Часть 13 «Спасибо»

Темнота окутывала улицы вязкой пеленой. Фонари мигали, будто на последнем издыхании, разливая жёлтые пятна по потрескавшемуся асфальту. Время — 21:10. Шаги Эви отдавались в пустом переулке глухим эхом, и каждый звук — ветер, скрип чьей-то двери вдалеке, — заставлял сердце вздрагивать. Но не от страха. От бешено накатывающих мыслей. Пять миллионов. На операцию. За один вечер. Она не чувствовала ни рук, ни ног — всё тело словно парализовало изнутри. Лишь бешено пульсирующее «кто?» не покидало череп, распухая и превращаясь в навязчивую боль. Она даже не сразу поняла, как ногти впились в кожу на ладонях, оставляя красные полукружья. Вдоль ногтей уже появилась кровь, но она не чувствовала боли. Только злой, колючий, душераздирающий вопрос. — Кто, чёрт побери? Она едва не прошептала это в голос. Сначала — паника. Мошенники? Что если это какая-то грязная игра? Аферисты? Кто-то получил доступ к её данным? Но… они же не стали бы переводить деньги в больницу. Нет, так не бывает. Это — реальные деньги. Настоящие. Их перевели. Она слышала это в трубке, голос врача был живым. Нормальным. Даже немного обыденным. Как будто это обычная операция, а не проклятые пять миллионов долларов, свалившиеся с неба. «Ты молодец, девочка», — сказал он. Молодец?! Она чуть не заорала в трубку от злости. Это не я. Я не платила. Я бы и не смогла. Даже за всю жизнь не смогла бы собрать такую сумму. Мысли вихрем срывались в разные стороны. Кто? Кто заплатил?! Словно по венам впрыснули яд, она начала перебирать имена, лица, ситуации. Никто. Просто никто из знакомых, близких, даже дальних, не мог и не стал бы так поступать. Не было у них ни богатых друзей, ни родственников. И даже если бы были — разве такие вещи делают тайком? Так… по-сказочному? Нет. Нет, так не бывает. Это не фильм. Это не фантазия. А потом очередной удар: перевод был оформлен от её имени. От Морган Хейл. Она остановилась как вкопанная посреди переулка. Смотрела в пустоту, в выцветшую афишу на стене, не мигая. — Морган… — прошептала Эви почти с ненавистью. Никто не называл её так. Никто. Она ненавидела это имя. Только Чертов Ник. Котовой пропал без следа. Да плевать .Даже тётя Мей уже перестала использовать его. Все — Эви. Просто Эви. Значит, тот, кто сделал перевод — знает, как её по-настоящему зовут. Значит, знает её прошлое. Слишком близко знает. Но кто, блять?!! Она снова пошла, почти бегом. Кроссовки глухо шлёпали по асфальту. Нужно было домой. К тёте Мей. К Питеру. Пусть временно, но это теперь её дом. Она шла, не поднимая головы, как будто воздух был враждебным. Руки дрожали. Внутри — трясущийся сгусток злости и паники. Я должна разобраться. Узнать. Это ненормально. Так не бывает. Это… это опасно, может быть. Может, кто-то хочет что-то взамен? Мысль ударила, как током. А если это сделка? Сквозная, невидимая? Может, он — этот человек — сделает вид, что просто спас… а потом придёт за мной? От этой мысли сжалось горло. — Нет. Нет, нет… — выдохнула она. — Я должна узнать, кто. И зачем. Это ненормально. Это подозрительно. Это страшно. Она будет искать. Будет копать. Система больниц… если в платёжной истории остался след — она найдёт его. Обязательно. Или IP-адрес, или транзакция, или что-то, чёрт возьми, должно же остаться. Но сейчас… Сейчас она дошла до подъезда. Поднялась, всё ещё дрожа. Открыла ключом дверь. Тихо. Только свет в кухне. Тётя Мей уже, вероятно, готовила чай. Питер, может, за учебниками. Всё было как всегда. Но внутри Эви — не было как всегда. Она сняла кроссовки, скинула рюкзак у стены и застыла, прижавшись спиной к двери. Говорить им? Что сказать? Что у тебя на счету было пять миллионов? Что тебе позвонили из больницы и поблагодарили за оплату? Что ты теперь в шоке, не зная, кто это сделал? А если подумают, что это кредит? Или… воровство? Нет. Пит ей не поверит. Скажет что я шучу как всегда. А тётя Мей? Она и так переживает. А если она подумает, что Эви влезла в грязные дела ради тети Джоан?! — Нет… пока не надо. Не сейчас. Я должна всё узнать сама. Она прошла в ванную. Закрыла дверь. Села на край ванны и, зажав рот, выдохнула. Слёзы наворачивались, но она не позволила им упасть. Я узнаю. Узнаю, кто ты. Кто бы ты ни был. Зачем ты это сделал… и почему от моего имени. Внутри что-то шептало: Ты уже рядом. Очень близко. И кто бы это ни был — он следит. ———- Квартира была тиха. Уже позже десяти, и тётя Мэй, уставшая после бесконечной смены в клинике, давно уснула. Она вымоталась до костей — последние недели они с Питером брались за любую подработку, даже самые тяжёлые смены, чтобы хоть как-то помочь с операцией для Джоан. Все держались из последних сил, и теперь, когда новость об оплате рухнула на них как гром среди ясного неба, никто и не знал, что делать. Кроме Эви. Она сидела в ванной, заперев за собой дверь, закрыв кран с водой, чтобы шум заглушал её рыдания. Вода текла, стекая по сливу, а она беззвучно плакала, прижав к себе колени. Грудь сдавило, словно что-то огромное и тяжёлое навалилось — слишком много, слишком резко. Да… Джоан будет жить. Да… они успели. Но всё это не укладывалось в голове. Кто оплатил? Как? Почему? Почему на её имя? Почему имя указано как Морган Хейл — настоящее, то, которое она ненавидела всей душой? Она бы никогда не подписалась так. Никогда. Ногти уже в крови. Она даже не заметила, как снова расцарапала кожу под ногтевыми пластинами — старая привычка, выбить тревогу физической болью. Сердце билось быстро, будто в панике. Всё время в пути домой, по тёмной весенней улице, она пыталась выстроить хоть какое-то логическое объяснение происходящему. Но его не было. Пять миллионов долларов. ПЯТЬ. Да кто вообще, в своём уме, просто возьмёт и оплатит лечение чужого человека на такую сумму? Это даже не пожертвование — это было сделано от её имени. В больничной системе указано — платёж поступил с личного счёта. Значит… кто-то владеет её документами? Или у кого-то есть доступ? Но это невозможно. Эви не верила в чудеса. Это точно не благотворительность. Не