Часть 11 «Раскол..»

Утро. Жаркое. Тони шёл по улице без костюма, в солнцезащитных очках, в идеально выглаженной рубашке, но с выражением лица, которое подсказывало: кто встанет на его пути — умрёт морально. — Пятница, ты уверена, что это то самое место? — Абсолютно, сэр. Координаты совпадают. Он остановился у кофейни. Маленькое, невзрачное заведение, будто специально нарисованное художником в плохом настроении: облезлая вывеска, старые стулья, кондиционер, что громко хрипит, как умирающий гоблин. Очаровательно. Тони толкнул дверь, колокольчик прозвенел так, будто кого-то проклял. — Доброе утро, сэр, — вяло протянул парень за стойкой, даже не поднимая головы. — Где она? — резко. — Простите?.. — Девочка, вчерашняя. Бариста. С глазами, будто она заглянула в саму бездну и плюнула ей в лицо. Где она? Парень моргнул. Угадать, кто перед ним, ему потребовалось секунд шесть. — В-в-вы… вы… — Да, да. Я знаю. Я великолепен. Где она? — Эм… э.. то есть она сегодня не работает. — Как мило. Закон подлости, как всегда. А завтра? — Завтра у неё выходной. Тони обернулся к залу, пустому, кроме двух пенсионеров, которые пили чай, будто это их последний в жизни. — Отлично. Скажи мне, как её полное имя. — Простите, сэр, но… Она очень просила не разглашать свои данные. Секунда тишины. Тони резко повернулся к парню, подняв бровь. — Я могу купить это кафе. Вот прям сейчас. — Всё равно нет. Он вытащил телефон и ткнул в экран. — Пятница, посчитай, сколько стоит это здание. Я хочу купить его и уволить этого… — Сэр, — вмешался голос Пятницы, — не рекомендую этого делать. У здания ипотека, владелец старик, а мальчик — его внук. Тони закатил глаза. — Идеально. Значит, ты — внук владельца. Где дедушка? — В подвале. У него гипертония. Он не выйдет. — И Эви ему тоже важнее, чем здравый смысл? — Ну, она сказала, что если кто-то начнёт её искать — молчать. И дедушка сказал… ну, типа, ей можно доверять. Она хорошая. Хорошая. Тони хмыкнул. — Знаешь, кто ещё был «хороший»? Я, до встречи с оружейным бизнесом. Парень нахмурился, но промолчал. — Слушай. Я могу дать вам… скажем, миллион? Только скажи мне её фамилию. Я даже не украду её. Просто… имя. Парень сглотнул. — Не могу. Простите. — Чёрт возьми, — Тони встал, прошёлся по помещению. — Я не могу… — Ох, не начинай. — Она просила не говорить. Просила никому не говорить о ней. Даже имя. Тони уставился на него. Его левый глаз дёрнулся. Он достал бумажник, вытащил карточку, медленно положил её на стойку. — Вот тут десять тысяч. Просто за одно имя. — …нет. Он достал другую. — Двадцать. — Нет. Тони усмехнулся. — Знаешь, обычно за двадцать тысяч я мог бы купить всю твою сраную кафешку, выкинуть тебя, нанять нормальных бариста и повесить неоновую вывеску со своим лицом. Но мне сейчас нужно только одно — имя. — Нет, мистер Старк. Я уважаю её. И если она сказала, чтобы никто не знал, значит, никто и не узнает. Тишина. Абсолютная. Тони молча убрал карточку в бумажник. На секунду даже он выглядел… впечатлённым? — Ладно. Тогда другой вопрос. Как её зовут… неофициально? — Что? — Типа, знаешь, прозвище. Имя, которое она сама использует. Мужик немного поколебался. А потом, скривившись, как будто нарушает самую святую клятву, выдавил: — Эви. — Эви… У Тони внутри щёлкнуло. Эви… Эвелин… Морган Эвелин Хейл. — Спасибо, — хрипло сказал он. — Вы всё же не такой упрямый, как казались. — А вы не такой наглый, как казались. — Не обольщайтесь. Это временно. Он кивнул, развернулся и направился к выходу. Но внутри всё кипело. ——-

***

Питер проснулся с выражением лица, будто на него только что рухнуло небоскрёб. Он резко сел на кровати, волосы во все стороны, глаза затуманены, и паника уже начинала нарастать. — Сколько времени?.. — пробормотал он, хватая телефон. 9:07. 