именно так. – он затряс головой активнее, Елене это смешным показалось, разве что не нашла она в себе сил рассмеяться. Побоялась, что как в прошлый раз будет. Вместо этого прижала к его щеке ладонь, погладила место, где ещё недавно была ухмылка. – Именно так. Ты не хочешь сходить в ванную? Елена слабо кивнула головой, абсолютно не воспротивилась тому, что парень с легкостью поднял её на руки. Ничего не весящую пушинку против его обретенной силы. Девушку, которая стоила так много в расчете на деньги, и совершенно всё в его глазах.

Ванная комната была тесной, с причудливо низким потолком, так отличавшимся от планировки остальных этажей многоквартирного дома. С закостеневшим среди стен ароматом бюджетного пятновыводителя, жесткой хлорированной воды и того запаха, который неизбежно появлялся в помещении, день ото дня полнящемся от слёз. Боб объединил все эти запахи в один, который почувствовал сразу, излишне свежий в примеси активной химии, и не позволил себе поморщиться. Голову наклонил ниже, перешагивая через невысокий порожек. Он не мог ударится головой, если бы ударился, не почувствовал даже, но ему необходимо было так сделать. Чтобы не потревожить притихшую на его руках Елену. Одной рукой он включил кран с горячей водой, к неприкрытому удивлению, полилась до костей пробирающая холодная. Под тихой усмешливой подсказкой попробовал иначе, переключил краны. Фыркнула тонкая труба, брызнула обжигающими каплями на подставленные под струю пальцы. Боб недовольно оттряхнул руку, обернулся, так и не поставив девушку на пол. Полки, полка, на стене были ничтожно пустыми, разбросанные по двум углам пакеты в названии своём ничего не обещали, кроме обыденной стирки. У неё не было соли для ванны, душистой воздушной пены, нежных капель цветного ароматизатора, который мог бы отлично помог успокоиться. Не было ничего, ведь Елена в этой квартире никогда не искала спокойствия. Проверив уровень набираемой воды, принюхавшись к сносному её запаху, парень осторожно помог Елене присесть на край ванной. Потрогал воду для достоверности пальцами, погрузил ладонь, запястье, всю руку до локтя в плещущуюся теплоту. Обернулся ещё раз, но в крохотной комнате действительно не было ничего, что удвоило бы удовольствия от незамысловатой процедуры. Боб покачал головой, притянул девушку к себе, в волосы ей бормоча нечленораздельное обещание прикупить чего-нибудь для следующего раза. В его прошлой жизни, коротких периодах просветления, всегда была пена для ванной, даже если отец с криками бил эти, наполненные жидкими синими пузырьками, бутылки. – Я подожду тебя за дверью. – заверил Боб, поцеловав Елену в очаровательную складочку между неоправданно нахмуренных бровей. Заглянул ей в глаза за ответом, припал к приоткрытым губам жарко, мокро и тепло. – Позови меня, если тебе что-нибудь понадобиться. Я сделаю воду со льдом, так что особо не торопись. – Или ты можешь остаться здесь. – Елена предложение своё сделала беззастенчивым, потрогала наливающуюся воду пятью пальцами, чуть подкрутила ручку крана. А щеки её стали полыхающе-розовыми. – Всё равно половину увидел. Больше ничего интересного нет, но если тебе хочется, то оставайся. – Если ты так хочешь, конечно. – с готовностью сказал Боб, старательно отгоняя от себя свежие воспоминания о жемчужной груди с манящими темными ореолами. Только они у него в голове застряли, не выходили, сколько бы он не жмурился. – Всё, как ты захочешь. – Тогда оставайся. – ответом было безразличие, тенью легшее на её голос. Елена наклонилась над ванной, набрала в ладони воды, до щек не донесла, все вылилось раньше, на шею и ниже Намокла футболка, манящие очертания под чёрной тканью. – Но не жди чуда, Боб. – Хорошо. – не с тем согласился, поджал тонкие губы, и вынужденно отвернулся, когда девушка повернулась в его сторону с удивлением, написанном на лице. Выгнула бровь, хмыкнула, еще раз облила водою шею. – Я не это имел ввиду, Елена. Неудачно выразился. – Ты всегда такой джентльмен, когда девушка предлагает тебе посмотреть на неё в ванной? – опомниться не дала, одуматься даже, распознать подвох в сложившейся ситуации. Елена отвернулась обратно к ванной, стягивая с себя мягкие штаны вместе с бельем. Наклонилась, изящно прогнувшись в