Часть 14 «Покой»

Ноги стучали по прорезиненному покрытию стадиона. Быстро. Ещё быстрее. Монотонно. Глухо. Сердце било в висках, будто хотело пробиться наружу, как будто ему, как и ей, надоело терпеть. Эви бежала. Уже пятый круг. Может, шестой. Или седьмой. Она сбилась со счёта. Да и плевать. Лучше так — чем думать. — Ну и бегай, блядь, — выдохнула сквозь зубы, поправляя волосы, собранные в высокий хвост. Пот капал со лба, по шее, скапливался между лопаток. Накопившееся раздражение выжигало всё внутри. Питер. Питер, мать его, Паркер. Что с ним не так? Всё вроде бы… нормально. Ну да, он стал больше молчать. Уходил в себя. Иногда будто избегал её взгляда. Пару раз не перезвонил. Промолчал, когда она язвила. Засмотрелся в окно, когда она рассказывала про то, как чуть не сожгла лабораторию по химии, и Джоан, несмотря на полуслепый глаз, закатила самый выразительный взгляд в истории. И вот казалось бы — что за хуйня? Она ведь не из тех, кто липнет. Не из тех, кто страдает по недосказанным перепискам. Но… какого чёрта внутри скребётся так, будто его действительно увели? Или он просто потерял к ней интерес? Или хуже — ему кто-то понравился? «Пф, может, блондиночка из их группы. С ресничками как у коровы и жвачкой вместо мозгов. Или та, которая постоянно хвостик перед ним крутит. Тьфу, дешёвка. Я бы её с лестницы спустила, честное слово». Она зло дёрнула плечом и ускорилась. Ревность. Блядская, гнилая ревность. Та, от которой внутри всё сжимается и хочется разнести ближайший автомат с газировкой. А потом — извиниться. Или нет. Впрочем, похуй. “Вот я и вернулась, да?” — пронеслось в голове. Та самая Эви. Морган. Та, что могла за то, что её назовут сиротой, впечатать кому-то учебник в нос. Та, которая в детдоме избила мальчика, потому что тот сказал, что у неё глаза странные. Что-то про ведьму. Неважно. Он потом неделю ходил с фингалом и ссал при ней дышать. Эви, которая никому ничего не должна. Эви, которой плевать, сколько у тебя лайков. Эви, которая кусается, если к ней приближаются слишком близко. И Питер… он же знал, с кем связывается. Он сам полез. Сам смотрел этими своими оленьими глазами. Сам держал её за руку на похоронах Роберта. Сам кормил её куриными наггетсами, когда она впервые пришла в себя после больницы. Сам приносил ей воду, когда у неё тряслись руки. Сам, чёрт бы его подрал. А теперь? Теперь он молчит. Прячется. Скрывается. Как будто что-то знает. Как будто ей врут. А она? Эви не умела терпеть. Она умела злиться. Умела защищать. Умела бить. И ещё — она до чертиков собственница. Она не признавалась бы в этом. Ни за что. Никому. Никогда. Но факт оставался фактом: если её — то только её. И плевать, насколько это токсично. Она выросла без никого. Без защиты. Без любви. Без нормального дня рождения. — День рождения, твою мать, — прошипела сквозь зубы, чуть не спотыкаясь. Скоро ей будет семнадцать. В июле. И она ненавидит этот месяц. Каждый раз, когда она слышала слово «праздник», её передёргивало. В детдоме её заставляли делать вид, что она счастлива. Подарки из пыльных коробок. Пластиковый торт с вонючим кремом. Люди, которым она была не нужна, по очереди подходили и говорили: «С днём рождения, Морган». И день когда она потеряла дядю Роберта.. почти потеряла все. Ненавижу. Убейте лучше. Питер хоть и знал, что звать её так нельзя, но иногда она ловила себя на том, как в голове слышит это имя. Призрак. Мёртвое, чужое имя. Имя, которое вызывало отвращение. Она пробежала ещё один круг. Сердце стучало. Дыхание сбилось. Но вместо облегчения — только ярость. Нервы трещали. — Блядь, Паркер! — вырвалось громко. Прохожие обернулись. Стадион был почти пустой, но кто-то рядом с собакой явно удивился. Эви не обращала внимания. «Ты мне даже не предложил встречаться. Мы просто… стали “мы”. Просто были вместе. Без слов. Всё поняли. Всё чувствовали. И всё сломалось. Или мне кажется?» Иногда она думала, что он заслуживает кого-то «получше». Такой весь правильный. Тихий. С вежливой улыбкой и невыносимо чистой душой. Кто-то, кто не будет швыряться словами, как ножами. Кто-то, кто будет милой, мягкой, тихой. Без тараканов. Без боли. А потом — она вспоминала себя. Свою силу. Свою упёртость. Свои победы. То, как она тащила себя из тьмы за волосы. Как помогала тёте встать. Как держалась, когда все другие сдались. «Пф. Похуй. Я у него самая лучшая. И точка». Она резко остановилась. Схватилась за бока, пытаясь отдышаться. Внутри было пусто. Сердце ныло. А можно ли это любовью назвать? «Ему даже семнадцати ещё нет. Будет в начале осени. А мне… скоро семнадцать уже. Мы, блядь, дети. Сломанные дети. А ведём себя, как будто мир на нас держится». Она опустилась на лавку и уткнулась лицом в руки. «Может, он просто запутался? Или я стала ему слишком много? А может, он что-то скрывает…» Эви прикусила губу. Мысль, как гвоздь, вбилась в голову. «Он скрывает». Она не знала, что именно. Но чувствовала — нутром. Интуицией, что спасала её на улицах. Сердцем, что не раз обжигали. — Паркер… если ты врёшь мне… — прошептала, глядя в асфальт. — Если ты меня предашь… Её голос дрогнул, но лицо оставалось каменным. — …я тебя найду. И снова побежала.