9:07. — Ох, нет… нет-нет-нет… — Питер подскочил с кровати, будто на него плеснули кипяток. Он не успел поздравить Эви. Он же хотел быть первым, сказать ей в 00:00, что она теперь официально на год старше его, и, по мнению всей вселенной, имеет право его строить — ну, ещё больше, чем обычно. Но, конечно, Питер Паркер благополучно отрубился за ноутбуком, когда дописывал последнюю подпись в альбом, который готовил весь вечер. Почерк стал кривее к 3 утра, а в 4 он уже крепко спал, уронив голову на клавиатуру и оставив на щеке вмятину в форме «Enter». Телефон завибрировал. Сообщение. От Эви. «ЭЙ. Поднимай свою ленивую жопу. Будущая жена недовольна твоей работой мужа. И за такое опоздание может и передумать.» Питер рассмеялся, всё ещё пытаясь проснуться. — Господи, Эви… Он уже знал: это будет самый лучший день рождения в её жизни, даже если она сама о нём забыла, как обычно. Питер закончил последние штрихи — приклеил на обложку альбома надпись “Наш путь: от парты до… (ну пока до 8 класса)”, аккуратно сложил внутрь мини-фотки, где они вдвоём — на фестивале, на крыше школы, в метро, где Эви спит, уронив голову ему на плечо, и конечно, та легендарная фотка, где она уснула в сугробе у его дома и потом три дня кашляла как трактор. Альбом был тёплым, почти как дневник. Его маленькая, искренняя исповедь. Он даже добавил постскриптум в конце: «Я никогда не забуду, как ты села рядом в 7 классе и сказала, что ботаны тебя бесят. А потом стала моим лучшим человеком. С днём рождения, Эви. От твоего ботанчика.» Но на этом он не остановился. По совету тёти Мэй (которая уже в 7 утра толкала его в бок: «Не забудь, она любит Твиксы!»), он сходил в ближайший магазин и накупил целый пакет мелочей: — Пачка солёных арахисов. Две. Ладно, три. — Твикс — стандарт, нельзя ошибиться. — Какие-то странные карамельные конфеты, которые он ни разу не пробовал, но подумал: «Это похоже на Эви. Острые и прилипают к зубам.» — И, конечно, плюшевая игрушка Драко Малфоя — в сером школьном свитере с холодным выражением мордочки и надписью “You’re such a mudblood” на бирке. Он знал, что она никогда не признается, что любит Малфоя, но Питер видел. Он видел, как она уставилась в обои на ноуте, где белобрысый слизеринец смотрел в камеру с выражением «ты мне не ровня». Питер усмехнулся. — Ну конечно… мог бы я быть Малфоем, я бы, наверное, уже женат был. Он сложил всё в аккуратный бумажный пакет, завязал бантом. И вот стоял, глядя на всё это. На альбом. На игрушку. На кучу мелочей. — Надеюсь, тебе понравится, Эви. Потому что ты… ну… Ты заслуживаешь всего самого настоящего. Он схватил пакет, телефон и рванул к двери. Опаздывать дальше было преступлением. А внутри него, как всегда, сердце стучало, будто он собирался признаться. Хотя и сам не знал — в чём. В чувствах? В слабости перед её улыбкой? В том, что он слишком счастлив, когда слышит её хрипловатый утренний голос, шутки, даже кого она называет его «ботаном»? Но сегодня не об этом. Сегодня — её день. И он сделает его идеальным. ———- — С днюхой, любимаяяяя!!! — БУМ! Эви заорала так, как будто в комнату влетел отряд спецназа. А может, так оно и было — потому что перед ней стояли тётя Джоан и дядя Роберт, оба с идиотскими праздничными колпачками на головах и… разорванной хлопушкой, которая оставила после себя шлейф из розовых блёсток, мишуры и чего-то, что Эви определённо попытается потом выбить из волос до самой зимы. — Вы ебан… вы нормальные?! — прохрипела она, откидывая с лица прядь волос, покрытых серебристыми хлопьями. Голос сиплый, как у прокуренного кота, глаза прищурены, а футболка с надписью “don’t touch me, I bite” — вонючая и мятая. — Ну а чё ты хотела, любимая наша?! — рассмеялась тётя Джоан, подбегая и крепко обнимая её. — С днюшечкой! — Ты стала на год ближе к ипотеке, — мрачно добавил дядя Роберт, тоже подбегая и захлопывая её в объятиях, от которых у Эви чуть не вылетели позвонки. — …Мне кажется, я сдохла и попала в сюр. — Ты в днюху попала, детка. — …А у меня точно сегодня день рождения? Она посмотрела на календарь. Потом в потолок. Потом снова на тётю и дядю. — Бля… точно. — ЭВИ!!! — Что? Ну бля. Правда. Я забыла. — Ну всё, нам пора, работа зовёт. Но не думай — твой подарок мы ещё вручим! Будь готова, это БУДЕТ БОМБА! — Джоан подмигнула и быстро чмокнула её в макушку, пока та не сбежала. И вот… Эви сидит на кровати. В пижаме. В блёстках. С офигевшей рожей. — Ну ёбаный в рот, — выдохнула она, доставая из волос блестящую звёздочку. — С днюхой, Морган. Ой, то есть Эви. Мать твою. Как раз