пояснице, набрала ладонями горячей воды и, с задержанным в часто вздымающейся груди вдохом, обрушила её на полыхающие щеки. Влага потекла по футболке между грудей, по животу, по белым молниям растяжек на округлых бедрах. – Никто не предлагал мне такого. – с трудом проговорил Боб, не открывая взгляда от движения женской фигуры. Спонтанного переступания с пятки на носок, чтобы вода пролилась на пол. – Одна ты. – Я знаю. – нечто лукавое тронуло её губы. Озорной отблеск, не более, игра света под моргающей темнотой лампочкой. В этой комнате, как и в остальных, было катастрофически мало света. Боб напрягся, перебрал пальцами тяжелый нагретый воздух, пока не нашел ту единственную искривленную вибрацию. Перестала мигать лампочка, потухла совсем. Загорелся ровный свет, в котором прозвучавшая фраза стала звучать в разы хуже, прохладнее в гласных. – Оу, спасибо. – Елена покосилась на источник былого перегорания равнодушно. Через голову сняла изрядно помявшуюся футболку, прижала её к животу рукой, чтобы неаккуратно сложить пополам. Вышло паршиво, она бросила её к остальной одежде. – Давно думала выкрутить, теперь вот не придется. – Пустяк. Мне не сложно. – тремя пальцами парень сжал переносицу, отвлекая красными красками полыхнувшее внимание от совершенного в сотворении тела напротив. И не смог этого сделать. Идеальное оно было, нагое до исчезнувшей непристойности под его взглядом. Плавное в каждом натренированном изгибе, мягкое в белых полосах растяжек и шрамов, к которым ему так хотелось прикоснуться языком. Провести по выпирающим, по гладким, по всей коже, пока Елена бы расточительно теряла свои вдохи. Она не знала об этом, не видела правильности полыхнувшего в чужих глазах желания, и себя со стороны тоже не видела. Грациозно опустилась в воду с легким шипением вызванного температурой недовольства. Девушка правую ногу закину на мокрый бортик, охлаждаясь, обмахнула лицо дважды ладонью. Притягательным, наученным таким быть, жестом, подозвала Боба ближе. – Мне скоро станет плохо. Знаешь, я ведь до твоего прихода пару бутылок прикончила. – девушка глубже опустилась в ванную, чтобы лишенная пены вода оказалась выше её груди. Накрыла себя поверх сосков мягко ладонями, выгибаясь навстречу. – Так что, время действовать, герой. – О чем ты говоришь? – задумался, почти сдался воле рассудка, но послушно подошел ближе. Не мог не подойти, когда она просила. Боб неудобно присел на бортик, штаны мигом увлажнились, неприятно облепили кожу. Её нога игриво тронула его поясницу. – Я не понимаю тебя. – Разве? – Елена широко улыбнулась, приподнимаясь из воды, чтобы он увидел её всю. Заметив остекленевший от желания взгляд, хохотнула, руки от себя убрала, правую ногу опустила в теплую воду. И себя всю следом. Боб же улыбнулся устало, погрузил в воду одну руку, не сводя с Елены внимательного взгляда. В обволакивающей горячей влажности нашел её пальцы, переплел со своими. Она в его сторону отчаянно двинулась, а он остановил её движение, слабо надавив на живот. Свободной рукой он отвел от её лица мокнувшие пряди, собрал их все назад, за уши. Взгляд девушки настороженно метнулся от одного его глаза к другому, пока она приоткрывала губы. Парень усмехнулся, проводя по ним влажными пальцами, преподнёс несколько капель, упавших на нижнюю припухшую от его поцелуев губу. Мигнул починенный свет, Боб мгновением заслонил его спиной, наклоняясь к губам Елены. Почувствовал её обжигающее дыхание на своей щеке, её не озвученную просьбу в том, как настойчиво она пыталась к нему приблизиться. Переместил руку так, чтобы попридержать девушку за подбородок. И свет погас окончательно, разгораясь до неестественного ярко, когда он медленно поцеловал её в лоб, в ту самую складочку, что выдавала страх и волнение. Сделал это грязно, языком проводя по коже, а Елена молящим жестом обхватила его за шею, прижалась, такая мягкая, ближе. Так, воздух, которым она дышала, снова стал воздухом, которым дышал он. Прекрасным смешением вечности, а Боб был согласен им наслаждаться до самого угасания солнца. Плеснулась вода через край, девушка выпрямилась, секундой коснувшись желанных губ Боба своими губами. – Мы могли бы заняться сексом. – ласково подсказала Елена, мокрыми пальцами забираясь Бобу