Боль

Владения Сварога и Лады — царство света и величия, где не трепещет ни одно пламя без разрешения, и даже ветер носит корону. Божественные земли, где каждый шаг смертного — как вызов. Когда разлом открылся и на порог ступили Мокошь и Алай, держащий в руках бессознательную Морану, — тишина сгустилась, словно сам мир задержал дыхание. Первой вышла Лада. Её лицо озарил тревожный свет — материнское сердце сразу почувствовало беду. Следом появился Сварог — высокий, как пламя, строгий, как суд. Его глаза — пылающий металл, его голос — скрежет огня. Они застыли, увидев дочь без сознания, её безжизненное лицо, и сына Сумерлы и Озема, цареевича Подземного Царства, с ней на руках. — Что… это значит? — хрипло выдохнула Лада. Мокошь вышла вперёд. — Мы не могли иначе. Морана умирает. Силы уходят. Она отдала сердце ему. Молния — вот что блеснуло в глазах Сварога. — Она что сделала?! — голос его дрогнул, гнев и ужас смешались. — Это было её решение, — твёрдо сказала Мокошь. — Без него он бы умер тогда. А теперь... теперь расплата пришла. — Отнести её в покои, — велела Лада, уже позаботившись о делах, — зови лекарей. Я сама пойду с вами. Мокошь — тоже. Мы удержим её, сколько сможем. Слуги с поклонами приняли Морану из рук Алая, и унесли её вглубь дворца. Алая оставили. Сварог не ушёл. Он повернулся к нему. — Ты… — начал он тяжело. — Ты — сын Озема и Сумерлы. И ты держишь в руках мою дочь, богиню зимы и смерти, как будто имеешь на это право. Алай выпрямился. — Я не прошу вашего благословения. Но прошу выслушать. Сварог молчал. Он ждал. — Я знаю, что всё это... — Алай опустил глаза, — что наша связь — вызов всем законам. Я знаю, что вам это не по душе. Но я её не принуждал. Она отдала сердце сама. Потому что любила. Глаза Сварога сверкнули. Но он не перебил. — Я не проживу без неё. Но если выбор — между моей жизнью и её смертью, я выбираю смерть. Верну ей сердце. Пусть живёт. А я… — он сжал кулаки, — просто прошу. Берегите её. Не дайте ей снова стать холодной и одинокой. Потому что снаружи она лёд. Но внутри… — он сделал шаг ближе, — она мягкая. Ранимая. Она боится показать это. Но вы — её родители. Не дайте ей сломаться, когда меня не станет. Сварог смотрел на него долго. Долгое, гнетущее молчание. Наконец он выдохнул. И впервые в его голосе не было железа. — Ты правда… готов умереть за неё? Алай кивнул. — Без колебаний.