в этот момент зазвонил телефон. На экране: Мой ботанчик🐈‍⬛ — Ну давай, ботан, удиви меня, — буркнула она и приняла звонок. На экране появился взъерошенный Питер, с такими глазами, будто его разбудили криком «ВСЁ, ЗЕМЛЯ ВЗОРВАЛАСЬ». — Эви! Привет! С днём рождения! Я… э… — — Ты чё как с похмелья, Паркер? — Я не с похмелья… я… просто… уснул. — … — Хотел поздравить тебя в 00:00, но… — Не смог, потому что малолетний дедушка, — она зевнула. — Я тебя поздравляю, ты проспал свой шанс быть романтичным. Питер густо покраснел, но продолжал: — Э-э… Я кое-что доделывал. Ну, типа, подарок. — Пит, если это очередной график с формулами, я сожгу тебя на костре. — Нет! Ну, почти… нет. Просто подожди. Скоро увидимся. — Ладно, жду. Но если это самодельная коробка с уравнением Максвелла, я сдам тебя в приют обратно. Он усмехнулся. А она — отключила звонок и, натянув худи, пошла умываться. С блестками, которые не отходили даже от святой воды, и чёлкой, торчащей как Wi-Fi антенна. А в это время Питер в панике доделывал подарок, запихивая в пакет: — Альбом с фотками (включая ту, где Эви спит в сугробе, и потом неделю болела как бомжиха) — чек. — Плюшевый Драко Малфой (ну, у неё же на заставке был!) — чек. — Твикс, арахис солёный, ещё какие-то конфеты, которые он даже не выговаривает — чек. — Бантик на пакете — ХРЕН ТАМ, не будет бантика. Это же Эви. Он посмотрел на всё это дело… и улыбнулся. — Она убьёт меня… а потом, может, обнимет, — пробормотал Питер. — Или просто убьёт, — добавила Мей, проходя мимо с кофе и подмигнув. ——- — Сука, выгляжу так будто трактором проехались по мне.. — буркнула Эви, глядя на опухшее отражение в зеркале и в панике прикладывая лед к щеке. — Я выгляжу так, будто отмудохала гопника и потом сама с собой подралась. Утро началось, как обычно: с крика, хлопушек, блесток и прозрения. То, что у неё день рождения, Эви поняла не сразу. После короткого осмысления бытия, она пошла умываться, и, ну… как сказать… навела марафет как смогла. Всё, что на ней было — это белая майка без принта, мягкие пушистые тапки и домашние шорты. Волосы распущены, но аккуратно расчёсаны. Выглядела… на троечку с плюсом. Ну, или на четвёрку, если Питер ослеп. — Ну всё, придёт Паркер — я закрою ему дверь. А то ещё подумает, что я мертва. — Она хмыкнула и как раз в этот момент… раздался звонок в дверь. — Бля. Она метнулась к зеркалу. — Ну… норм. Для человека, которого разбудили гранатой, норм. — Вздох. И она пошла открывать. А за дверью — он. Питер Паркер. В своей дурацкой футболке с химическим элементом на груди, с торчащими в разные стороны волосами, с мешком в руках и… глазами, как у щенка, который сейчас сделает самую важную вещь в жизни. — Эм… Привет… Эви. — Ты чё, в костюме Санты, только без бороды? — Она скрестила руки на груди и уставилась на него. — Я… эээ… с днюшкой тебя, — пробормотал он, протягивая ей большой пакет. — Я… кое-что собрал. Ну… не знаю, понравится ли… Эви взяла пакет, глядя на него так, будто в пакете был живой тигр. Она вытащила первым плюшевого… Драко Малфоя. — …Ты ебанулся? — Я… я видел у тебя на ноуте… заставка. — Питер сразу покраснел. — Я не нарочно! Просто… увидел мельком… — Ты подарил мне плюшевого Малфоя, потому что я его фоном поставила?! — Он симпатичный… Она закатила глаза. — Паркер, ты тупой, — и… улыбнулась. Дальше она вытащила конфеты. Твикс. Арахис. Шоколад с морской солью. — Ты запомнил мои любимые сладости? — Конечно… — Питер почесал затылок. — Ну, я же слушаю, когда ты говоришь… хоть и притворяешься, что просто втираешь мне какую-то фигню про солёные орешки. Эви ухмыльнулась. — Вот он ты какой. Подслушиваешь, а потом — бам — делаешь сюрпризы. — Это ещё не всё… — Питер протянул ей тонкую коробочку. — Главное… это вот. Она осторожно открыла — и внутри оказался альбом. С тёплой обложкой. Внутри — распечатанные фото. Их фотки. С самого начала. С той самой скамейки в классе, где она впервые к нему подсела, с их первых уроков, дурацких походов за бургером, фото с праздников, фестиваля, даже кривые селфи… И та, где Эви спит в снегу, обняв коалу. — Кто, блядь, тебя просил быть таким трогательным? — её голос дрогнул. Она