***

—- Он не считал дни. Не ставил галочки в календаре. Не вел «дневник отца, который провалил всё возможное». Это было бы слишком… сентиментально. Или, наоборот, слишком честно. А он ведь всё ещё мастер врать — и врать себе тоже. Прошел год. Ровно двенадцать месяцев, с тех пор как она исчезла из его поля зрения… и одновременно появилась в нем навсегда. Сначала в списках, потом на новостных лентах, потом — в фотографиях. Сначала истощённая, с потухшим взглядом, ребёнок, прошедший слишком много. Он, конечно, знал. Его система нашла всё. Имена, фамилии, досье, даже школьные тесты. Он не прикасался к этим данным… недели. Месяцы. А потом — сдался. В какой-то момент он даже дал Джарвису задачу: собери всё, что связано с участием Эви Хейл в школьных мероприятиях. Просто… посмотреть. Не вмешиваться. Никакой драмы, никакой «Операции папочка возвращается». Просто наблюдать. Он ведь не дурак — и она тоже. Если появится сейчас, он её потеряет. Окончательно. Сначала были фотографии с научной выставки. Он не знал, кто из них её уговорил — Питер, Джоан, или у неё самоуверенность проснулась, но она стояла там, у стенда, в своей простой одежде, с собранными волосами и усталым, но гордым лицом. Без грамма косметики, без пафоса. Просто — уверенно. Она говорила с судьёй и отчаянно жестикулировала, и в этот момент Тони понял: она действительно стала другой. Нет, не «другой». Настоящей. Настоящей собой. Потом была олимпиада. Потом дебаты. Потом фотография со стадиона — где она пробегает финишную черту, потная, злится, что пришла не первой, видно же по лицу. И вдруг он понял: она живая. Живая, черт возьми. Сильная. Такая, какой он боялся её представить. Иногда он сидел в своем кабинете, с бокалом чего-то безалкогольного — удивительно, как за последние годы это стало нормой, — и просто листал эти фото. Он не хранил их в облаке. Скачал. Папка была зашифрована. Названа просто: M. — Она выглядит лучше, — как-то пробормотал он вслух. — Заметно лучше. — Никто не ответил. Конечно. Он давно привык, что сам себе собеседник. Его пальцы не раз зависали над кнопкой: написать. Позвонить. Послать хоть весточку. Подарок. Но что ты подаришь девочке, которая год назад потеряла семью, почти погибла, и даже не знает, что ты — отец, которому она обязана этой всей чёртовой кашей? Он знал, что не заслужил быть рядом. Он знал, что исправить прошлое нельзя. Но хоть… наблюдать. Это всё, на что он сейчас имел право. Он ничего не сказал Пеппер. Вообще ничего. Стива пришлось поставить в известность — тот, конечно, как всегда, скрестил руки на груди, выдохнул и сказал: — Надеюсь, ты хотя бы не вмешиваешься. — А ты надеешься, что я скажу правду? Стив, ясное дело, фыркнул. Он не одобрял, но и не осуждал. Для Кэпа всё было просто: скажи правду, возьми на себя ответственность, будь примером. Иди к своей дочери, признайся, прими всё. Тони хотел сказать ему: Ага, это ты скажи это девочке, которую год назад пытались забрать все. Девочке, у которой осталась только тётя. Девочке, которая не знает, что ты был на расстоянии вытянутой руки и не спас. Но не сказал. Потому что если он начнёт, он не остановится. Год был тяжёлым. Безумно. Очередные вторжения, очередные злодеи, какие-то маньяки со своими кланами. Мстители снова и снова собирались, и снова разлетались. ЩИТ давил. Совбез шептал за спиной. Папарацци лезли. Всё как всегда. Всё, как он заслужил. А Эви… Она будто бы не замечала всего этого. Или делала вид. Он видел, как она растёт. Мышцы, спина, осанка — изменилась. Прежняя тонкость уступила место силе. Не внешней — внутренней. Это чувствовалось. Она начала дышать. Наконец. Иногда он воображал, как она влетит в башню, вся в чёрном, с фирменной саркастичной ухмылкой. — Ну что, папаш, не ждал? И он бы ответил что-то вроде: — Прости, Морган. Опоздал на шестнадцать лет. Но вместо этого он сидел, смотрел на монитор, и улыбался этой её новой фотографии. Где она с Питер Паркером он знал об этом мальчике . Часто видел рядом с Морган.. Он держит её за плечо, она — чуть косится на него, будто раздражена. Ну да, раздражена. Старк это знал. По лицу. По позе. По тому, как её рука всё равно лежит на его руке. — Упрямая чертовка, — сказал он вслух и хмыкнул. — Сэр? — отозвался Джарвси. — У вас встреча с директором школы мистера Паркера и Мисс Хейл через два часа. — Я знаю Джарвис , я не забыл. Подготовь бумаги. — Включить протокол наблюдения за Мидтауном? — Только если будет угроза. Без вмешательства. — Принято. Тони встал. Подошёл к окну. За ним — вечерний Нью-Йорк, мигающий, как живой организм. Он потёр шею. Всё ещё болела старая травма. А может, просто возраст. «Интересно, — подумал он, — а она всё ещё ненавидит своё имя?..» Он не знал, что она ненавидит. Но всё равно мысленно повторил: Морган Эвелин Хейл. Моя дочь —— Он снова смотрел на неё. Издалека. С краешка коридора, где прятался за автоматом с газировкой, прикидываясь, будто выбирает между «Спрайтом» и «Фантой». На самом деле он даже не пил газировку. Просто стоял. Смотрел. И дышать забывал, когда она смеялась. Эви Хейл. Смешно. Его лучшая подруга. Человек, с которым он прошёл через столько всего, что любая статистика об отношениях нервно курила бы в сторонке. И всё же… всё было не так. Всё изменилось. — Ты в курсе, что ты сейчас выглядишь, как маньяк? — раздался голос