***

Она пришла в себя медленно — будто возвращалась из-под льда, сквозь толщу забвения. Первое, что почувствовала — тишина. Слишком чистая. Слишком… одинокая. Морана распахнула глаза. Потолок был знаком — кованые узоры, ледяные нити. Комната её детства, когда она была ещё юной богиней. В воздухе витал запах пепельной мяты и родниковой воды. Но его не было рядом. Она резко села, хоть тело ещё не слушалось. — Алай… — хрипло вырвалось из горла. — Алай?! Паника. Она сорвала с себя одеяло, ноги дрожали, но она спрыгнула с ложа. Двери. Где он? — Алай! — громче. — Где он?! И словно на зов сердца — двери отворились. Он стоял там. Молча. Слишком молча. Лицо… спокойное. Слишком спокойное. И она всё поняла. — Нет. — Морана замерла. — Ты не посмеешь. Он молчал. — Алай, не смей! — голос её дрогнул. Он вошёл, закрыл за собой дверь. Медленно подошёл. Она слабо отступила назад, как будто боялась, что его прикосновение станет последним. — Ты решил вернуть сердце… — прошептала. — Ты хочешь умереть ради меня. Он остановился перед ней. — Не хочу. Но должен. — Нет. — Голос её сорвался. — Нет, Алай… ты не можешь… ты не имеешь права! — она ударила его кулаками в грудь. — Не смей! Ты не можешь просто… уйти! Как я жить должна без тебя?! Он схватил её руки, прижал к себе, к своей груди. — Морана. Ты будешь жить. Ты обязана. Ради себя. Ради мира. Ради всего. — А я не хочу без тебя! — её голос был уже криком. — Мне не нужен мир, если тебя в нём нет! Мне не нужен трон, не нужна зима, если я не чувствую твоего тепла! Ты стал моей душой! Моим светом! Слёзы текли по её щекам. Настоящие. Горькие. Живые. Она держалась за него так, будто от этого зависела вся её суть. Он гладил её волосы, целовал в висок. — Не надо… — прошептала. — Не уходи пожалуйста… — Я должен. — Нет. — Если бы ты умирала у меня на руках, я бы не выжил. — А я… — она подняла глаза, полные слёз, — я не выживу сейчас. Он дрожал. Он тоже плакал — молча. И только она могла это увидеть. — Я безумно тебя люблю, — сказал он. — Я бы переписал для нас все миры, если бы мог. Но этот — не перепишешь. Её ноги начали подкашиваться. Голова снова кружилась. — Не уходи… — прошептала. — Алай… не оставляй меня… Он подхватил её, снова положил в постель, укрыл одеялом, словно хрупкое пламя. Присел рядом, взял её лицо в ладони. — Помни меня. Пожалуйста. Не забывай. — Я не хочу тебя помнить. Я хочу, чтобы ты был рядом. Живой. Её сознание плавилось. Туман надвигался. Он склонился к ней и поцеловал её — легко, почти невесомо. Как снежинка касается ладони. — Прости. — Я… — она дрожала, — …я люблю тебя. Очень. Безмерно. — Я знаю. И когда темнота вновь поглотила её, она слышала только его голос. — Я всегда буду с тобой. Даже если — в твоей памяти… Когда Морана уснула, он ещё долго смотрел на неё. Она лежала спокойно — слишком спокойно. Как лёд под тонким слоем инея. Губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывали лёгкую тень. Только одна капля слезы — застывшая на щеке, как кристалл, не позволяла поверить, что всё это — просто сон. Алай гладил её пальцы. Переплетал их со своими, запоминая форму её ладони, изгиб запястья, холод кожи, которая для него всегда была тёплее любого жара. Он запоминал её. — Ты же всё равно забудешь, да? — прошептал. — Ты снова станешь той самой Мораной, ледяной богиней, для которой весь мир — пустота. А я… я буду тенью. Едва уловимой, без имени. Он хотел остаться. Хотел лечь рядом. Обнять её. Заснуть с ней — и никогда не просыпаться. Но он не имел на это права. Он должен был уйти. Сейчас. Пока сердце ещё билось. Пока он ещё он. Алай медленно поднялся. Последний взгляд — на её лицо. И он ушёл. Мокошь и Сварог ждали его в зале, где время текло иначе. Здесь стояли древние кристаллы, в которых хранились первые искры мира, и здесь же совершались те обряды, о которых люди не должны были знать. — Ты уверен? — спросил Сварог, не глядя на него. Его голос был не таким, как прежде — в нём появилась тень уважения, и, возможно, даже... боль. Алай кивнул. — Я не передумаю. Мокошь протянула руку. В её ладони сверкнула тонкая серебряная нить — не времени, не судьбы, а сердца. То, что связывало Морану и Алая, было уже не просто символом. Это было жизнью, и теперь её нужно было разорвать. — Встань в круг, — сказала она. Он встал. Сварог подошёл с противоположной стороны, наложил руки на плечи цареевича Тьмы. Мокошь начала шептать. Слова древние, грубые, будто выкованные из боли. Пространство сжалось. Пол задрожал, свет потускнел. Алай чувствовал. Как внутри него — что-то рвётся. Сначала медленно. Как если бы вытаскивали душу — не сразу, а ласково. Чтобы боль длилась дольше. — Дыши, — сказал Сварог. — Ты должен удержаться до конца. А он уже не мог. Он упал на колени. Его руки дрожали. Сердце — её сердце — словно выпрыгивало из груди, рвалось наружу, возвращаясь к своей владелице. Он не кричал. Только плакал. Одна капля. Вторая. Слёзы скользили по щекам, падали на камень. А внутри — только пустота. Пустота и холод. В последний момент он увидел, как серебряная нить вырвалась из его груди — лёгкая, живая, дрожащая, — и исчезла. Вернулась к ней. И всё закончилось. Алай упал. Тихо. Почти без звука.

***

В комнате, где спала Морана, всё было спокойно. Она не очнулась сразу. Тело её оставалось слабым, но сердце забилось вновь. Глубже. Сильнее. Не как у смертной — как у богини. Настоящей. Но в углу её глаза всё ещё блестела капля слезы, не высохшая с тех пор, как она плакала в его объятиях. И в это же мгновение, в другом зале, на мраморном полу, безжизненно лежал он. Алая больше не было. Только его тело. И одна застывшая слеза на щеке. Как отпечаток любви. Как след его выбора.

***

Морана резко проснулась. Как от падения во сне. Как будто чья-то рука оттолкнула её от края небытия. В груди — толчок. Боль. Тепло. Сердце. Оно билось. — Нет... нет… — она прошептала и села, сжимая ладонью грудь. — Ты не смел… ты не посмел… Слова Алая всплывали в памяти, как ледяные лезвия: "Я всегда буду с тобой. Даже если — в твоей памяти." Она не верила. Не хотела верить. Он не успел. Должен быть здесь. Рядом. Где-то… рядом. Она вскочила с постели. На дрожащих ногах, босая, побежала к двери. И в ту же секунду она застыла. В груди — удар. Сильный, будто сердце не вернулось, а было вырвано вновь. Но нет. Оно билось. Живо. Настоящее. Морана медленно опустила руку на грудь. Почувствовала пульс. Тёплый. Сильный. И закричала. Крик был нечеловеческий. Он вырвался из самых глубин — из той части души, где хранилась любовь, где она держала его взгляд, его голос, его прикосновения. Она рухнула на колени. Лицо упало в ладони. Плечи сотрясались. Дверь распахнулась. Вбежали Лада и Сварог. — Морана?! — Дочь…! Она не слышала. Не видела. Не чувствовала ничего, кроме того ужаса, который разрывал её изнутри. — Он ушёл… Он правда ушёл… — шептала. — Алай… Лада опустилась рядом. Впервые за многие века богиня весны и жизни плакала, обнимая дочь. Обнимала её, как в детстве. Как тогда, когда Морана оступалась в ледяных горах и возвращалась домой с обмороженными пальцами. Но теперь рана была не на теле. Она была в сердце. — Он… он обещал… — голос Мораны дрожал. — Обещал… — Доченька… — прошептала Лада. — Ты должна дышать… — Как… как дышать, если он — пустота теперь? Как…