может быть. Мир не работает так. Люди не такие. Никто не отдаёт пять миллионов просто так. — Кто ты?.. — прошептала она, прижимаясь к коленям. — Зачем… почему… Злость. Тупая, режущая, безысходная. Всё слишком сложно. Слишком страшно. Слишком подозрительно. Как ей теперь с этим жить? Как найти этого человека? Как отблагодарить? Как справиться с чувством, будто ей кто-то протянул руку, когда она не просила, но… нуждалась. И ей это ненавистно. Она ненавидела быть обязанной. А за дверью, почти неслышно, открылся замок входной двери. Питер вернулся. Эви даже не знала, что его не было — он вышел, когда она была ещё у мальчика, помогая с алгеброй, чтобы подзаработать. Мэй спала, и никто не стал будить её. Питер, уставший, но довольный, снял куртку. Он действительно был рад. За сегодняшний вечер ему удалось закрыть сразу пять заказов. Двадцать тысяч. А ещё Нэд передал свои двадцать. Они вместе накопили сорок тысяч. Да, это не миллионы, но для них это была реальная помощь. Он хотел рассказать Эви — хотел увидеть, как она улыбнётся хоть чуть-чуть, ведь её улыбка была редкой и такой настоящей. Он прошёл в гостиную. Там стоял матрас, где Эви спала временно. Вещи аккуратно сложены. Комоды ещё не поставили, но она аккуратно разложила всё по полке. — Эви? — позвал Питер, прислушиваясь. Тишина. — Ты дома? Он уже хотел подумать, что она вышла, но тут заметил её кроссовки у двери. А значит, она здесь. Тогда почему не отвечает? Он напрягся. Тогда он услышал шум воды. Постоянный, ровный — в ванной. И что-то ещё… едва слышно. Будто кто-то всхлипывает? Питер тут же подошёл к двери и мягко постучал. — Эв? — осторожно. — Это я. Всё нормально? Пауза. Шум воды не прекращается, но рыдание будто замирает. Через несколько секунд — голос, тихий, хриплый от слёз, но пытающийся держаться: — Всё нормально… — он услышал, как она выключила воду. — Я… просто хотела побыть одна. Уже почти закончила. Питер не уходил сразу. Он стоял у двери, опустив ладонь на деревянную поверхность, чувствуя, как сердце тревожно бьётся в груди. — Я не стану лезть, если не хочешь говорить… Но я дома. Если… ну… если захочешь. Просто знай — я рядом. За дверью снова тишина. Эви сидела, всё ещё прижавшись к себе. Но теперь она не плакала. Она просто молчала. Глубоко. Выжженно. Устав от всего. И всё-таки… в этих словах Питера было что-то тёплое. Простое. Без условий. Она закрыла глаза. “Спасибо…” — подумала она. Но вслух не сказала. Она просто легла, как была, на холодный кафель. Потому что устала. Потому что этот день всё перевернул. Потому что она не знала, что делать дальше. Питер постоял у двери ещё несколько секунд. Прислушался. Воды больше не было — но стало подозрительно тихо. Ни звука. Ни капли, ни шороха. Только тишина. Давящая, тяжелая, ледяная. Он постучал чуть громче. — Эви? — Голос был уже неуверенный, настороженный. — Эви, ты точно в порядке? Ответа не было. — Эви, пожалуйста… — ещё громче, с отчаянием. Молчание. Питер почувствовал, как внутри всё сжалось. Сердце застучало так громко, что заглушало мысли. Он отпрянул на шаг, ладони вспотели, горло сдавило страхом. А если она… Нет. Нет. Господи, нет. Он замотал головой, как будто мог вытряхнуть эту ужасную мысль. — Нет, ты бы не… — прошептал он, как мантру, не веря, но и не в силах убедить себя полностью. — Эви бы не сделала так. Она бы не… Это не в её духе. Это не она. Она бы не поступила так эгоистично… Он сглотнул. Потом резко развернулся и бросился на кухню. Нож. Где этот чёртов нож. Он помнил, как дядя Бен когда-то показал, как открыть дверь, если замок простой. «На всякий случай». Тогда это казалось глупостью. Сейчас — спасением. Пальцы дрожали, когда он просунул лезвие в щель между косяком и дверью, нервно поддевая замок. Сердце гремело в груди, будто кто-то колотил изнутри молотком. Один щелчок. Второй. Замок поддался. Дверь медленно открылась. Питер вошёл — и замер. Холодная ванная. Блеклый свет от лампы. Сырой воздух. На полу, прямо на кафеле, свернувшись в комок, лежала Эви. Бледная. Губы сжаты. Колени прижаты к груди. А руки… Руки в крови. У него внутри всё перевернулось. — Эви?! — сорвалось с его горла, панически, почти на крик. Он метнулся к ней, упал на колени, подхватил её ладони. — Нет, нет, нет… Но… запястья были целы. Кровь — только на коже вокруг ногтей. Она снова царапала себя, до мяса. Питер выдохнул, не сразу осознавая, что задерживал дыхание всё это время. Он уткнулся лбом в её плечо. Она просто спала. Или отключилась от истощения. Беззвучно, тихо, как щенок, уставший от жизни. Она даже не шевельнулась, когда он подхватил её на руки. — Господи, слава Богу… — выдохнул он одними губами. Она была лёгкой. Слишком. Даже для своего роста, для своей комплекции. Не вес, а тревожный намёк — как будто жизнь выскальзывает из неё по чуть-чуть, по капле. Питер вдруг остро ощутил это. Как её плечи чуть дрожат от слабости. Как у неё не хватает сил даже держать себя. Он отнёс её не в зал, а в свою комнату. Осторожно, будто стеклянную, уложил её на кровать. Вспомнил, как однажды она пробормотала, что его матрас слишком мягкий и она не привыкла — и всё равно улыбнулась тогда. Потому что впервые почувствовала уют. Он укрыл её одеялом, поправил выбившуюся прядь с её лба. Взглянул на неё — и сжал губы. Такая сильная. Такая упрямая. Такая вымотанная до нитки. И всё ещё борется. Всё ещё держится. — Не вздумай снова так пугать меня, — прошептал он, наклоняясь. — Обещай. Она не ответила. Только тише задышала, словно почувствовав, что он рядом. Питер поцеловал её в лоб, едва касаясь. Потом сел на край кровати, не сводя с неё взгляда. Он больше не отойдёт. Не уйдёт в зал. Не позволит ей снова остаться наедине с болью, которая вьётся внутри неё как змея. Он останется. До тех пор, пока она не откроет глаза и не скажет: «Я в порядке». Пусть даже соврёт. ——- Питер ещё раз взглянул на неё перед тем, как выйти. Тихая. Почти невесомая. Казалось, ещё чуть-чуть — и она просто растворится в этой тишине, исчезнет, если отвернуться. Он