сзади. Нэд. Конечно, Нэд. — Что? Нет! Я… я просто… выбираю напиток, — пробормотал Питер, выпрямляясь. Нэд закатил глаза, подходя ближе. — Брат, ты уже минут пять пялишься в её сторону, не нажимая ни одной кнопки. Тебе помочь? Я выберу за тебя «Др. Пеппер», и ты наконец-то скажешь ей хоть что-нибудь. Питер покраснел. — Нет! Я… не нужно. Всё нормально. — «Всё нормально» — это когда ты не ходишь на её тренировки, не пишешь после школы, не идёшь с ней на обеды, и на вопросы «всё хорошо?» отвечаешь «ага» с видом побитого щенка? Питер ничего не ответил. Потому что да, именно так и было. Он вёл себя… отвратительно. И он знал это. Понимал. И ненавидел себя за это. — Я просто… не знаю, как быть, Нэд, — выдохнул он, когда они, наконец, отошли подальше от шумного коридора и сели на заднем дворике школы. Там, где вечно пахло жареным сыром и асфальтом, а учителя особо не шарились. — Эви… она изменилась. Не в плохом смысле! — тут же спохватился Питер. — В хорошем. Она стала… сильнее. Увереннее. Знаешь, раньше она пряталась под свитерами, ходила быстро, как будто боялась, что на неё кто-то посмотрит не так. А сейчас… она идёт, и будто воздух вокруг неё другой. Сильный. Чистый. Свободный. Нэд усмехнулся. — О, ты по уши, бро. Питер вздохнул. — Именно. Я… Я понял это где-то весной. Тогда она смеялась, когда уронила на себя апельсиновый сок. Она раньше бы взбесилась. А тут… она просто смеялась. Громко. Настояще. И я смотрел на неё, и подумал: «Вот она. Та самая». А потом подумал: «Ты же ничтожество, Паркер. Что ты можешь ей дать?» Нэд нахмурился. — Эй. Эй, стоп. Ты что, серьёзно? — Да. Я серьёзно. Нэд, ты видел, сколько людей бегают за ней? Все эти парни. Ник. Ну знаешь, тот, высокий, с улыбкой на миллион. Даже старшеклассники спрашивали про неё. А я? Я… я ботан. У меня есть тётя, старые кеды, и я всё ещё не знаю, как подойти к девушке, которая нравится мне с чёрт знает какого класса. — Ты — Питер Паркер. И она — Эви. Ваша история вообще как из фильмов. Ты — умный, добрый, смешной. И ты был с ней, когда никто другой не был. Ты видел её с синяками под глазами, когда она спала по два часа, когда собирала деньги на квартиру, когда рыдала в ванной. А она была с тобой, когда умер дядя Бен. Ты думаешь, это просто? Питер опустил взгляд. — Я знаю… Но ведь если я скажу ей… если всё испорчу… если она оттолкнёт меня? — А если нет? — мягко спросил Нэд. — Ты же сам говоришь: она изменилась. Она смеётся. Ты хоть раз подумал, что, может, это из-за тебя? Питер ничего не ответил. Он смотрел на свои ладони, покрытые мелкими порезами от вчерашней попытки собрать новый проект по физике. Он не знал, что делать. Он не знал, кем он будет завтра. Но он знал точно — он не может потерять Эви. Ни как друга. Ни как… — Я не уверен, что достоин её, — пробормотал он. — Просто… иногда я думаю: а что, если она заслуживает лучшего? Кого-то, кто не боится всего. Кто не прячется. Кто не сомневается каждую минуту. Нэд фыркнул. — Ты идиот, Питер Паркер. Самый умный идиот на планете. Ты боишься — это нормально. Все боятся. Но, чёрт, если ты не сделаешь ни шага — ты точно её потеряешь. Потому что в жизни так и бывает: промедлил — и всё. Питер молчал. Он вспоминал, как Эви вышла на сцену за приз на конкурсе по химии. Как её глаза горели. Как она стояла на солнце и смеялась, перекидывая волосы. Как сказала ему: «Ты лучший, Паркер. Даже если не веришь в это». И в этот момент он поверил. А потом снова начал сомневаться. И снова. И снова. — Ладно, — сказал он наконец. — Я… Я попробую. Не сейчас. Не сегодня. Но я попробую. Потому что ты прав. Я не хочу, чтобы она думала, будто я отвернулся. Что мне всё равно. А мне не всё равно. Ни капли. Нэд хлопнул его по плечу. — Вот и умница. А теперь пойдём. Урок вот-вот начнётся, а у нас с тобой ещё есть пять минут, чтобы поесть. А ты голодный = ты раздражительный. Питер усмехнулся. — Спасибо, Нэд. Правда. — Обращайся, бро. Я твой парень на случай кризиса. И парень, который напоминает, что у тебя шоколадка в рюкзаке, которую ты забыл три дня назад. Она, кстати, уже растаяла. — Фу. — Ну зато у тебя теперь новый страх. Добро пожаловать обратно в школу, Паркер. —— Май. Экзамены. Ненавижу. Эти долбаные экзамены выжимают из меня всё, как чёртов лимон. Все на нервах, даже учителя смотрят так, будто мы виноваты в их сломанной жизни. Да идите вы. Я-то хоть готова. Пролистала конспекты, забила на сон — как всегда, впрочем. Сдам всё, ещё и лучше всех. Просто потому что могу. Просто чтобы закрыть им всем рты. А ещё… этот идиот. Питер чёртов Паркер. Я видела, как он смотрел на меня у автомата, когда выбирал себе напиток. Думал, я не замечу? Пф. Глаза в пол, плечи сжаты, будто я сейчас его убью. Он выбрал сок и, не поднимая глаз, убежал в свой класс. Не поздоровался. Даже не кивнул. — Ну и хрен с тобой, — буркнула я себе под нос, закатывая глаза. Как будто я не знаю, что он меня избегает. Как будто я не вижу, как он разворачивается, когда я иду по коридору. Прячется за спинами, проскальзывает в кабинет, делает вид, будто занят. Типа занят. Типа у него до хрена дел. Ага, конечно. Ты что, девушку себе завёл, Пит? Мы с ним в разных классах на время экзаменов — у нас разные предметы по выбору. Ну и зашибись. Зато есть время выследить. И вот я стою в коридоре, прислонившись к стене, смотрю на дверь кабинета, где он сейчас