под ворот толстовки. Приподнялась в воде ровно настолько, чтобы его взгляд заведомым проигрышем метнулся вниз. К распаренным теплом мягким ореолам её груди. К соскам, которые тотчас захотелось взять в рот и лизать до твердости. До общей упругости под его длинными пальцами, накрывающими и сжимающими осторожно. Боб тяжело сглотнул, не поднимая завороженного взгляда. – Да, мы займемся. – пальцы Елены стремительно начали оттягивать воротник, оставлять на нём темные длинные пятна. Черные, Боб чувствовал, как они через одежду просачиваются ему в кожу. Как проникают глубже, туда, где её слова продолжали отзываться тихим эхом. Боб поднял взгляд, стал немногим выше, чтобы она не почувствовала, как он отстраняется. Чтобы не остановилась, а он смог увидеть, насколько же она напряжена. Как нервничает, пока старается его оголить. Елена умело поворачивала голову, не встречаясь взглядом с парнем. Поднимала и тянула его толстовку, ошалело прижималась губами к ткани, новые черные следы на его теле. – Когда ты будешь к этому готова. – она его слова встретила смиренно. Опустила руки ниже в воду, в глубину, которой не было вовсе, и обреченно улеглась обратно в ванную. Пожала плечами, пропустила сквозь пальцы поток льющейся воды, священные брызги на мутный от времени кафель. – Не сегодня. И это равнодушие было куда хуже, чем её ненастоящее желание близости. Елена прикрыла глаза, согнула ноги в коленях и так резко опустилась под воду, что три долгих секунды мгновения Боб смотрел на то место, где уже не было её головы. Был лишь воздух, заглушенным криком поднимающийся через толщу. Он же от неё отвернулся. Дважды. За один вечер позволил себе столько ошибок, где главная была в том, что он не отошел от двери. Теперь Боб чувствовал это, грани своих упущений, что полоснули порезами по его рукам, пока он опускал их в воду. Елена замолкла, вода лилась с её волос на глаза, мешала открыть взгляд, которым можно было увидеть, насколько парень сожалеет. Он поцеловал её болезненно горячий лоб, её зажмуренные глаза. Её губы, а она на поцелуй попробовала ответить с жаром, со страстью, которую впитывала наряду с жестокостью в Красной Комнате. Боб нежно прижал ладонь к её губам, бережно отклонил назад, помогая ей принять удобное положение. – Не злись на меня. – попросил, шепнув в уголок губ, только Елена все равно головой дернула. К нему прикоснулась и не выпустила, пока он не попросил об этом. Над двумя головами погасла и зажглась единственная лампочка, позволив перевести на себя тревожное внимание. – Я не отказываюсь от тебя. – Именно это ты и делаешь. – буркнула Елена, губы её опустились печально вниз. Она не пыталась взять себя в руки, стереть эмоции с лица, как часто делала. В комнате, где свет неровно лился с потолка, где в вода была теплой, и он был рядом, не обращающая внимания на её голое тело, это было бы лишним. – Как будто я ожидала чего-то другого. Невыносимым усилием воли Боб заставил себя отстраниться от девушки. Несколько светлых прядей упали ей заново на лоб, он заботливо убрал их, не отрывая недоумевающего взгляда. Коротко поцеловал в нос, так и не сумев отстраниться от её печали на достаточное расстояние. Мягко и искренне улыбнулся, нашел под водой её сжатые в кулак пальцы, осторожно разжал и в который раз переплел со своими. Ведь это было всем, что ему оставалось дозволенным делать: смотреть на её очарование и держать за руку. Не прикасаться выше даже взглядом, пускай и Елена старалась для этого дышать глубже. – Я не знаю, кого ты встречала в своей жизни, но я не монстр, Елена. – слова невыносимо тяжело и по-особому правильно легли на уставшие плечи, каждое по букве поочередно на влажный блеск розовеющей кожи. – Я не трону тебя. – Даже если я попрошу об этом? – прошептала Елена, поворачиваясь с такой отчаянностью, что это выглядело пошло. Она развела ноги в сторону, накрыла лоно ладонью и поманила парня к себе. Ту его руку, которая продолжала держаться за неё. – Ты не просишь, ты подставляешься. – он не одернул руки, потому что это выглядело бы резко, некрасиво, неприятно для неё. Он просто не дал свершиться этому тайному прикосновению в горячей воде, не в той комнате и не в тот момент её, пошедшей насквозь трещинами, жизни. Сделал это