смотрел долго, будто боялся, что, когда повернётся и откроет дверь, её уже не будет. Он не мог это допустить. Он закрыл за собой дверь очень тихо, стараясь не разбудить Эви. Хотя знал — вряд ли бы она проснулась. Устала… так сильно устала. Он едва не подпрыгнул, когда, повернувшись в коридоре, увидел фигуру у двери. Сердце заколотилось в груди — но это была всего лишь тётя Мэй. Она стояла в полусонной футболке, растрёпанная, с тёплым, но тревожным взглядом. — Ты чего, тёт Мэй? Мы тебя разбудили? — Питер сразу почувствовал вину. — Да нет, Питер. Я просто… проснулась. Слышу что-то ходишь, дверь хлопнула, вот и встала. Всё нормально? — Угу… — он чуть улыбнулся, но взгляд был потухшим. Он прошёл в гостиную, плюхнулся на диван и, сцепив руки, уронил голову. Мэй, постояв ещё немного, пошла за ним, молча села рядом. Питер всё молчал. Только плечи его будто стали уже и ниже, и дрожали слегка. Он думал. Он чувствовал. Он переживал. Эви… Его Эви. Она ведь не должна была страдать вот так. Он вспоминал, как в школе она помогала малышам-первоклашкам решать задачи. Нет, не потому что была «доброй». Эви не из тех, кто показывает доброту на показ. Но она делала. Молчаливо. Иногда с ворчанием, но делала. Он помнил, как она ловила брошенного котёнка у магазина, как сдержанно гладила его, даже не улыбаясь — но глаза… они светились. Да, она могла быть резкой. Да, вела себя как стерва с теми, кто бесит. Но он знал, почему. Он знал, что она жила в аду, с которого не все выбираются. Её забрали из детдома, где жизнь научила прятаться, огрызаться, выживать. А потом… потом снова удар. Потеря. И дом, и родные. Всё. — Знаешь, — выдохнул Питер, глядя в пустоту, — если бы я мог… если бы был хоть какой-то способ всё вернуть ей… хоть часть… я бы сделал это, не раздумывая. — Он сжал кулаки. — Она не заслужила это всё. Ни капли. Эви сильная, я знаю. Но сколько можно быть сколько? Мы почти одногодки.. но .. и весь мир будто обрушился на неё снова. Мэй долго молчала, потом положила руку ему на плечо. Мягко, по-матерински. — Ты хороший, Питер. И ты рядом — а это уже много. Поверь, она чувствует это. Она держится, потому что ты рядом. Потому что знает, что хоть кто-то — за неё. — Но этого мало… — прошептал он. — Она… если бы она была здесь, она бы сказала, чтобы я не жалел её. Что она не жалкая. Я знаю. Она бы послала меня куда подальше, если бы услышала, что я сижу тут, страдаю за неё. Но… Он вытер лицо ладонями. — Но она заслуживает лучшего. Не жалости — а лучшей жизни. Лучшего будущего. Надёжности. Спокойствия. Любви. Мэй кивнула, не сдержав лёгкую грусть в глазах. — Она заслуживает. Больше, чем кто-либо, кого я знаю. И она всё это получит. Я в это верю, Питер. Пока рядом есть те, кто любит её… она справится. Она обязательно справится. И тишина снова окутала комнату. Только слабый тик-так настенных часов, и лёгкое посапывание ветра за окном. Питер опустил взгляд в пол. А потом вдруг прошептал: — Я ей никогда не дам сломаться. Ни за что.

***

—- Раннее утро. Тусклый свет скользит сквозь полуприкрытые шторы, медленно разливаясь по комнате. Эви резко села на кровати, прерывисто дыша. Пот был на висках, сердце стучало где-то в горле, грудная клетка сжималась от накатившего чувства тревоги. Кошмар. Просто кошмар. Всего лишь. Она крепко сжала простыню в пальцах, уговаривая себя, что всё в порядке — её никто не держит, никто не пытается сломать. Просто сон. Осмотревшись, она наконец заметила: мягкая постель, запах, знакомый до боли, — это комната Пита. Его одеяло, его стены, его старый рюкзак у двери. Она тут. Спала у него. Что, чёрт возьми, произошло? — В ванной… — пробормотала она. — Я заснула в ванной. Воспоминание, отрывочное и неловкое, ударило в голову. После истерики, после всего, она просто вырубилась прямо на холодной плитке, как дура. А он… Питер. Он перенёс её сюда. Не стал будить. Просто укрыл и оставил спать, как ребёнка, который вымотался от криков. И она даже не проснулась, не шелохнулась. Только сейчас осознала, насколько была измотана. “Что бы я делала без тебя, Паркер…” — подумала Эви, аккуратно встав с кровати. Её движения были тихими, почти крадущимися. Она поправила одеяло, сложила уголки под матрас так, как он любил, и едва заметно улыбнулась, хотя глаза оставались всё ещё уставшими, мутными после ночи. И тут — как гром среди ясного неба. — БЛЯДЬ! — выдохнула она в никуда, резко повернувшись к окну. — Спать, твою ж мать!!! Операция! Чёртова операция! Её мозг мгновенно включился, вспоминая сухие слова врача. Девятого утра. Девять. Сейчас сколько? Эви дёрнулась к телефону. Полвосьмого. Слава всем богам. Она успевает. Теоретически. Но… это ведь не главное. Она вспомнила: доктор сказал, что операция оплачена. Полностью. Деньги поступили на её счёт. Молча. Без объяснений. Без имени. И она до сих пор не сказала об этом Питу. Ни тёте Мей. Они не знают. Не знают, что кто-то потратил бешеные деньги ради неё. Что всё это было сделано втайне. Что она теперь должна лечь на стол и надеяться, что всё пройдёт нормально. Эви замерла посреди комнаты, чувствуя, как её желудок сжался в маленький болезненный узел. Надо сказать. Надо признаться. Они не заслуживают того, чтобы она прятала от них такие вещи. Пит… он бы сошёл с ума, если узнает, что она молчала. А Мей… она просто сядет рядом и, наверное, обнимет. Эви вздохнула. Сильно. Глубоко. Всё тело дрожало от внутреннего напряжения. — Надо сказать… — прошептала она. — Надо прямо сейчас… Её пальцы уже тянулись к дверной ручке. Да, будет сложно. Да, горло снова сожмётся. Но она не может больше носить это одна. Не сегодня. Не перед операцией. ——- Эви тихо приоткрыла дверь и вышла из комнаты, стараясь не издавать ни звука. Дом ещё спал — так ей казалось. Воздух был наполнен легким паром, тёплым, влажным, как после горячего душа. И в следующий же миг она буквально столкнулась с ним. — Ой, прости, я не… — начал Питер, выходя из ванной. Он застыл, как вкопанный. На нём было только полотенце, небрежно обмотанное вокруг