прокручивала страницу за страницей, и каждый раз — улыбка. И злость. И слёзы. Потому что… никогда в жизни ей не дарили ничего такого. Потому что она никогда не чувствовала себя настолько любимой. Она подняла глаза на Питера, и он вдруг осознал, как сильно она сжимает альбом. Как её губы дрожат. — Эви… ты в порядке? Она сделала шаг — и просто обняла его. Молча. Сильно. До боли в плечах. Словно боялась, что если отпустит — он исчезнет. — Спасибо, Пит… — За что?.. — За то, что… ты у меня есть. За это. За… всё. Я никогда такого не чувствовала. Никогда. — Я… эээ… рад, что тебе понравилось, — он покраснел, но обнял её в ответ, аккуратно, бережно. — Если ты когда-нибудь исчезнешь — я тебе ноги сломаю. — Понял, записал. — И не смей больше дарить мне плюшевых персонажей, которых я тайно люблю, понял?! — Я… постараюсь… — …Хотя Малфой милый. И в этот момент они оба рассмеялись. Так, как только могли смеяться Эви и Питер. Как дети, у которых всё впереди. Как лучшие друзья. И как… нечто большее. ———- День начался слишком просто. Слишком по-доброму. Эви ещё не знала, что вся эта её утренняя суматоха, звонок Пита, тупой драко-мягкий Малфой и даже торт, оставленный в холодильнике с запиской «не трогать — это угроза, Эви!» — всё это было лишь отвлекающим манёвром. Настоящий сюрприз готовился в тени. А точнее — в секретных чатах, в тетушкином шёпоте, в исчезновении Роберта и Джоан будто бы на работу. Но они не на работу. Они взяли выходной. Ради неё. Ради Эви. Тётя Мей сдерживала волнение, Питер уже раз шесть проверил подарок, Нэд таскал гирлянды по двору. Они готовили нечто большое. Ведь если ты любишь человека, ты хочешь, чтобы он чувствовал это. Даже если он ведёт себя как колючий ёж и говорит, что ему ничего не надо. “У меня есть крыша, еда, вы рядом. Всё.” — говорила она, и каждый раз это било в самое сердце. Но они знали. Эви мечтала. Тайно. Не вслух. Мечтала однажды побывать за границей. Где-то там, в старом дневнике, между страниц был вклеен вырезанный кусочек журнала: узкие улочки Парижа, старый мост в Севилье. Никто и не знал, откуда она это взяла. Просто мечта. Без слов. Джoan тогда, увидев это, расплакалась. Они с Робертом решили: в этом году, к её дню рождения, они подарят ей билет. Билет в мечту. Во Францию. А может и дальше. Только бы увидеть её лицо. Улыбку, ту настоящую — не кривую ухмылку, не саркастичный смешок, а искреннюю, чистую, детскую. Ту, что бывает один раз. Один в день. Они ехали по городу, торопясь, но не суетясь. Подарок уже ждал в маленьком агентстве в центре, нужно было лишь забрать. Роберт крутил руль, Джоан листала в телефоне идеи для тоста — ну так, просто, чтобы не как обычно. Было солнце, пробки, гул машин. Обычный день. До тех пор, пока из-за поворота не выскочила фура. Он просто не успел. Грохот был как удар по стеклянной реальности. Сирены, визги тормозов, крики. Машина будто превратилась в скомканный лист металла. Всё произошло за секунду. Удар, свет, тьма. Потом — ничего. —— А в это время, в доме Паркеров всё было в предвкушении. Нэд уже достал фейерверки, хоть Мей и грозила отобрать их навсегда. Воздух был тёплым, пахло чем-то хорошим, и всё казалось — вот оно, настоящее. Только часы тикали слишком громко. И мобильный Мей лежал слишком тихо. И от Джоан не было ни звонка, ни сообщения, ни короткого “мы скоро”. Не похоже на неё. Совсем не похоже. Когда зазвонил телефон, сердце Мей сжалось. Она встала. Взяла трубку. И замерла. — Мей?.. — Питер подскочил, — Что случилось? Она не ответила. Лицо стало белым. Слезы начали собираться в глазах ещё до того, как она закрыла рот рукой. Она не сказала ни слова. Только смотрела. Молча. Питер замер. А потом прошептал: — Нет… Эви, ничего не зная, стояла в ванной, слегка поправляя волосы. Пижама, запах кофе, лёгкая усталость. Она всё ещё не верила, что её день рождения. И всё ещё не могла поверить, как странно спокойно всё было. Она даже подумала: “неужели всё хорошо?”