медленно, пальцами начав сжимать скользкий бортик ванной. – Это неправильно. – Ты невыносим, Боб. – голова Елены безвольно рухнула в её подставленные руки, и заслышалась новая очередь неопознано-хриплых вдохов. Она не справлялась, больше нет, это слышалось так отчетливо в духоте четырех стен. – Просто невыносим. – А ты прекрасна. Отклонись немного назад. – девушка с недоверием приподняла брови, провела пальцами по воде, точно там была пена, которая могла прикрыть её тело, но сдалась, и послушно откинула голову назад. – Где лежит твой шампунь? – Мне стоило уйти в запой ради персонального спа-салона? – слышно, как пошутить пыталась, а самой ещё не весело было. Не до конца, после всего того, что она сгоряча решила предложить. Елена не поднимала своего взгляда с обнаженной груди, тонких линий шрамов, выпирающих на коже. – Левая полка сверху, не ошибешься. Девушка пальчиком указала на две одинокие бутылки с одинаково цветастыми этикетками на вмятых боках. Левая полка сверху была единственной, она давно покосилась, просила ремонта, пощады, не хранила на себе ничего, кроме этого яблочного геля для душа и шампуня, который Боб много раз видел в скидочной секции магазина. Он раньше сам таким пользовался, не мог себе позволить финансово ничего дороже этого зеленого флакончика. В том самом прошлом, где он успел запомнить, что необходимо было прежде набрать крайне много воды в ладони. Потом вылить сомнительно-ароматную жидкость, щелкнуть крышкой до плотного закрытия, и хорошо всё вспенить. – Это было не смешно. – подметил Боб, разнося образовавшуюся пену на светлые волосы. Девушка под его руками блаженно прикрыла глаза. Не расслабилась, нет, но так старалась сделать это, что на бедрах появились маленькие угасающие луны, следами от её ногтей. Она старалась так сильно, что Боб сожаление своё нанес на её волосы, массируя кожу головы до первого случайно сорвавшегося довольного стона. Настоящего, того, которого он никогда бы не осмелился просить вслух. И не понял, как он оказался в такой ситуации рядом с ней, обнаженной и взвинченной, одетый и удивительно спокойный. Парень ухмыльнулся, набрал пены от шампуня специально много, но не осмелился сделать того, что задумал. Не подшутил над Еленой, когда она так часто в обыденности шутила над ним. Не потерял самообладания в дурмане её поспешных просьб, потому что саму Елену потерять казалось невыносимым. Нестерпимо болезненным даже в случайно закрадшихся мыслях. Он же продолжит искать её месяцами во тьме, когда она без него гордо взойдет к свету. – Да брось, немного забавно, да? – а ей было жарко в теплой воде с непривычки. Говорила тихо, дольше положенного растягивая гласные, и слишком старательно дышала. Елена хмыкнула, когда пальцы Боба четким ответом оттянули её волосы назад. – Совсем нет? – Нет. – вода в ладонях теплая, в душевой лейке непонятно горячая. Парень коротко извинился, увёл поток в сторону, чтобы он о бортик плескался, не о её кожу. Долго регулировал температуру, смирившись под очередной подсказкой. – Совсем не смешно. Он запустил пальцы Елене в намыленные шампунем волосы, в пышную пену самого дешевого шампуня. Всё сделал нарочито сильно, взлохматил короткие светлые пряди. Воздушный комок объемной пены шутливо опустил ей на нос, чтобы улыбнулась. Теперь было можно, теперь она сама к шуткам стремилась осознанно, и чертыхалась непозволительно громко в любых других обстоятельствах. Боб улыбнулся заговорщицки, не широко, как ему хотелось. Под её взглядом сдержался, обе руки виновато вверх поднял, чтобы мигом вниз в бесполезной попытке прикрыться. Беспощадный столп брызг поднялся выше Елены. Намочил его одежду, завитки кудрявых волос, каждую морщинку удивления на несерьезно недовольном лице. – За то, что не оцениваешь мои шутки. – девушка же улыбнулась широко, улеглась вальяжно в ванной, и лишь немного стукнула по воде руками, когда Боб рискнул наклониться. Облизнула влажные приоткрытые губы, шикнула, но позволила методично смывать шампунь. – Хочешь, я принесу тебе воды со льдом? – спросил Боб, промывая осветленные пряди с присущей его действиям тщательностью. Суховатые после недавнего окрашивания, они плавно скользили меж его пальцев, оставляли надломившиеся травмированные волоски, на