заканчивает писать свой чёртов тест. Народ выходит один за другим. Смех, болтовня, какой-то мальчик чихает. Никто меня не трогает — слишком уж я напряжённая. И правильно. Нэда нет. Прекрасно. Вообще идеально. Он бы начал мямлить и мешать, а мне нужно ПАРЛЕ ТЕТ-А-ТЕТ. Последние ученики вышли. Остался только он. Вижу через стекло — сидит, что-то дописывает. Питер, мать твою, Паркер. Я, не теряя времени, открываю дверь и захожу внутрь. Молча. И тут же закрываю дверь за собой — на замок. Щёлк. Он поднимает голову. Смотрит на меня так, будто призрака увидел. А может, дьявола. Или Халка в юбке. Он тут же вскочил. Шум стула. Лицо побледнело. — Э-Эви… — выдавил он, будто не верил, что я настоящая. — Привет, Питер, — говорю я медленно, наклоняя голову. — А ты что-то от меня прячешься, а? Он отступает на шаг. Молчит. Только сжимает пальцы. — Я что, призрак, чтоб меня игнорировать? — я иду к нему медленно, шаг за шагом. Вижу, как по его виску стекает капля пота. Серьёзно? Страшно стало? Ну держись, Паркер. — Что, у тебя появилась девушка? — резко хватаю его за ворот рубашки, притягиваю ближе. Он вздрагивает. — Или может ты… меня на кого-то променял, а? Ну?! Он открывает рот, но слов нет. Глаза как у кролика перед удавом. — Отвечай, чёрт тебя дери! Что за хрень, Питер?! Ты что, думаешь, я не замечаю?! Думаешь, не вижу, как ты уворачиваешься, как будто я прокажённая?! Или думаешь, я тупая?! — я сжимаю пальцы сильнее, он почти прижат ко мне. — Эви… — шепчет он, но я не даю вставить ни слова. — Не Эви мне тут! Скажи прямо! Что?! Устала я от этого вонючего молчания, от твоих уклончивых взглядов, от твоих глупых ухмылок! Это всё?! Всё, что осталось?! После всего, что было?! — мой голос срывается. Я злюсь. До бешенства. Меня трясёт. Это даже не ревность. Это ярость. Обида. Чёртова боль, которую я НЕНАВИЖУ показывать. Питер дёрнулся, как будто хотел вывернуться, но я не отпустила. — Ты мог просто сказать. Просто, мать твою, СКАЗАТЬ. Но нет. Конечно. Надо было избегать. Типичный ты, чёрт возьми. Прячешься, как мышь. Паркер, ты просто ссыкло. И тут он… рухнул. В переносном смысле. Плечи опустились, взгляд стал пустым. А потом вдруг — взрыв. — ДА ЛЮБЛЮ Я ТЕБЯ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — выкрикнул он. Я застыла. Он тоже. Тишина. Гробовая. Как будто мир вырубили. Как будто остановилось всё. Ни часов, ни шагов за дверью, ничего. Только мы. Я, с его воротником в руках, с перекошенным от злости лицом. Он — бледный, взволнованный, с покрасневшими глазами. — Люблю, — повторил он уже тише. — Я просто… боялся. Что испорчу всё. Что если скажу, ты уйдёшь. А я не смогу без тебя. Я избегал, потому что… я не знаю, как быть. Ты… слишком важна. Слишком страшно. Я молчала. Всё внутри клокотало. Сердце колотилось, как бешеное. — Ну ты и мудак, Паркер, — выдохнула я, опуская руки. Он виновато опустил глаза. Его плечи поникли, губы дрожали, будто он вот-вот снова начнёт оправдываться, но Эви уже стояла перед ним — сильная, уверенная, как всегда. Она смотрела на него долго, в глаза, словно пытаясь разглядеть всю ту кашу, что творилась у него в голове. — Никогда больше так не делай, ладно? — тихо, но твёрдо сказала она, протягивая руки и беря его за ладони. Он вздрогнул. Пальцы задрожали, но не от страха, а от неожиданности. Он не ожидал — не после всех её криков, не после того, как она буквально вцепилась в него, как в какого-то беглеца. — Я серьёзно думала, с тобой что-то случилось, Питер. Ты начал вести себя, как придурок. А это всё… всё только чтобы сказать, что ты меня любишь? Она хмыкнула, приподняла брови, глядя на него. Он сжался. — Дурень ты, ботанчик, — наконец произнесла она, и уголки её губ дрогнули. — Я же знаю, что ты любишь меня. Хоть и прячешь, и скрываешь. Думаешь, я не вижу? Я не думала только, что ты настолько неуверен в себе, — она покачала головой и вздохнула. — Так что хватит скулить, и давай уже обниму тебя, иди сюда. Питер застыл. Он просто стоял, глаза медленно расширялись от изумления. Он даже забыл, как дышать. Он не верил. Это… это происходит? И в тот момент, когда она шагнула к нему, он, сам не понимая, как, потянулся вперёд и поцеловал её. Всё внутри него металось, горело, руки дрожали, как у первоклассника перед сценой. Поцелуй был коротким, неловким — почти комичным. Но он всё равно был настоящим. Он уже хотел отпрянуть, но её пальцы обвили его шею. Она не остановила его. Она смотрела на него с каким-то странным смешением удивления и… тепла? — Эм… — Эви чуть-чуть покраснела. — Ну и… ты долго собирался это сделать? — Я… эм… — Питер замялся. — Прости, я… не знал, можно ли… — Ой, да не глупи, — проворчала она, пряча полуулыбку. — Хотя… — её глаза сузились, и она насмешливо подмигнула. — Немного слишком в себя поверил, да? — Что? Н-нет! Я не… — Молчи, ботан, пока не стало хуже, — хмыкнула она, но голос её был ласковым, почти шепчущим. Несколько секунд они просто стояли напротив друг друга, не зная, что сказать дальше. Воздух был плотным, как перед грозой, но теперь в этом напряжении не было злости, не было страха. Только что-то новое, волнующее. — Так, — вдруг сказала Эви и прищурилась. — Че тянуть-то, а? — Что? — Питер снова запаниковал. — Ч-что тянуть? — Встречаться. Дурашка. — Она наклонила голову. — Го встречаться. Всё равно все давно думают, что мы уже