. Только вот — нет. Не всё. Сейчас весь этот день, вся эта нежная, выстроенная иллюзия начнёт рушиться. Начнёт капать из трещин. И Эви это почувствует — не сразу, но обязательно. Потому что те, кто любят, всегда чувствуют. И в сердце, где-то глубоко, будет звенеть тревожный колокольчик, даже если ты не знаешь почему. —— Эви легко толкнула дверь комнаты и с привычной усмешкой шагнула внутрь, держа в руке свою кружку с кофе. В ней все еще было то утреннее — недопитое, но остывшее уже почти до ледяного. Но сейчас ей было всё равно. Просто тепло. Приятно. Душа, кажется, впервые за много лет дышала свободно. Она увидела гирлянды, шарики, какие-то бумажные цветы, тортик, криво наклеенный баннер “С Днём Рождения” — всё это выглядело нелепо, но до одури мило. В центре стояли Пит, Мей и Нэд. Скучковались. Почему-то странно молчали. Эви уже хотела съязвить, что у них у всех лица будто с похорон, когда заметила — Мей… плакала? Не просто тихо всхлипывала — у неё по щекам стекали настоящие, горькие, взрослые слёзы. И она даже не пыталась это скрыть. А Нэд стоял, прижав руки к груди, не зная, куда себя деть. Лицо его было мертвенно-серым. Он ни разу не взглянул Эви в глаза. А Питер… Питер был хуже всех. Он сидел на диване, уставившись в одну точку. Как только она вошла, он вскочил, будто от удара током, но не сделал ни шага вперёд. Лицо у него было такое… будто он проглотил лезвие. Он побледнел, губы подрагивали, в глазах стояли слёзы. И в них читался ужас. Такой, что Эви похолодела. — Эй… — тихо сказала она, улыбка с её лица уже сползала. — Чё происходит? Почему вы все… будто не на днюхе? Где… тётя Джоан и Роберт? Они должны были… Ну типа, я жду. Никто не ответил. Эви сделала шаг вперёд. — Ребят?.. — голос дрогнул. — Это… розыгрыш? Типа «Сюрприииз, мы решили попугать тебя»? Или чё? Мей всхлипнула громче, закрыла рот рукой, отворачиваясь. Нэд покачнулся, будто его кто-то ударил. А Питер… Питер подошёл. Очень медленно. Он тянул время, как мог. Но ведь время не остановишь, правда? Он подошёл и взял её за руки. — Эви… — выдохнул он. Его голос был хриплым. — Пожалуйста… послушай… — Что? — резко отдёрнула руки. — Говори уже, Питер. Чего ты тянешь? Он вздохнул. И сказал. Просто, тихо, будто одно слово может разрушить вселенную. — Авария. Эви… они попали в аварию. Она не поняла. Первые несколько секунд — просто стояла. Потом выдохнула. Слишком резко, почти смешком. — Не смешно, Питер. Он не засмеялся. — Питер… — её голос задрожал. — Ты… не смешно, блядь, я сказала. Он не отвечал. И тогда её сердце провалилось. — Что?.. — прошептала она. — Что с ними? — Роберт… он… — он с трудом сглотнул. — Он погиб на месте. Джоан… в критическом. В больнице. Эви молчала. Просто стояла. Будто тело её перестало принадлежать ей. Она даже не чувствовала, как кружка с кофе выпала из её пальцев и разбилась о пол, как капли напитка побежали к ковру. Всё замерло. Мир — просто исчез. — Нет… — прошептала она. — Нет. Это ошибка. Это… ошибка. Ты что-то не так понял. Это же… это же мои… — её голос сорвался. — Ты… ты врешь, да? Питер хотел подойти, но она отступила назад. Смотрела на него глазами, полными ужаса. Ужаса, боли, паники. Внутри всё рвалось на части. — Скажи, что ты врешь! — выкрикнула она. — СКАЖИ, БЛЯДЬ, ЧТО ТЫ ВРЕШЬ, ПИТЕР! Он не смог. И тогда Эви вскрикнула. Глухо. Пронзительно. Будто кто-то вырвал из груди её сердце и сжал в ладони. — НЕТ! — её руки дрожали, дыхание стало рваным. — НЕТ! НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ЭТО ШУТКА! ЭТО ЖЕ… МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ! БЛЯДЬ, ОНИ ОБЕЩАЛИ! ОНИ СКАЗАЛИ, ЧТО ПРИЕДУТ! Я ЖДАЛА! Я ЖДАЛА, КАК ДУРА!.. Питер подскочил, поймал её, когда она начала оседать. Она рыдала. Сильно. Беззвучно. Из самых глубин. Рыдающее тело в его руках. И он держал её. Просто держал. Потому что она уже не стояла. Не говорила. Не думала. Просто плакала. — Почему… — шептала она сквозь слёзы. — Почему всегда… когда я начинаю верить, что могу быть счастливой… всё отбирают? Он не знал ответа. И Мей не знала. И Нэд. Никто. Эви, эта сильная, дерзкая, злая девочка — сейчас была просто ребёнком. Потерянным. Опустошённым. Сломанным. Она задыхалась, рыдала, царапала ногтями себе руки, будто хотела выцарапать из себя всю эту боль. А Питер… Питер просто продолжал держать. И молился, чтобы это не убило её окончательно.