которые он не реагировал. – Нет, никакого алкоголя. Хватит. Не смотри на меня так, Елена. Он наклонил её голову нарочно вперед, облил теплой водой, но это не показалось наказанием. Странным проявлением заботы, юношеским, не прошедшим по времени становления личности. И Елена сквозь воду улыбнулась этому, попробовала лицо закрыть руками, только бесполезно, она сделала куда больше брызг, чем было запланировало. И засмеялась, визгливо, громко, даже не понимая, как прекрасно на самом деле звучит её надломленный неожиданностью смех, после всех в духоте пролитых слез. Жарко было, тяжело отдышаться, а она дышала открытым ртом, глотала стекающую по лицу воду, вытирала глаза ладонями. Елена наклонилась вперед, зачерпнула руками воду, но не пролила на себя. Вместо этого к ней же потянулась всем телом, странным наклоном, от которого под кожей выперли позвонки. Коснулась губами разбушевавшейся глади, только губы в улыбке растянулись, когда ладонь Боба мягко опустилась на её шею, погладила. Растерла то пугающее скопившееся изнеможение, постоянно опускающее плечи вниз. Боб выключил воду в душе, перекрыл оба крана, потому что в её на русский манер собранной квартире ничего не работало по заложенному сценарию. Присел рядом с ванной на корточки, обе руки протянул в эмалированную гладкую глубь. К её горячей коже, которую наощупь лечил заветными прикосновениями. Елена повернула голову, опустила щеку на приносящий желанную прохладу бортик, и коснулась щеки парня пальцами. – Ты невыносим, Боб. – покачивание головы вышло уставшим, явнее прочего охарактеризовавшееся против воли прикрывающимися веками. Елена вяло приняла протянутую мочалку, не меняя своей позы, хаотично прижала её к выпирающим ключицам. – Я буду повторять это постоянно, так часто, что тебе ещё надоест. – Если это будет означать, что я продолжу быть рядом с тобой, то я рад это слышать. – серьезно заверил Боб, погладил Елену по носу, невесомо по губам. Прижался поцелуем к её локтю, к предплечью. Забрал инициативу и мочалку себе в руки. Ощупал теплый девичий лоб, не обнаруживая так всецело причины её усталости. Выпила действительно много, куда больше, чем без последствий может человек выдержать. Утроила эту дозу в каждом одиноком дне не по разу. И его не позвала, хотя Боб никогда не смог бы отказать в просьбе о помощи. Проводя намыленной мочалкой по протянутым рукам, он глубоко задумался о страшном во всем случившемся. Больше о своём золотом костюме, женских руках, распыляющих дорогой одеколон на его кожу. О смехе приглашенных гостей, собственных ужимистых улыбках перед прицелом фотокамер, непроизвольном зажмуривании под срабатыванием затворов. Боб представил в памяти, как обнимает кого-то, но не смог вспомнить имени, должности, даже лица все в странных чертах истерлись. Там громко играла музыка, только на оставленный на верхних этажах телефон не поступило ни одного вызова. Потому что она не звонила, а потом не брала трубки. С понедельника была здесь, несколько часов после его без расписания пущенного в воздушное пространство рейса. Под перемигиванием старых лампочек, в тяжелых янтарных каплях, проливающихся в бокал, чтобы быть безукоризненно смешанными с горькими прозрачными. Это было похоже на смерть, которая не может наступить, но её зовут отчаянно криком, сорванным горлом, обрывистыми хрипами. Елена просила о ней, наливая себе новую порцию до окончания старой, проводя пальцем нетвердо по разбитому экрану телефона. Когда он звонил ей в вибрирующую тишину квартиры. Боб попросил своего прощения, поцеловав каждый пальчик на её руке, огладив костяшки, где следы никогда не заживут. И он не хотел, чтобы они заживали, так её прошлое всегда было рядом, чтобы иметь действительную возможность его исправить. Ему. – Как мило. – слова запоздалые, от этого не менее важные, но произнесенные невпопад с ускорившимся потоком мыслей. Боб взглянул на девушку, коснулся её тонкой шеи ладонью, надавив, провел вниз до ложбинки между грудей, ведя белую полосу мыльного следа. Его гордая невозможная Елена закрыла глаза под его руками. Успокаивалась понемногу в тесной ванной с пожелтевшими ржавыми разводами на эмали, потому что слабость свою в новом доме показать ей было страшнее смерти. Она к смерти в объятия