бедер. Вода всё ещё капала с его влажных волос, сползала по ключицам, по шее, исчезая где-то внизу живота. Он был весь раскрасневшийся — от пара или… от чего-то другого. Эви остановилась, моргнула, не веря своим глазам. И всё-таки… ей не приснилось. Перед ней стоял Питер. В одном полотенце. Полностью вживую. Никаких фильмов. Никаких фантазий. Настоящий Питер Бенджамин Паркер. И он был на грани сердечного приступа. — Боже… — выдохнул он, явно в панике, прижимая руками полотенце, будто оно собиралось убежать. — Ты уже проснулась?! — Угу, — кивнула Эви, совершенно спокойно, сложив руки на груди. — А ты, я смотрю, проснулся… вполне окончательно. Пит покраснел ещё сильнее. Его уши стали малиновыми, как будто кто-то влил кипяток в его вены. — Я… я не знал, что ты… что ты уже встала… — начал он заикаться, пятясь назад к двери ванной. — Я… я думал… просто… Эви приподняла бровь и, с наглой усмешкой, прошлась взглядом по нему сверху вниз. — Ну перестань, Пит. Я тебя умоляю. Что я там не видела? У тебя, между прочим, вполне приличная фигура. Для школьника, — добавила она с усмешкой, наслаждаясь тем, как его лицо начинало пылать всё ярче и ярче. — Эви!.. — прохрипел он, закрывая лицо рукой. — Ты с ума сошла?! — Да ладно тебе, — она махнула рукой. — Не веди себя, как девственница в брачную ночь. Расслабься. Я ж не фотографировала. — ЧТОО?! — всхлипнул Питер, заскочив обратно в ванную с лицом цвета спелого томата и захлопнув за собой дверь. Эви прыснула. Не сдержалась. Хихикнула в голос, закрывая рот ладонью, чтобы не разбудить тётю Мэй. — Вот это доброе утро, — прошептала она себе под нос, вытирая уголок глаза от слезы смеха. — Честно, лучше кофеина работает. Она облокотилась на стену, всё ещё посмеиваясь. Внутри всё немного отпустило. Не до конца, но стало легче. И Питер, как всегда, оказался её антидепрессантом… даже в полотенце. Как только Питер снова скрылся за дверью ванной, громко хлопнув ей от неловкости, Эви не сдержала смешок. Вот уж действительно — утро началось бодро. Но сейчас не до дразнилок. Она вышла из комнаты, натянув на себя свою привычную серую кофту и сунув руки в карманы. В доме было тихо, только с кухни доносился лёгкий запах кофе и скрип кресла — тётя Мэй проснулась раньше обычного. — Доброе утро, — бросила Эви, не глядя, и тут же остановилась, заметив, что Питер как раз шел из кухни с двумя чашками. Уже одетый, но с ещё влажными волосами и покрасневшими щеками. — Я… э… — начал он, но тут же сглотнул, как будто снова вспомнил, в каком виде она его застала. — Надеюсь, ты сегодня хотя бы в одежде кофе пьёшь, Паркс, — усмехнулась Эви, глядя на него поверх плеча. — А то мало ли. Могла бы снова случайно увидеть нечто ужасное. Питер захлебнулся воздухом и чуть не уронил кружку. Мэй, стоявшая рядом с тостером, обернулась, не понимая, о чём речь. — Что она имеет в виду? — спросила она, щурясь. — Н-ничего! — резко ответил Питер, залившийся краской, и быстро протянул ей чашку, будто пытаясь заткнуть ей рот кофе. Эви лишь пожала плечами, проходя вглубь кухни. Но внутри уже всё сжималось. Надо было сказать. Прямо сейчас. Сказать, пока сердце не выскочило из груди. Она остановилась, обернулась, опёрлась рукой о стену, будто собираясь с духом, и наконец заговорила. Голос дрожал, хоть она и старалась выглядеть как обычно — спокойной и резкой. — Мэй… Пит… мне нужно кое-что сказать. Они оба повернулись к ней. Питер слегка напрягся, будто ожидая худшего. Но хуже, казалось, уже было позади. — Вчера… перед тем как я уснула. Я говорила с врачом. — Эви стиснула пальцы в кулак. — Операция… Она всё-таки будет. Сегодня. Через час. — Что?! — выдохнула Мэй, почти выронив чашку. Питер нахмурился. — Но… Разве деньги?.. — Вот именно. — Эви шагнула ближе. — Кто-то перевёл нужную сумму прямо на счёт. Полностью. До последнего доллара. Мы не знаем кто. Врачи только сказали — анонимный благотворитель. Они даже разрешение прислали. Всё законно. Подтверждение есть. Повисла тишина. Тёплая, шоковая. Мэй смотрела на неё, как будто не могла поверить своим ушам. Губы дрожали, глаза начали быстро моргать, будто она пыталась не заплакать. — Эви… это… это же… — Да, — коротко кивнула она. — Это чудо. Не иначе. — Кто?.. — прошептала Мэй. — Без понятия. — Эви выдохнула и отвела взгляд. — Но кем бы ты ни был… Спасибо. — Она уже говорила не им. — Просто… спасибо тебе, чёрт возьми. Я… я даже не знаю, как… Голос сорвался, и Эви быстро отвернулась, будто внезапно что-то вспомнила в холодильнике. Питер молчал. Он смотрел на неё, зная, как трудно ей это даётся. Благодарить. Показывать слабость. Верить хоть в что-то хорошее после всего. А потом она вдруг засмеялась. Впервые за долгое, долгое время. — Ну и утро, конечно. Один в полотенце, другая чуть не рыдает у кофеварки, третий — это я — разговаривает с небесами. — Она вытерла нос тыльной стороной ладони. — Словно нормальная семья, блин. — Мы и есть семья, Эви, — мягко сказала Мэй, подойдя и обняв её. Эви на секунду растерялась, но потом обняла в ответ. Неловко, быстро, но искренне. — Ладно, — пробормотала она. — Едем. А то если мы опоздаем, этот аноним ещё пожалеет, что вообще ввязался. Питер усмехнулся. — Ну, ты всегда умеешь вдохновить, Эвелин. — Питер, — Эви оскалилась, — если ты ещё раз назовёшь меня этим именем, я снова войду в ванную без стука. — НЕТ! — Ага. Вот и помни. Мэй только качала головой, всё ещё не до конца веря, что всё это происходит. А Эви… Эви впервые за долгие месяцы чувствовала, как напряжение медленно сходит с плеч. Не исчезает. Нет. Но ослабевает. И в этом новом дыхании — впервые — было что-то похожее на надежду. ———- Башня Старка. Раннее утро, но здание уже живёт в ритме мегаполиса — везде люди, свет, движение. Лифт беззвучно открылся, и Тони Старк вышел на этаж, где располагался его личный офис. Кофе в одной руке, планшет с текущими сводками и графиками — в другой. Вокруг суетились помощники, кто-то что-то докладывал, кто-то лез с новыми презентациями, кто-то пытался пробиться в личный график, где