***

—— Больница. Холодные стены, запах хлорки, неоновые лампы, мерцающие безжалостным светом. Место, где время будто замирает, а сердце живёт в каждом стуке шагов врача по коридору. Где одна дверь может решить: ты жив или мёртв. Где всё замирает — кроме боли. Эви сидела в узком, жёстком кресле в конце коридора у реанимационного блока. Тонкий белый халат, выданный кем-то из медсестёр, лежал у неё на плечах, но ей всё равно было холодно. Внутри. Под кожей. В костях. В сердце. Она не двигалась. Даже не моргала почти. Глаза тусклые, взгляд — пустой. Ни истерик, ни рыданий. Всё уже вышло. Всё, что могло выйти. Всё, что могла отдать её душа. Питер и Мей сидели в стороне. Тихо. Молча. Не пытались приблизиться — Эви этого не хотела. Она сама отвернулась, не произнеся ни слова. Просто отошла. Просто ушла в себя. Потому что иначе — никак. Третий час. Третий, мать его, час, как тётя Джоан была в операционной. Ни вестей, ни врачей. Только тишина. И стук — глухой, невыносимый — где-то в груди. Как бомба с замедленным действием. А Эви… Эви вспоминала. Она вспоминала, как мчалась по коридору в приёмное отделение, едва медсестра сказала «вот-вот привезут». Как влетела в зал… и увидела его. Роберт. Нет, не дядя. Отец. Он лежал на носилках. Уже укрытый белой тканью. Лицо частично скрыто, но она узнала. Узнала сразу. Узнала по руке, с порезом, что он как-то получил, ремонтируя старую дверь в ванной. Узнала по щетине, по зажатым губам, по… тишине. Он всегда шумел. Он всегда шутил. Он всегда говорил. А теперь — молчит. Эви рухнула прямо там, на пол. И даже не плакала сразу. Кричала. Так, что прибежали врачи, держали, вкололи успокоительное. А она царапала себя, кожу, рвала халат, пытаясь добраться до боли внутри. Потому что если тело будет болеть — может быть, душа замолчит? Но она не замолкала. Она продолжала бить в грудь. Камнем. Молотом. Ржавым гвоздём. Она вспоминала, как стояла у окна и смотрела, как дядя Ро гоняет по подъездной дорожке на старенькой тачке, делая круги, пока она визжит от восторга. Вспоминала, как он учил её забивать гвозди. Как читал ей вслух «О дивный новый мир» и спорил с ней, будто она взрослая. Как звал её «моя девчонка», «наша гроза», «зайчонок, но никому не говори, я репутацию берегу». И как она ни разу… ни разу не назвала его папой. И теперь уже никогда. Его больше нет. — Прости… — прошептала она. — Прости, дядя Роберт… Нет — папа. — Прости меня, папа… И тогда пришли слёзы. Не громкие. Не те, что вырываются криком. А тихие. Медленные. Горькие. Как дождь на могиле. Она сидела в кресле, спиной к остальным, и плакала. Беззвучно. Просто шли слёзы. Просто текли. Пока пальцы вновь не сжались в кулаки. Пока ногти снова не впились в кожу. Она не хотела, чтобы её останавливали. Но внутри звучал голос. Голос тёти Джоан. Её смех, её ласковое: «Эвочка, не делай так. Ты достойна любви. Ты должна быть добра к себе…» И всё это било в грудь так же, как и смерть Роберта. Теперь Джоан лежала в реанимации. Всё, что Эви могла — это ждать. Сидеть. И ждать. — Они же… поехали за подарком, да?.. — тихо прошептала она себе. — Чтобы я… улыбнулась. Чтобы сделать день особенным. А теперь… Она вспомнила, как в детстве мечтала, чтобы кто-нибудь — хоть кто-нибудь — сделал для неё праздник. Чтобы подарили торт, или глупый подарок, или просто сказали: «Ты важна». А потом она выросла и решила, что праздники — для дураков. Но сегодня… они попытались. Они сделали. Она почувствовала. А потом — всё рухнуло. — Я не их дочь… — шептала Эви, сжимая пальцы всё крепче. — Я не заслуживаю этого. Прости меня, Изабель… я не уберегла твоих родителей. Прости меня. Прости… Где-то в коридоре скрипнула дверь. Питер приподнялся. Мей тоже. Но Эви даже не обернулась. Она просто смотрела в одну точку. Молча. И холодно. Потому что внутри у неё уже наступила зима. Прошёл