встречаемся. Так пусть знают. Пусть все знают, что ботанчик мой. У Питера округлились глаза. — Твой? — Ну а чей ещё, по-твоему? — фыркнула она, откидывая прядь волос за ухо. — Что, возражения будут? — Нет! Нет, нет! Вообще никаких! — заторопился он, краснея, как помидор. Эви усмехнулась, и, чёрт возьми, это была самая настоящая, счастливая, искренняя улыбка. Она снова подошла ближе и обняла его, положив голову ему на плечо. Питер прижал её к себе, всё ещё не веря, что это не сон. — Я правда тебе нравлюсь? — пробормотал он в волосы. — Не просто нравишься, придурок, — прошептала она. — Я влюбилась в тебя, наверное, с того самого дня, как ты дал мне ответ по химии на экзамене. С ботаника всё и началось. — А… я думал ты тогда меня чуть не прибила. — Так и было, — засмеялась Эви. — Но потом я поняла, что ты милый. — Я… милый? — он покраснел ещё сильнее. — Да, и не вздумай зазнаваться, — пригрозила она, ткнув пальцем ему в грудь. — Только я могу так говорить. — Есть! — тихо, с нервной улыбкой сказал он. Секунда тишины. Потом он осторожно потянулся к ней снова, уже более уверенно. Эви не отстранилась. Их губы встретились — на этот раз мягко, тепло. Она прижалась ближе, почти мурлыча от облегчения, от того, что наконец-то всё стало на свои места. И тут в дверь постучали. — Питер? — послышался голос учителя. Они оба отпрянули, как два школьника, которых застали за чем-то непристойным (что, в общем, и было близко к правде). — Мы… эм… я… — Питер метался глазами между дверью и Эви. — Спокойно, — фыркнула она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Дай сюда ключ. Он отдал ей. Она открыла дверь, вышла первая, гордо вскинув голову, и, проходя мимо учителя, лишь бросила: — Всё нормально, мистер Томпсон. У Паркера просто были… личные вопросы ко мне. Питер плёлся за ней, красный как рак, а за спиной учитель только подозрительно прищурился, но, к счастью, ничего не сказал. Они шли по коридору, не глядя друг на друга, но Эви всё равно крепко держала его за руку. И где-то там, в груди Питера, что-то тёплое и светлое расправляло крылья. Он не знал, что будет дальше. Он не знал, что с ними будет в будущем. Но сейчас… Сейчас он был самым счастливым ботаником на всём белом свете. ——— — Господи, как же я ненавижу эту школу, — буркнула Эви, закидывая рюкзак за спину, — один фиг всё напишу на отлично, но мозг всё равно кипит. Питер шёл рядом, чуть отстав, но ловил каждое слово. Он всегда слушал. Даже когда Эви жаловалась на то, как в буфете выдали ей кривой бублик. Даже когда она кидалась тетрадями, потому что «всё бесит». Даже сейчас. — Ты отлично справилась, — пробормотал он, чуть растерянно поправляя ремешок рюкзака. — Я видел, как быстро ты закончила тест. — Ну да, я же гений, Пит, — ухмыльнулась она, повернувшись к нему, — а вот ты чё-то долго корпел. Неужто так трудно было выбрать правильный вариант в третьем задании? Там же даже я его увидела. Питер смутился, слегка почесал затылок. — Я просто… перепроверял. Ну, чтобы быть уверенным. — Ага, ага. Питер Паркер — король двойной проверки. — Эви хмыкнула, закатив глаза, но с тенью мягкости в голосе. — Иногда мне кажется, ты бы даже завтрак перепроверял, прежде чем его съесть. — Это… это вообще-то не глупо, — буркнул он. — Вдруг там просроченное молоко или… — О, Боже. — Эви с театральным стоном запрокинула голову. — Я встречаюсь с парнем, который боится творога. — Я не боюсь творога! — Боишься. — Она ткнула его пальцем в плечо. — Ты однажды посмотрел на сыр и сказал “он странно пахнет” и весь день ел сухие хлопья. — Это был очень странный сыр… Они оба засмеялись. Легко. Привычно. Как будто всё вернулось на свои места. После недель молчания. После дурацкой дистанции. После признания, которое Питер выкрикнул в полном отчаянии. Сейчас было просто. Просто идти рядом с Эви. Слушать её голос. Смеяться, когда она подкалывает его. И ловить каждую секунду рядом. — Слушай, а ты сегодня вечером свободен? — вдруг спросила Эви, почти небрежно, бросив взгляд на него из-под длинных ресниц. — Эм… вроде да. Почему? — Тётя Джоан хочет, чтобы ты с нами поужинал. Питер замер. — Правда? — Нет, я пошутила, чтобы потом отказать тебе в еде. Конечно, правда, ботаник. — Эви фыркнула. — Мей уже в курсе. Я ей утром писала. Всё в порядке. Он моргнул. — Ты… ты писала тёте Мей? — Ну да Бож. — Она пожала плечами. Я ей как дочь хах.. Столько всего прошли вместе..Она в курсе всех моих контрольных, между прочим. Питер замолчал на пару секунд. Это… было правдой. Эви давно стала частью его семьи, даже если никто это вслух не говорил. И он сам не заметил, когда привык к её голосу в своём доме, к её «эй, Паркер, убери свой бардак», к её крикам из кухни, когда она пробовала новое блюдо тёти Мей. — То есть… мне не нужно даже спрашивать? — Нет. — Эви посмотрела на него чуть искоса. — Вообще-то, если я иду к вам — никто не спрашивает. Если ты идёшь к нам — никто не спрашивает. Мы как… — она замялась на секунду, а потом добавила, чуть громче: — …как одна семья. Это прозвучало… Тепло. По-настоящему. Питер почувствовал, как внутри всё сжимается. Словно кто-то открыл старую, пыльную комнату и впустил в неё свет. Он кивнул. — Мне… будет очень приятно. Спасибо. — Только давай без твоих этих робких “можно я посуду помою?”, ладно? — Но это вежливо… — Это раздражает. Просто сядь и