всё уже и так было плотно забито. Он почти не слушал. Всё это — фон. Шум. Картинка. Его разум был в другом месте. В кабинете уже сидели трое — партнёры, инвесторы, старые связи. Они что-то говорили, даже пытались шутить. Старк бросил короткий взгляд, прошёл к столу и сел, откинувшись в кресле. — Так, что у нас? Быстро и без презентаций, у меня утро и нет настроения притворяться, будто я заинтересован, — лениво бросил он, потирая переносицу. Они начали говорить. Про что-то важное. Денежное. Крупные инвестиции, многообещающие проекты, очередной контракт, который «взорвёт рынок». Но он не слушал. От слова «совсем». Его пальцы постукивали по поверхности стола в ритме собственного волнения. Он делал вид, что здесь, но был далеко — в одной маленькой городской клинике, где в эти самые минуты готовили операционную. И вот. Вибрация. Звонок. Он моментально выдернул телефон из кармана. Незнакомый номер, но он знал — это он. — Секунду, — сказал Тони резко и встал, выходя на балкон, захлопнув за собой стеклянную дверь. Его голос стал сухим, ровным: — Старк. На том конце — короткий мужской голос: — Всё по плану. Операция началась. Финансы поступили. Под контролем. Связь с врачами налажена. Вас уведомят после завершения. — Отлично. — Он закрыл глаза и коротко выдохнул. — Держите меня в курсе. И… спасибо. Звонок прервался. Старк стоял на балконе, глядя вдаль на ещё пробуждающийся Нью-Йорк. Город был огромен, шумен, вечен… но сейчас он ощущался почти тихим. Он улыбнулся. Чуть. Едва заметно. И только себе. Он сделал это. Пусть не в открытую, пусть она никогда не узнает — не сейчас, не от него, — но это не имело значения. Главное — она будет жить. Джоан будет жить. Он не должен был привязываться. Не должен был отслеживать её жизнь, читать каждый рапорт, наблюдать за больницей, докторами, её пробежками, плохими снами, упрямым характером. Он не должен был так чувствовать, когда впервые увидел её фото в папке на имя “Морган Эвелин Хейл”. Но слишком поздно. Он уже чувствовал. Тони провёл рукой по лицу, глядя в небо. Внутри него боролись сто голосов — от страха до гордости, от сожаления до гнева. Он не был идеален. Он натворил слишком много. Но если есть хоть что-то, что он может сделать правильно — он сделает. — Живи, Морган. Живи, даже если ты не знаешь, кто я, — прошептал он. — Этого достаточно. И только небо знало, как ему было тяжело не сжать этот телефон снова, не набрать номер, не услышать её голос. Но пока нет. Пока — он просто человек в тени. И отец, который не имеет права на это слово. ——— Стерильный запах больницы уже въелся в кожу, в волосы, в сам воздух, которым Эви дышала, будто боясь вдохнуть слишком резко и спугнуть хрупкую надежду. Они с Мэй и Питером сидели в узкой комнате ожидания — одетые в выданные халаты, с нелепыми синими шапочками на головах, будто собирались оперироваться сами. Прошло три часа с тех пор, как Джоан увезли в операционную, и каждая минута теперь была как стекло под ногами — хрупкое, болезненное. Эви сидела с бутылкой холодной воды, которую Питер купил ей час назад в автомате. Ледяная капля скатывалась по пластику, смачивала пальцы, но она не чувствовала холода — только напряжение. Вода в руке была скорее якорем, чем утешением. Рядом Мэй тихо держала в пальцах чётки и читала что-то под нос, слишком тихо, чтобы разобрать. Никто не хотел говорить, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину ожидания. Прошёл ещё час. Четвёртый. Эви уже не могла сидеть спокойно. Мысли путались. Она почти чувствовала, как сердце готово выскочить наружу от каждого шороха, от любого движения дверей. Глаза резало от усталости и стресса. Она наклонилась, сцепив руки между коленей, и зажмурилась. «Пожалуйста… Пожалуйста, тётя… — прошептала мысленно. — Живи. Открой глаза. Не оставляй меня… не сейчас. Умоляю тебя, Джоан… ты должна жить…» В этот момент она почувствовала, как её плечо потяжелело. Эви чуть повернула голову — и увидела, что Питер уснул. Он сидел прямо, но голова откинулась, уткнувшись ей в плечо. Он выглядел измотанным, с лёгкими тенями под глазами, губы едва приоткрыты, дыхание ровное. Его каштановые, ещё влажные волосы прилипли к лбу. — Эй… — прошептала она, осторожно ткнув его пальцем в щеку. — Не дрыхни, ботаник… Ответа не последовало. Только тёплый выдох и чуть подрагивающие ресницы во сне. Эви выдохнула, чуть прикрыв глаза. Усталость всё-таки настигала и её. Но в отличие от Питера, она не могла позволить себе отключиться. Не сейчас. Пару секунд она просто сидела, глядя на него. На этого странного, доброго, неловкого мальчишку, который, несмотря на всё, оказался рядом. Снова. Всегда. Её ладонь осторожно легла на его щеку, и Эви чуть улыбнулась, будто впервые за много дней позволив себе это. — Спи, ботанчик… — прошептала она едва слышно, — устал ты что-то… — и отвела взгляд обратно к двери операционной. Она уже представляла, как Питер проснётся, резко выпрямится и начнёт краснеть, бормоча извинения, а она, как всегда, усмехнётся и подколет его. Эта простая, почти глупая сцена в голове — была неожиданно утешающей. Эви вцепилась в неё, как в спасательную жилетку. Но сейчас… пусть хоть на мгновение будет просто тишина. Пусть мир не рушится. Пусть будет надежда. Пусть тётя выживет. ——- Комната ожидания уже не казалась такой холодной, как в первые минуты — но не потому что стало теплее. Просто организм Эви притуплял ощущения: сидеть четвертый час, глядя в одну точку, выматывало сильнее, чем бег в пять километров. Пластиковый стакан с холодной водой давно остыл в её руках, влага на поверхности испарялась, а пальцы онемели. Пит по-прежнему спал, обмякнув на её плече, а Мей отошла поговорить по телефону, уединившись у выхода. Эви слегка пошевелилась — и тут же мысленно выругалась. Плечо заныло: «Чёрт, он что, из свинца?.. Вроде не качок, а давит, как будто дрыхнет целиком с костями и бронёй…» Она медленно повернула голову. Пит, как дитя, тихо посапывал, приоткрыв рот. Чёлка слегка падала на лоб, а с уголка губ скатилась