ещё час. Час молчания, час неподвижности, час, в котором ничего не происходило — и в котором произошло всё. Эви сидела на том же месте, в том же кресле, не меняя позы. Голова опущена, волосы свисали занавесом, пряча лицо. С первого взгляда казалось, будто она просто дремлет. Но если приглядеться — было ясно: она не дышала. Точнее… будто разучилась. Питер стоял в стороне. Он не знал, что делать. Как подойти. Как быть. У него внутри всё клокотало. Так больно — до тошноты, до дрожи. И дело было не только в том, что погиб Роберт. И не в том, что тётя Джоан где-то за этой серой дверью, задыхаясь под кислородной маской, борется за жизнь. А в том, как сидела Эви. Так тихо. Так… сломано. Она не плакала. Не кричала. Не сжимала кулаки в истерике. Она просто сидела. И если бы не редкое подёргивание пальцев — можно было бы подумать, что она мертва. «Ты не заслужила этого…» — пронеслось в голове Питера, пока он медленно подошёл ближе. Он опустился рядом, аккуратно, будто боялся спугнуть. Сел так, чтобы не вторгаться, но быть рядом. Просто… быть. Эви не отреагировала. Ни на движение, ни на скрип стула, ни на его присутствие. Только её пальцы чуть дрожали. Только ногти… снова впивались в кожу. Рвано. В старые шрамы, по свежим следам. Она снова начала царапать себя. «Нет…» Питер сжал губы. Он протянул руку к карману и достал маленькую коробочку. Пластырь. Обычный бежевый пластырь. Он всегда носил их с собой. Уже давно. Не потому что боялся порезаться сам, а потому что знал — она может. И она не скажет, что болит. Она скажет: «Всё норм», «Не твоё дело», «Иди к чёрту, Паркер». Но не оттолкнёт. Не по-настоящему. Он осторожно взял её за руку. Тёплая. Чуть липкая от пота. Он держал её, как нечто хрупкое, почти стеклянное. Эви чуть повернула голову, не поднимая её. Волосы чуть сдвинулись, открывая половину уставшего лица, осунувшиеся щёки, губы с заусенцами, чуть дрожащие. И глаза. Те самые глаза. Опустевшие. Красные, но сухие. Взгляд — как у тонущего. Но она позволила. Не отдёрнула руку. Не фыркнула. Не усмехнулась. Позволила. Он начал клеить пластырь. Один за другим. Аккуратно, медленно. На каждый царапины. Заклеивал, будто зашивал — боль, гнев, сломанные воспоминания. И Эви смотрела. Не мигая. Следила за его движениями. Как будто именно они удерживали её на поверхности. — Я устала, Пит… — прозвучало тихо. Голос хриплый. Словно простуженный. Словно горло содрано от крика, которого никто не слышал. И он понял — это первое, что она сказала с тех пор, как увидела тело Роберта. Он не знал, что ответить. Потому что не было слов, которые могли бы вернуть ей дядю. Или облегчить ожидание перед той чёртовой дверью, где шла операция за жизнь её тёти. Но он услышал — и уже за это был благодарен. — Я… — он сглотнул, сжав её ладонь, — я знаю. Я знаю, Эви… Не знаю как помочь, но я рядом. Не уйду. Она опустила взгляд обратно. И вдруг… выдохнула. Резко. Горько. Почти как всхлип — но без звука. В глазах на мгновение мелькнуло что-то живое. Словно слова Пита были спасательным кругом в этом океане пустоты. — Он ведь… — её губы дрогнули, — он ведь был отцом, да? — прошептала. Питер сжал её ладонь крепче. — Да… да, он был. — Я ни разу не назвала его так, — сквозь дрожащий вдох. — Ни разу, Пит… ни разу… Он ушёл, и не услышал от меня этого. Он ушёл, так и не зная, что он… мой отец. Слёзы. Впервые. Медленные. Как будто душа решилась отдать последнюю влагу. Эви заплакала. Тихо. Почти беззвучно. Но с таким отчаянием, что у Питера защемило в груди. Он хотел сжать её в объятиях, но знал — сейчас нельзя. Сейчас она должна выплакать сама. — Это всё из-за меня… — шептала она. — Они поехали туда ради меня… Если бы я не родилась… если бы меня не было… — Не говори так, — хрипло сказал он. — Никогда не говори так, Эви… Но она будто не слышала. Она была где-то далеко. В своих