***

Они привели её в зал покоя. На высокой, застланной серебряной тканью кровати лежал он. Алай. Его лицо было таким же, как во сне. Спокойным. Почти счастливым. Он будто спал. Но не дышал. Морана шла, как во сне. Шаг за шагом. Медленно. Ноги были ватными, но она не упала. Подошла. Опустилась рядом. — Алай… — выдохнула. Протянула дрожащую руку и провела по его волосам. По лбу. По губам. Пальцы касались кожи, которая уже начинала холодеть. Но всё ещё — его кожа. Его щека. Его рука. Она взяла её. Стиснула. — Проснись… пожалуйста… проснись… Он не шевельнулся. — Ты… мешал мне читать. Помнишь? — голос дрожал. — Постоянно… болтал, пока я пыталась сосредоточиться. Я больше не буду ворчать, клянусь. Только… вернись. Она провела пальцем по его губам. — Я не буду больше холодной. Я не буду молчать, когда мне больно. Я не буду обижаться, если ты будешь в шутку устраивать бой подушками. Только… будь рядом. Просто будь. Не оставляй меня здесь, в этом мире. Без тебя. Она прижалась лбом к его лбу. Горячая. Он — холодный. Потом осторожно опустила голову ему на грудь. Там, где раньше билось её сердце. Но теперь… тишина. Полная. Безответная. Пустота была не в ней. Теперь она была в нём. И от этого — больнее. — Ты был моей жизнью… Теперь я — твоей смертью.

***

Прошло два дня.

Всё это время небо над чертогами Мораны было тяжёлым, словно мир сам затаил дыхание, не решаясь вмешиваться в её тишину. Ни вьюги. Ни снега. Ни ледяного ветра. Только тишина. По её приказу, Алая похоронили в её саду — месте, куда она никогда не пускала никого. Там цвели ледяные цветы, замерзшие реки текли под прозрачным стеклом, а деревья хранили память её одиночества. Теперь там была могила. Простая. Белая. На ней — ни короны, ни имени. Только вырезанная на камне строчка: "Ты был теплом моего холода." Морана стояла среди замёрзшего сада. Одна. Чёрные пряди волос развевались под медленным дыханием зимы. Платье — чёрное, как вечная ночь. Глаза — прозрачные, полные не слёз, но молчаливой вечности. Она ждала. Потому что была богиней смерти. А значит — души не скрывались от неё. И вот — он появился. Словно пламя, заключённое в мягкое сияние. Алай. В новом свете. Не в теле. Не в плоти. Но он. Улыбался — будто снова был рядом. Слёзы катились по его сияющим щекам. Он махнул ей рукой. Так по-доброму, как делал это всегда, когда она уходила, не попрощавшись. Слегка наклонил голову набок, будто просил: «Не грусти. Я рядом. Пока ещё — рядом.» Морана шагнула вперёд. Рука дрожала. Она протянула ладонь. — Алай… Но пространство между ними замерцало. Граница. Закон. Суть. Богиня смерти не может прикоснуться к душе, что уже не принадлежит этому миру. Она остановилась. Сердце ломалось, но она знала — нельзя. Если дотронется, если потянет к себе — он не уйдёт. Он останется пленником, застрянет между жизнями. А это не любовь. Это — эгоизм. Она смотрела, замирая. — Прости… — шептала. — Прости, что я не удержала. Прости, что позволила тебе уйти. Он снова улыбнулся. И голос его, будто ветер над снегами, прошелестел в её душе: — Я люблю тебя, Морана. Навсегда. Слёзы дрогнули в её глазах, наконец вырвались. Скользнули по щекам, падали на лёд. — Я тоже люблю тебя, Алай. Больше жизни. Больше смерти. Больше самой себя. Он кивнул. И стал отдаляться. Не спеша. Легко. Будто плыл сквозь звёзды, сквозь снежные нити времени. Она стояла, не двигаясь. Смотрела. До самого конца. И когда он исчез в сиянии, навеки ушёл в тот мир, где ему суждено быть счастливым — в бесконечности, что не знает боли, — Морана прошептала: — Будь счастлив там, где я не могу быть с тобой. Я буду помнить… каждое твоё дыхание. И на снег упала последняя слеза. Лёд под ней расцвёл.