маленькая капля слюны. — Ага… Вот тебе и Человек будущего… — пробормотала Эви сквозь улыбку, не в силах сдержать ехидное выражение лица. — Слюни вытри, ботаник. Она легонько ткнула его в щеку пальцем — реакции ноль. Ни всхрапа, ни моргания. Он явно отрубился крепко и надолго. Эви вздохнула, отклонилась назад и, прикрыв глаза, просто на секунду позволила себе забыть, где находится. «Пожалуйста… Пожалуйста, тётя… Выживи. Мне не нужен больше никто — только ты. Пожалуйста…» — снова и снова проносилось в голове, как мантра, как спасательный круг, за который она цеплялась из последних сил. В груди сжалось. Было страшно. Даже несмотря на то, что операцию оплатили, несмотря на лучших врачей и современную технику — это всё не гарантии. Это просто цифры. А человек, которому ты должен свою жизнь, сейчас на грани. Судорожно выдохнув, Эви вытянула из кармана больничного халата телефон. Пальцы дрожали, когда она попыталась разблокировать экран — в глазах всё плыло, но она упрямо ткнула по иконке новостей. Лента, как обычно, была сплошной кашей: политика, очередной скандал с участием какой-то звезды, кто-то родил, кто-то развёлся, кто-то опять «взорвал интернет». — Ну и бред… — пробурчала она, пролистывая. — В моём возрасте все ведут тиктоки, сторис, бьюти-блоги… А я сижу под ботаником в халате, в ожидании чуда. Она фыркнула. У неё был когда-то аккаунт, даже пара фоток — одна с Джоан на кухне, одна с Питом в классе, случайно снятая. Потом удалили. Смысла не было. Кто будет лайкать? Да и вообще — зачем? Фейсбук она тоже зачистила. Один раз написала длинный пост — почти крик души — и удалила спустя десять минут. Оставила только одну фейковую страничку, и там, конечно же, единственный подписчик — Питер. Даже не удивительно. Умник и там её нашёл. Вдруг её взгляд снова упал на его лицо. Он всё ещё спал, теперь чуть сильнее привалившись к ней. Чёлка дрогнула от дыхания, а на подбородке блестела та самая коварная капля слюны. — Ну, Эви… вот он момент. Почему бы и нет?.. Она молча перешла в камеру, чуть наклонив телефон. Пальцем нажала запись. На экране — спящий Питер Паркер, безмятежный, с чутка приоткрытым ртом и всё ещё мокрой после душа шеей. — Ахахах… ну ты и зрелище, конечно, ботаник. Легендарный видос — «Питон спит. Часть первая». — прошептала Эви, сдерживая хохот. На экране появилось лёгкое сердечко, камера поймала момент, и Эви тут же убрала звук, чтобы ничего не вспугнуть. — Ты только проснись, я тебе его на свадьбе покажу, — злобно-ласково процедила она сквозь зубы, медленно нажимая «сохранить». — Спи, мой тяжеловес… кто бы мог подумать, что ты так легко вырубаешься на плече у Эви Хейл. Она ещё раз посмотрела на него. Уже без ехидства. Просто с какой-то мягкой, тяжёлой усталой теплотой. — Спи, ботанчик… — прошептала она почти неслышно. — Устал походу… И впервые за долгое время, даже в этом ожидании, среди холла, капельниц и белых стен, Эви почувствовала не тревогу… а почти что покой. Эви сидела посередине между Питером и тётей Мэй, обеими плечами утыкаясь в дремлющих «товарищей». На левом плече — голова Питера, который, вконец устав, вырубился ещё час назад. На правом — тётя Мэй, которая, после тяжёлой бессонной ночи, тоже не выдержала и незаметно задремала, уткнувшись в Эви. — Апупительно просто, — проворчала она себе под нос, закатив глаза к потолку, — я что, блин, подставка для сна или бесплатный матрас? Может, табличку на лоб повесить: “место для сна — плечо Эви, очередь в один бок, не толпиться”… Правое плечо ломило так, что она готова была его просто отстегнуть и закинуть куда подальше. Левое — немело от веса Питера. «Ну не качок же, не шкаф. Но, мать его, тяжёлый…» — подумала Эви, слегка сжав губы. Тело всё занемело от многочасового сидения. Чтобы не вырубиться окончательно, она дёрнула рукой и ущипнула Питера за бок. Не сильно, но достаточно, чтобы он дёрнулся и начал просыпаться. Ну наконец-то. Парень медленно открыл глаза, поднял голову — и, осознав, откуда он только что встал, тут же густо покраснел. — О… эм… эм… я… прости, я не хотел… Я не заметил, как… — Ты меня храпом почти убила, ботан, — с ленивой ухмылкой выдала Эви, насмешливо склонив голову, — серьёзно, я думала, это обвал начался. Хотя нет… это был твой нос, ты завёл, как трактор. — Я не храплю! — Ага, скажи это стенам. Они в обморок упали. Признайся уже, тебе просто понравилось — плечо-то у меня шикарное. Питер окончательно раскраснелся, не зная, куда деть глаза. Он почесал затылок, нервно глядя в пол. Эви усмехнулась, а внутри — впервые за эти долгие часы — стало чуть-чуть легче. Она и правда устала. Всё тело гудело от напряжения, а сердце — будто в тисках. Только бы тетушка Джоан… только бы очнулась. ——- И вот в этот момент, когда напряжение в воздухе начало спадать, из-за двери коридора показался врач. Он снял маску с лица, сложил её в руках и сдержанно кивнул. Эви, мгновенно почувствовав, как сердце сорвалось с ритма, встала на ноги и тронула Мэй за плечо: — Тётя Мэй… врач… Мэй тут же очнулась, всё ещё с сонным видом, но уже в боевой готовности. Обе встали — Питер рядом, всё ещё молчаливо, но с тревогой в глазах. Врач посмотрел на них внимательно, проверяя, узнали ли они в его лице хоть какую-то надежду. И когда заговорил, голос его был ровный, но в нём слышалась усталость и облегчение: — Операция прошла успешно. Всё под контролем. Сейчас она в стабильном состоянии. Сознание ещё не вернулось, но это — нормальная реакция на наркоз. Можете зайти к ней через час. Мэй прикрыла рот ладонью, сдерживая слёзы, и тихо прошептала: — Слава Богу… А Эви… Эви просто замерла. На секунду. Сердце забилось в груди громче, чем когда-либо. В глазах внезапно защипало, горло пересохло, а пальцы на мгновение одеревенели. — Жива… — с хрипотцой сказала она. — Она… жива. Господи… Она не умерла. Её Джоан — её мама — она не ушла. Она всё ещё здесь. Всё ещё с ней. Не в силах больше стоять на месте, Эви резко повернулась к Питеру и, даже не думая, бросилась ему на шею, обнимая так, будто только