не раздумывая бросалась, следом уже так правильно и привычно – к Бобу, чтобы оказаться сжатой его сильными руками, его нежным поглаживанием от лопаток ниже, его тремя невесомыми поцелуями в лоб. Только не в этот раз, а парню всё не удавалось выяснить причину её взращённой холодности. Её горьких слез на его ладонях, когда он немного сместил руку, начав мочалкой потирать плечи и горло. Елена не открывала глаза, не двигалась почти что и эта обрушившаяся на неё дрёма вспорола что-то внутри неё. Не видел ни крови, ни рассеченных сухожилий и вскрытых вен, только слёзы, которые Боб ощущал теми самыми багровыми разводами, размеренно капающими в воду. Он не молчал, шептал ту приятную бесполезность успокаивающих слов, вбитых в его собственную больную голову на необходимых контрактом сеансах психотерапии. Боб не верил этим словам, своим врачам с натужными улыбками на лицах. Он мог положиться только на действие своего голоса во мраке. Прикасался к её нагретой водою коже на лишние секунды дольше, ощущал вибрирующее отголоски тревоги, скомковавшегося страха, пьяного отчаяния. Находил эти точки, надавливал на них сильнее, с золотым невидимым сиянием в кончиках пальцев. Чтобы они исчезали не навсегда, хотя бы на время, когда Елена дышала так ровно и медленно, погружаясь в заботливую воду и в свой сон глубже. Боб ничего не спрашивал, потому что Елена засыпала, убаюканная его заботой. Тянула вокруг себя темноту, переносила её ему на запястья, а он сдерживался. Не давал себе проникнуть в её сон, ведь это было бы низко по отношению к ней. Он гладил её предплечья, её мерно опускающийся живот до тех пор, пока темного вокруг не становилось меньше. И девушка не дергалась, хмурилась немного, тотчас переставая, когда Боб поочередно доставал её руки из воды. Самовольный ритуал дозволенной нежности, перетекающий между её пальчиков, между его рук с бортика ванной на холодный пол. Елена вымытые руки всё равно роняла в воду, окропляла парня намыленными брызгами. Позволял ей это без пререканий, с одной лишь мягкой улыбкой тонких губ. Он делал это всё, каждое слово и прикосновение, исчезнувшее мигание перегоравшей лампочки, ради неё. Для того, чтобы она на несколько затянувшихся в грозовые часы минут могла не думать о проблемах. Боб не рискнул окликнуть задремавшую девушку, когда мыльная пена осела на поверхности остывающей воды мутными пузырями. Тише возможного слил воду, его рука дрожала в сантиметрах над поверхностью, ускоряя и смягчая буйное движение вниз. Согрел оставленное в сырости широкое полотенце. Удивительно белое без опознавательной этикетки, не купленное, принесенное в дом, когда появилась полка и не осталось места для второй лампочки под потолком. Боб за пределами усмиренной душным воздухом комнаты встряхнул полотенце несколько раз. Обтер переворачивающуюся во сне девушку, то и дело подставляя ладонь ей под голову, чтобы она не ударилась неосознанно. Промокнул мокрые волосы, подержал ткань немного, давая воде время впитаться. На тонких запястьях скопившаяся тревога почувствовалась сильнее прежнего, линиями полоснула поперек сознания. Знакомой притягательной чернотой за расширенными зрачками. Боб прикрыл глаза, не отнимая пальцев от запястья девушки. И яркая ломанная полоса молнии пронеслась сверху вниз перед его взглядом, рассекла осколками небо, отпечатками запачканное высокое окно. Принесла за собой электрическое покалывание, тихий вскрик, который не показался испуганным. Раздраженным, обреченно злым и страдальческим, узнаваемым за пределами любого времени. Боб тряхнул головой, запечатлевая долгий поцелуй на светлой макушке, прежде чем поднял Елену на руки. Без прикосновения открыл дверь в позолоченную темноту её маленькой неопрятной квартиры. Елену, которая продолжала от него прятаться и топить свои секреты на дне стеклянной бутылки. Разбивала её, себя обязательно следом, чтобы легче было улечься ночью на осколки. Провести по ним ладонями, огладить, в том самом не свершившемся крике найти себе цену. Боб с тяжестью в груди заметил, как её промытые неглубокие раны начали кровоточить на ткани белого полотенца. Оставались каплями, точками, красными созвездиями в искусственном белом небе. Зажмурившись, он погасил беспокоивший девушку свет.