ешь. — Ладно… постараюсь. — И не надевай свою дурацкую рубашку в клетку. Она как у пенсионера. — Это моя любимая… — Вот именно, что “любимая”, — ухмыльнулась она. — Ты уже мой парень, значит, я имею право выбросить её. Он поскользнулся на ровном месте. — Я… что? — Ой, да не тупи. — Эви остановилась, повернулась к нему и сложила руки на груди. — Мы встречаемся, Паркер. Я тебе предложила. ты согласился . Что, нужно расписку подписать? — Нет, нет! Просто… ты меня впервые так назвала. — Мой парень? — она наклонилась к нему ближе. — Что, понравилось как звучит, а? — Эм… да, наверное… — Питер зарделся до ушей. — Звучит… очень классно. — Вот и радуйся, пока я добрая. — Эви ткнула его пальцем в грудь. — Только посмей опять начать исчезать без причины — надеру тебе зад. — Принято, мэм. — Вот и умница. Они свернули за угол, и Питер уже чувствовал лёгкое волнение — он бывал у Джоан много раз, но сегодня… сегодня он шёл туда официально как парень Эви. И по какой-то необъяснимой причине это казалось страшнее, чем финальный экзамен по физике. — Не дрожи, Паркер. — Эви перехватила его за локоть. — Она тебя обожает. Просто не ляпни ничего про комиксы — и выживешь. — Но я хотел… — Нет. Ни слова о “Капитане Америке против Таноса”, ясно? — Понял. Они дошли до подъезда, и Питер глубоко вдохнул. Эви толкнула дверь и крикнула: — Мы дома! — На кухне! — раздался знакомый голос тёти Джоан. Питер шагнул в квартиру — и сразу же почувствовал запах её фирменной запеканки. В животе заурчало. — Привет, тётя Джоан. — Ой, ты уже тут, малыш! — она высунулась из кухни, вся в муке, и улыбнулась. — Ну проходи, чего в дверях встал? Эви, не мучай его там! — Да он сам дрожит как котёнок. — фыркнула Эви. — Щас ещё поперхнётся от волнения. — Я не дрожу, просто… у вас жарко. — Ага, ага. — Эви подмигнула. — Проходи, садись, Питер. — Джоан махнула рукой, возвращаясь к духовке. — Ты у нас теперь официальный гость. Питер покраснел, сел за стол и не знал, куда деть руки. А Джоан уже продолжала, как ни в чём не бывало: — Знаешь, Эви мне сегодня говорит — “Тётя Джоан, мой парень придёт на ужин.” Она повернулась к Питеру, прищурилась: — Я, говорит, парень. Ты представляешь, Питер?! ПАРЕНЬ. Не “ботан”, не “балбес”, не “Питя-молчун”. ПАРЕНЬ. Эви закашлялась. — Ну тёт, ну не начинай… — Ты его когда поцеловала-то? Он хотя бы жив остался после этого? — продолжала Джоан, уже смеясь. — Я… я в порядке… — выдохнул Питер, чувствуя, как щёки полыхают. — Чудо. Ты у нас герой. Пережить признание Эви — это тебе не из легких. — ТЁТЯ! — Что тётя? Я рада за тебя, глупышка. И за тебя, Питер. Вы — хорошая пара. Только вы уж не убивайте друг друга по дороге в колледж, когда поступите ладно? Они оба засмеялись. И в этот момент, несмотря на жару, на муку на столе, на капусту в духовке — Питер почувствовал себя… дома.

***

—- Ник Торан. Он стоял у входа в ту же самую аудиторию, в которой собирались все классные руководители, учителя, замы и… разведка. Разведка Мандарина. Собрание снова. Очередная бессмысленная трата времени, если бы только он не понимал, зачем он здесь. Ник зашел в помещение молча, с прямой спиной и спокойным лицом, хотя внутри всё кипело. О, как его тошнило от этого — от того, что он стал частью чего-то, к чему сам давно потерял интерес. Всё происходящее вокруг вызывало у него не отвращение — нет. Это была смесь глубокого раздражения и мрачной усталости. Он уже не знал, что хуже: притворяться перед всеми или продолжать быть пешкой. Он вырос. Физически — выше, шире в плечах, лицо чуть огрубело, черты стали более резкими. Но внутри он остался тем же — только с обломанными крыльями. Его раздражал каждый вдох в этом здании. Каждый взгляд. И особенно — тот, которым на него смотрел Мистер Томпсон. — Опоздал, — сухо заметил тот, едва взглянув на него из-за очков, — В следующий раз будь точнее. «Да пошел ты, Томпсон», — мысленно рыкнул Ник, но вслух лишь промолчал и занял своё место. Его не пронять уже никакими замечаниями. Пусть бубнит себе под нос. Словно по сценарию, всё началось с однообразных докладов: учителя вещали о результатах экзаменов, особых учениках, среди которых, конечно же, была Морган. Ник невольно сжал кулаки. Это имя раздражало его. Потому что в отличие от всех — она была искренне талантлива. У неё был мозг. У неё былобудущее. И она ни черта не пыталась это продать. — Морган Хейл… — вымолвил Томпсон, — Опять одна из лучших. Даже с учётом её… своеобразного характера. Некто из преподавателей хмыкнул. — С этим характером ей либо в MIT, либо возглавить страну. Ник усмехнулся. Горько. “Да, она могла бы. Без проблем. А я…” Он уже не был уверен, кем хотел быть. Всё, что им двигало, — это злость. О, как он ненавидел всё. Как хотел кричать. Но вместо этого сидел, слушал и делал вид, что всё нормально. Что он один из них. В глубине души он давно понял: ему не светит быть гением. Не светит строить броню, как Тони. Но быть оружием? Быть клинком в чужой руке — вот в этом он стал чертовски хорош. После собрания он шел по коридору — тяжелыми шагами, с опущенным взглядом, пока не заметил, что кто-то наблюдает. Один из людей Мандарина. Чёрт, даже здесь. Он подошёл ближе. — Всё прошло, как и ожидалось. Хейл ведёт себя как обычно. Её окружение стабильно. Парень, Питер Паркер, всё ещё рядом. Человек кивнул. — Мандарин в курсе. Информация будет