мыслях. В воспоминаниях. — Кто теперь будет ворчать, когда я забуду плотно поесть?.. Кто будет хвалить мои пироги, даже если они горели?.. Кто скажет мне, что я хорошая, даже когда я грубая, а?.. Питер не выдержал. Он подтянулся ближе и просто накрыл её плечи собой. Эви вцепилась в его рубашку, сжав кулаки — будто цеплялась за единственный остров в этом море. — Всё будет хорошо… я здесь… я с тобой, — говорил он тихо. И в этот момент он понял: день рождения Эви станет для неё вечной раной. Напоминанием. Залитой слезами датой. Болью. Но он поклялся — она не будет одна. Никогда. ——- Эви уснула у Питера на плече. Тихо, будто потухла. Он сидел молча, даже не дышал громко. Рука затекла, спина ныла, но он не двигался. Даже не думал двигаться. Она наконец-то уснула. После всего. После истерики. После тех слов, которые она говорила с таким отчаянием, что у Питера сердце сжималось будто в тисках. Она уснула. И он будет сидеть так, сколько нужно. Прошло почти сутки. Свет в коридоре менялся с яркого дневного на тёплый вечерний и обратно. Тётя Мэй приходила, оставила еду — Пит так и не притронулся. Просто тихо кивнул, когда она положила руку ему на плечо. Она знала — его не сдвинуть. Эви всё ещё спала. Иссечённое лицо, тени под глазами, губы пересохли, волосы свалены с одной стороны — ей было всё равно. Но она дышала. Жила. Мэй ушла — на работе аврал. Она обещала вернуться, когда сможет. И Питер остался с ней. Он держал её. Потому что ей сейчас было нельзя быть одной. И вдруг — шаги. Халат. Очки. Маска спущена. Доктор. Врач, что делал операцию. Лицо у него было такое, будто он сам трижды умирал в той реанимации вместе с пациенткой. Питер резко поднял голову. Осторожно коснулся Эви, чуть-чуть потряс, чтобы разбудить, как можно мягче. — Эви… Эви, проснись… врач… Она открыла глаза резко, как будто дёрнулась из кошмара — и сразу встала. Будто проснулась в боевой готовности. Без ориентации, без понимания. Только один вопрос: — Где? Он? Врач? Что с ней? Что с тётей?! И уже в следующее мгновение Эви подбежала к мужчине, ловя его за локоть, вцепившись: — Скажите! Пожалуйста, скажите, как она? Она жива? Она в порядке?! Скажите! Голос её был сорван, руки дрожали, плечи подрагивали от напряжения. А врач… Он снял очки. Глубоко вздохнул. Морщины на лбу прорезались, губы сжаты. Он знал: никакие слова не подготовят её к этому. — Девочка… она жива. Эви застыла. А потом… медленно… — Жива? — выдохнула она, как молитву. — Она… жива… Колени чуть не подогнулись. Питер подошёл, встал за спиной, готов был поймать — если упадёт. Но. — Состояние крайне тяжёлое, — продолжил врач. — Повреждение внутренних органов… сильная кровопотеря… и… Он замолчал. Словно не знал, как это сказать. — Из-за повреждений позвоночника… мы… к сожалению… она больше не сможет ходить. Мир качнулся. Эви чуть качнулась назад, Питер тут же схватил её за талию. Она не плакала. Её лицо будто вырубили из камня. Ни крика. Ни слезы. Только медленный вдох, и один вопрос: — Она будет жить? — Мы делаем всё возможное. Но… потребуется операция. Сложная, дорогостоящая. Точная сумма — двенадцать миллионов долларов. Вот тут — удар. Прямо в грудь. Эви даже не сразу поняла. Повторила: — Сколько…? — Двенадцать миллионов, — тихо, уже извиняющимся голосом сказал врач. — Это единственный шанс. Без операции — максимум несколько месяцев, может, меньше. Он хотел сказать: соболезную. Но не осмелился. Эви кивнула. Раз. Потом — два. Потом развернулась и пошла. Просто пошла по коридору. Не глядя по сторонам. Сгорбившись. Руки повисли вдоль тела, будто всё внутри оборвалось. А Питер остался стоять. Он не знал, что делать. Он не знал, как помочь. Он хотел что-то крикнуть. Подбежать. Но… как? Она ушла. И в её след только медленно текли слова: “Я… обещала тебе, что больше не буду ломаться. Но знаешь, Пит… Я больше не могу.”