он сейчас мог понять, насколько всё это было важно. Его руки автоматически прижали её к себе, и он ощутил, как она дрожит. Не от страха — от счастья. От ужаса, который рассыпался, как разбитое стекло. От ощущения, что кошмар наконец начал отступать. — Спасибо, — прошептала она ему, уткнувшись носом в его шею. — За то, что ты просто был. — Эви… — мягко прошептал Питер, сжимая её крепче. Он не знал, что сказать, но и слов не нужно было. Впервые за долгое время Эви позволила себе просто почувствовать. Без защиты. Без колючек. Без злости на мир. Просто — облегчение. И в этой тишине, среди приглушённых шагов врачей и звонков мониторов, внутри неё зарождалась тихая, усталая, но настоящая радость. Скоро она сможет её увидеть. Свою Джоан. Свою семью. Свою жизнь, которую у неё пытались отнять. Но не вышло. Не в этот раз. —— Час прошёл как вечность. Первой, конечно же, пошла Эви. Мэй сжала ей руку, ободряюще улыбнувшись, и Эви, выдохнув, шагнула к палате. Питер, стоя чуть поодаль, просто кивнул — так, как умел только он. Без лишних слов, но в этом кивке было всё. Эви толкнула дверь. Сердце, казалось, забилось не в груди, а в висках. Грохотало. Её редко пугало что‑то — но сейчас страх сковывал до самых костей. Это был страх не за себя. А за ту, кто стал ей настоящей семьёй. За женщину, что однажды закрыла дверь детдома и открыла перед ней свою — простую, со скрипом — дверь дома в пригороде, пахнущего свежей выпечкой и корицей. За ту, что шила ей первую рубашку и говорила: «Носи с гордостью — ты теперь Хейл». Джoan лежала, полусидя, окружённая приборами. Царапины на лице почти затянулись, но она выглядела измождённой, как после долгой войны. Бледной, хрупкой. Такой, какой Эви её не помнила — никогда. И всё же… как только их взгляды встретились, глаза Джоан наполнились блеском. Она чуть‑чуть дёрнулась, будто собираясь привстать, но Эви уже была рядом. — Тише, — мягко, почти шёпотом. — Не надо. Не вставай. Она опустилась на край кровати, бережно приобняв тётю, придерживая за плечо. — Всё хорошо… правда… — голос дрожал, как струна. Джoan попыталась что‑то сказать, но слова давались с трудом. Только губы дрогнули. — Не говори, — Эви покачала головой. — Не надо. Просто будь… И тогда всё сорвалось. Та, кто всегда держала лицо. Та, что могла орать на недобросовестных клиентов, поднимать коробки с посылками, нести вечернюю смену и учить её шить прямую строчку. Та, что не позволяла себе ни истерик, ни жалости. Эви зарылась лицом в её плечо и прошептала: — Я думала… я думала, что потеряла тебя. Я так испугалась, тётя… Голос дрогнул, и с каждым словом в нём всё больше было боли, и всё меньше — стен. — Ты и дядя… вы были единственными, кто меня не предал… Тихо, хрипло, по‑детски. — Я не знала, как жить, если бы… если бы тебя не стало. Тёплая, слабая рука коснулась её плеча. Неуверенно, дрожа. Но в этом прикосновении было больше поддержки, чем во всех словах мира. И Эви — та самая Эви, что плевала на эмоции, что презирала сентименты, — просто обняла её. Без слов. Это было первое настоящее объятие за всё это время. И оно было тёплым. Родным. Домашним. Слёзы жгли глаза, но теперь она не гнала их прочь. Не сегодня. Сегодня она позволяла себе быть живой. Позволяла себе — любить. ——- Палата была тиха, словно застыла во времени. Только мерный, успокаивающий писк мониторов и лёгкий шум капельниц нарушали это хрупкое спокойствие. Эви сидела на краешке кровати, осторожно придерживая плечи тёти Джоан, словно боялась задеть или нарушить её покой. Руки дрожали — хоть и снаружи она, как всегда, казалась собранной, внутри всё тряслось. Сердце колотилось глухо, будто в клетке, в груди было тесно — от облегчения, от боли, от всего сразу. Тётя Джоан посмотрела на неё. Медленно, с трудом, моргнула, глаза чуть затуманились — и в них мелькнуло то самое выражение. Узнавание. Тёплое, родное. Эви вздрогнула, выдохнула рвано. Она почти не верила… но да, это была она. Живая. Настоящая. — Э… ви… — хрипло, еле слышно, почти неразборчиво, но это имя, произнесённое дрожащими губами, врезалось в сознание так, будто кто-то резко дёрнул за сердце. Словно что-то прорвало. Эви не выдержала. Она склонилась ближе, обхватила тётю обеими руками, мягко прижалась щекой к её плечу. Слёзы начали стекать по лицу сами, горячие, быстрые, облегчённые. Она даже не пыталась их сдерживать. Просто обнимала её, как маленький ребёнок, словно боялась, что если отпустит — всё исчезнет. — Ты здесь… ты правда здесь… — прошептала она, голос дрожал. — Я так боялась, тётя… так чертовски боялась тебя потерять. Я не знала, как жить… без тебя… после всего… Джоан слабо сжала её пальцы, едва заметное движение, но для Эви это был целый мир. Она снова посмотрела на её лицо, такое знакомое, хоть и уставшее, осунувшееся. — Всё будет хорошо, — сказала она уже громче, как будто убеждала не только тётю, но и себя. — Я теперь никуда тебя не отпущу. Ты нужна мне… ты ещё даже не видела, как я выросла. Как я стала умной, настоящей, самостоятельной. Как я подрабатывала, как сама училась, как всё тащила. Но всё равно… без тебя было… пусто. Тётя слабо улыбнулась. Губы чуть дрогнули, взгляд стал теплее, и Эви поняла — да, она слышит. Она чувствует. Пусть пока не может говорить, но она здесь. С ней. Эви вытерла лицо рукавом, как обычно — резко, неуклюже, будто злилась на себя за слабость, но при этом не отстранилась от тёти. Напротив — снова прижалась, молча сидя в этой тишине, в этой хрупкой, но такой важной, настоящей тишине. И вдруг Джоан, с трудом выговаривая, с надрывом, прошептала: — Я… горжусь тобой… Эви замерла. А потом, не выдержав, всхлипнула и, почти смеясь от облегчения, прошептала: — Не смей… больше так пугать… ясно? Она снова обняла её, уже крепче. Дрожащие руки, тихие всхлипы, тёплое дыхание — всё это было настоящим. И в этом мгновении было всё: любовь, боль, потеря и надежда. Они сидели вот так — две женщины, две части одной семьи, которые снова нашли друг друга. После ада, после темноты, после страха — снова вместе.