передана. И да — держись подальше от прямого контакта. Пока. Ник только скривил губы. — Я и не собирался. Это… грязное дело. Даже для меня. — Но ты всё равно здесь, — напомнил тот. Точно в цель. Ник развернулся и ушёл. Он ненавидел быть здесь. Ненавидел себя за то, что был частью этого. Но когда ты в болоте по горло — уже поздно кричать. Он брёл по улице без особой цели, хоть и делал вид, будто идёт куда-то. Куда — сам не знал. Куда угодно, только бы не домой. Дом — это комната с закрытыми шторами, крики по телефону, напоминания, что он снова никем не стал, снова не оправдал, снова не дотянул. Дом — это тишина, давящая в уши, и голос в голове, который всегда говорил одно и то же: «Ты лишний. Ты просто — запасной.» Он остановился у киоска, взял банку холодной газировки, но даже не почувствовал вкуса. В голове всё крутилась одна и та же картинка — Эви. Смеётся. Улыбается. Она говорит кому-то «ты тупой, но мой», и этот «кто-то» — не он. А Питер. Этот занудный, скромный ботаник. Что она нашла в нём? Почему именно он? Почему не… он сам? — Да пофиг, — буркнул Ник и запустил банку в мусорку. Мимо. Плевать. Он не хотел об этом думать. Не хотел чувствовать. Особенно не хотел признавать себе, что скучает. Что скучает по этим перепалкам, по тому, как Эви швыряла в него карандаши на уроках, как закатывала глаза, как срывала у него капюшон, когда он пытался «быть в себе». Она всегда его выводила из равновесия. И, черт возьми, он этого хотел. Ждал. Искал. А теперь? Её смех он слышал издалека — в коридоре, на переменах. Он не смотрел в её сторону, но знал: она там. Всегда там. И чаще всего — с Паркером. — Тц… — вырвался у него тихий, раздражённый выдох. Он знал всё. Ему докладывали. И каждый раз, слыша их имена вместе, его внутри скручивало. Не больно — нет. Гораздо хуже. Эта хреновая смесь злости и… зависти? «Ты же говорил, тебе всё равно?» — мысленно прошипел кто-то в голове. — И мне всё равно, — отрезал он вслух. — Она делает, что хочет. Я тоже. Но кто он обманывал? Себя? Людей Мандарина? Он знал, что это ложь. Ложь, от которой никуда не деться. Как бы он ни пытался убедить себя, что Эви теперь чужая, что он сам выбрал уйти, стереть, исчезнуть — это не работало. Он видел, как она меняется. Становится сильнее, взрослее. Видел, как у неё всё получается, как она уверенно идёт вперёд. Она никогда не сомневалась в себе. Она была огнём, который он хотел удержать… но не смог. — Придурок, — пробормотал он сам себе, сжав кулаки. А потом пришло сообщение. Просто три слова от куратора Мандарина: «Ты готов, Ник?» Он смотрел на экран несколько секунд. Не отвечал. В горле встал ком. Готов? Он не знал. Он не был готов к такой жизни. Не был готов ненавидеть её. Не был готов видеть, как кто-то другой занимает место, которое — он всегда думал — было его. Он хотел забыть. Стереть. Уничтожить. Но воспоминания были, как пепел на коже. Где бы он ни был, чем бы ни занимался — они не отпускали. Он не ответил. Просто убрал телефон в карман и зашагал дальше, прочь от школы, прочь от себя самого.

***

—— На улице стояла влажная, душная жара — типичная майская духота Нью-Йорка. Эви, уставшая после двухчасового репетиторства с каким-то невыносимым семиклассником, шла в сторону дома, одной рукой прижимая к уху телефон, другой держала полуоткрытую бутылку с колой. На фоне слышался знакомый, чуть возбуждённый голос Питера: — …ну и короче, Нэд сказал, что на экзамене по физике будет задача про кинетическую энергию, так что мы не зря вчера долбили те формулы! — Да-да, я помню, — устало ответила Эви, — хоть бы этот экзамен уже закончился, и каникулы начались, серьёзно. Я чувствую себя зомби. — Ха, зомби? Ты? Ну не знаю… Ты скорее киборг — бессмертный, вечный и слегка агрессивный. — Очень смешно, Паркер, просто умора, — съязвила она, закатывая глаза. И как раз в этот момент — бац! Кто-то на полном ходу врезался в неё. Резкий толчок в плечо, бутылка чуть не вылетела из рук, а по белой майке с лавандовой рубашкой сверху расплескался холодный напиток из стакана обидчика. Эви дернулась назад и, не глядя, уже срывающимся тоном прошипела в телефон: — Ща, Пит, тут какой-то… придурок… Завершила вызов, сжав экран. Потом, вскипая от раздражения, резко подняла глаза на виновника. — Ты чё, блядь, совсем слепой, а? Смотри, куда идёшь, тупое… — она оборвалась, замерев. Перед ней стоял Ник. Ник. Живой, высокий, чуть повзрослевший, но… всё тот же. Чёрт. Он выглядел почти рассеянным, как будто сам не понял, как оказался тут. И стоял, как вкопанный, с пустым стаканом в руке, пялясь на неё. На Эви. Её взгляд мгновенно стал острым, как нож. Она прищурилась, глядя на него в полном молчании. Проклятая пауза. Ник тоже молчал, будто язык проглотил. Или сердце заело. Наконец, Эви первой нарушила тишину. Голос её прозвучал холодно, отчётливо и как нож по стеклу: — В следующий раз, Ник, надевай, блядь, очки, прежде чем шарахаться по улицам. А лучше — веди себя как человек, а не как зомби на автопилоте. И просто… прошла мимо. Не останавливаясь. Не оборачиваясь. Даже не моргнув. А Ник… остался стоять. Он хотел что-то сказать. Правда. У него даже дрогнули губы. Но слова застряли где-то в груди, в том месте, где сидела комом злость… и тоска. Он не ожидал её. Не ожидал такой. Эви. Резкой. Холодной. Чужой. Но это была она. Она изменилась..