***

——- Прошел ровно год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней — таких же тяжёлых, как и насыщенных. За это время многое изменилось. Совсем. И это “совсем” несло за собой целый водоворот: боли, восстановления, надежды, благодарности… и странного беспокойства, которое не покидало Эви в последние недели. Сразу после той весны, которая выжгла её дотла, прошло три месяца, прежде чем тётю Джоан, наконец, выписали из клиники. Врачи говорили, что это настоящее чудо: после черепно-мозговой травмы, потери мужа, долгой комы — она вернулась. Сначала было трудно. Очень. Речь давалась с трудом, движения были заторможенными, походка шаткой. Эви всё это видела. Каждый день. Не с экрана. Не через видео-звонки. Лично. Она стояла рядом. Она держала за руку, поднимала ложку к губам, перекидывала одеяло, когда Джоан мёрзла. Она гладила её волосы, когда у той начиналась паника. Она научилась видеть сигналы в её глазах, когда та не могла сказать, чего хочет. А ещё она училась. Эви не бросила школу. Никогда. Даже не задумывалась об этом. Она училась с утра до поздней ночи, а потом ползла в больницу. Учёба стала для неё якорем — чем-то, что не развалится. Она зубрила всё подряд, словно боялась, что если упустит хотя бы одну формулу — её мир снова рухнет. И рядом был Питер. Неотрывно. Он приходил каждый день. Иногда с бутербродами, иногда с книгами, иногда просто молча садился рядом и делал домашку. Даже когда Эви посылала его прочь, уставшая, озлобленная, измотанная — он всё равно возвращался. Он знал, что это просто её защита. Он знал, как много в ней боли. Он знал, как страшно ей снова остаться одной. Когда Джоан пошла на поправку, они втроём — Питер, Эви и тётя Мэй — сели на кухне в доме Паркеров. За чайником, за списком расходов, с двумя калькуляторами, исписанными черновиками и тем напряжённым выражением на лицах, когда бюджет трещит по швам. Они считали. Пересчитывали. Стирали. Снова писали. И в конце — победили. На свои сбережения, на деньги с подработок, на помощь от школы и скромную финансовую поддержку одного доброго учителя — они смогли снять крошечную квартиру всего в двух кварталах от дома Паркеров. Эви не верила, когда впервые держала в руках ключ. Она стояла в пустой, немного прокуренной, но уютной квартирке с окнами на крыши соседних домов — и впервые за долгое время заплакала. Не от боли. А от того, что у неё снова появился дом. Свой. Мэй помогала, как могла. Приносила старую мебель, перешивала шторы, мыла окна, покупала продукты. Она стала для Эви кем-то вроде второй мамы. Той, которую не навязали, а которую сама выбрала. Иногда Мэй клала руку Эви на плечо, тихо и просто, и Эви замирала — потому что в этом касании не было жалости. Там была забота. Подлинная. А Питер… стал частью их семьи. Джоан называла его “Питом”, кормила его пирогами, которых у неё толком не получалось печь, и гладила его по волосам, как своего сына. А он, краснея и смущаясь, называл её “тётя Джоан” и каждый раз помогал донести сумки. Он стал неотъемлемой частью её мира. Он знал, что любит её. Уже не просто как подругу. Но Эви… Эви боялась. Не чувств. А того, что они могут отнять у неё и это. Тем временем она не сдавалась. Учёба шла отлично. Эви буквально вгрызалась в учебники. Особенно в физику. Её стали замечать. Учителя поражались: девочка, которая год назад выглядела как сгоревшая спичка, теперь блистала. Она уверенно отвечала, писала проекты, участвовала в научных конкурсах. Некоторые менеджеры колледжей приходили лично, уговаривали перевестись к ним, предлагали гранты, амбассадорские программы, поездки… Эви вежливо, но жёстко отказывала. «Я поступаю в Мидтаун. И точка», — отвечала она каждый раз. Этот голос был как гранит. Как бетон. Питер блистал в математике. Их называли «дуо будущих гениев». Они работали в паре, спорили, обсуждали, дополняли друг друга. Он — логик. Она — интуит. Он — цифры. Она — формулы и теория. Вместе — идеальное сочетание. Иногда, после конкурса, Эви ложилась на кровать и мечтала: вот они вдвоём — в лаборатории, как Тони Старк и Бэннер, только круче, конечно, и не такие старые. И они спасают мир. Только вот в последнее время… Питер стал странным. Он всё ещё был рядом, но… как будто не весь. Он смеялся, шутил, помогал, но Эви начала чувствовать, что он что-то скрывает. Смотрит мимо. Уходит раньше. Не пишет. И не говорит почему. Она замечала, как он часто смотрит в телефон, как исчезает после звонка, как иногда внезапно говорит: «Мне пора». Он начал больше времени проводить один. Пропускал их утренние пробежки. Один раз вообще сказал, что не может — хотя раньше бежал даже с температурой. И самое страшное — он стал избегать её прикосновений. Он не отталкивал. Нет. Просто как будто избегал момента. Раньше он мог обнять её просто так, за волосы потрепать, шепнуть глупость на ухо. А теперь… ничего. Эви молчала. Но сердце её — нет. Оно щемило. Она не хотела задавать вопросы. Боялась ответов. Может, разлюбил? Может, нашёл кого-то? Может, просто устал? Но… это был Питер. Её Питер. Он бы не ушёл вот так. Без слов. Она ходила на кладбище каждую неделю. Всегда с цветами. Ромашки. Роберт всегда говорил, что Эви напоминает ему эти цветы — простая, но сильная, с характером. Она садилась у могилы, рассказывала всё. О том, как Джоан снова начала печь печенье. О том, как Питер повёл себя странно на контрольной. О том, как её чуть не забрали в колледж в Бостон. И как она отказалась. Потому что здесь её дом. И её будущее. Джоан восстанавливалась. Медленно, но уверенно. Она уже свободно ходила, общалась с соседями, иногда даже смеялась. В её глазах снова появился свет. И Эви чувствовала себя спокойнее, когда слышала её голос. Когда видела, как Джоан вяжет перед телевизором, бурчит на шоу, делает чай. Жизнь вернулась. И хотя Роберта не стало, но в доме — больше не было пустоты. И всё бы было хорошо. Всё действительно стало хорошо. Наконец. Но почему Питер ведёт себя, как будто что-то отдаляет их?