красивая. Думал, он пока переваривал все. ———- Чёрт. Чёрт, блядь, чёрт. Эви быстро шла по тротуару, кутаясь в свою рубашку, застёгивая её на все пуговицы, будто это могло скрыть испачканную майку и, главное, смятение. Она чувствовала, как на щеках пульсирует раздражение, в груди кипит досада, а руки всё ещё дрожат от столкновения. Да не от самого факта удара — а от того, с кем столкнулась. Ник. Ник Торан. Словно из параллельной вселенной вылез. Испарился месяцами назад, бросив школу, друзей, всё — и вдруг вот он, на углу улицы, как ни в чём не бывало, разливает свой грёбаный напиток на её белую майку. Как будто всё это — просто случайность. Как будто всё в порядке. Пф, ну конечно. Ага, щас. Она сжала челюсть, пытаясь выровнять дыхание, и, дойдя до перекрёстка, остановилась на мгновение. Потом резко достала телефон и ткнула в иконку видеозвонка. Через пару гудков Питер взял трубку. На экране появилось его слегка взъерошенное, но, как всегда, родное лицо. — Эви? Всё в порядке? — спросил он, чуть наклонив голову. — Ты резко оборвала звонок, я уже думал… — Пф… угадай, кого я только что встретила, — сказала Эви, разворачивая фронтальную камеру и приподнимая бровь. — Эм… тётю Джоан? — осторожно предположил Питер. — Ха! Хуже. Гораздо хуже. Ник Торан, — выпалила она, глядя ему прямо в экран. Питер моргнул. — Что? Ник? Серьёзно? — Серьёзно-серьёзно, — подтвердила она, закатывая глаза. — Я иду себе, вся такая уставшая после этих чертовых заданий, говорю с тобой, никого не трогаю — и тут он как врежется в меня. Пролил на меня какую-то свою мерзкую газировку. Майка в хлам. Хорошо хоть рубашка была — застегнулась. Теперь хоть не выгляжу, как жертва атаки колы. — Оу… — пробормотал Питер, слегка поморщившись. — Он хоть извинился? — Пф! Даже слова не сказал. Стоял, как истукан. Смотрел на меня, будто привидение увидел. Или я его. Честно, я думала, что он в Канаде, в тени, под охраной самураев… А он просто бродит по улицам, как будто ничего не было. — Странно, — выдохнул Питер. — Он вообще не выходил на связь… после… всего. Эви на секунду задумалась, а потом, чуть хмыкнув, добавила: — Вообще, это не первый раз, когда я встречаю кого-то… интересного. Знаешь, кто пришёл ко мне в кафе год назад? Когда я ещё работала баристой? — Кевин Файги? — Почти, ботан. Тони Старк. — Чего?! — Питер буквально подпрыгнул на месте, камера дрогнула. — Серьёзно?! Ты видела его?! Когда?! Почему ты мне раньше не рассказывала?! Эви пожала плечами. — Забыла, наверное. Он просто зашёл, заказал кофе, сидел минут десять, потом ушёл. Я тогда даже не была уверена, что это он. Без костюма, без охраны, в обычных очках. Только потом дошло. — Ты… ты не… Погоди… Ты не попросила автограф?! — Нет, Пит. Я не попросила автограф, — сухо отрезала Эви, закатив глаза. — Потому что я была занята. Кофе, заказы, очередь. И потом… я не из тех, кто начинает прыгать от счастья, когда видит миллиардера в бейсболке. — Да это же… — Питер явно страдал. — Это же как встретить Бога технологий и просто сказать: «Привет, капучино или латте?» — Вот именно. Я ему так и сказала, — фыркнула Эви. — «У нас сейчас скидка на двойной эспрессо. Возьмёте?» А он сказал: «Сюрприз меня». И ушёл, не допив. — Господи, — простонал Питер. — Это самая жестокая история. Я бы повесил стакан с его отпечатками у себя над кроватью. — Уж поверь, Питер Ботан Паркер, тебе бы это точно не помогло. Они оба рассмеялись. Несмотря на неприятный инцидент с Ником, Эви почувствовала, как с души словно спала плёнка раздражения. Говорить с Питом было легко. Всегда. Он был её воздухом. Покойным, даже если где-то внутри всё еще полыхал ад. Она провела рукой по волосам и тихо выдохнула. — Ладно, идём ужинать. Тётя Джоан сказала, чтоб ты тоже пришёл. Тётя Мей уже в курсе, не парься. Мы ж теперь как одна большая семья, да? Питер на экране вдруг порозовел. — Одна семья, ага, — пробормотал он. —- Но я же вчера… бы. — Тц, еще раз побудешь не помрешь. — Кстати, если тебя спросят, кем ты мне приходишься — просто скажи: мой парень, окей? Питер покраснел так, что камера будто запотела. Эви усмехнулась. — Всё, пока. Не опаздывай, ботан. ——- Дверь хлопнула за спиной, и Эви с облегчением сбросила с плеч сумку, стянула рубашку, скомкала её в руках и с раздражённым выдохом бросила в корзину для стирки. Запах дешёвой газировки всё ещё витал в воздухе, и ей хотелось облиться лимонной кислотой, лишь бы не чувствовать его. — Эви, это ты? — донёсся голос из кухни. Такой знакомый, домашний, тёплый, с ноткой заботливого раздражения, как у всех женщин, у которых в доме вечно кто-то суетится под ногами. — Ага, — ответила она, быстро меняя майку на чистую и зачесав волосы в небрежный хвост. — Сейчас приду. Она прошла в кухню и увидела, как тётя Джоан, в своём любимом клетчатом фартуке с надписью «Шеф, но только по праздникам», как всегда готовит что-то вкусное. На плите уже булькало что-то ароматное, в воздухе витал запах специй и… уюта. — Ты чего-то хотела? — спросила Эви, усаживаясь за кухонный стол и подперев подбородок рукой. — Пит же был у нас вчера. И сегодня тоже. Срочно что-то? Джоан бросила на неё быстрый взгляд поверх очков и, не прекращая помешивать ложкой соус в кастрюле, хмыкнула: — Ну тебе что, жалко, что он ещё раз побудет у нас дома? Эви приподняла бровь. — Э… да нет. Просто спросила. Думала, может, что-то срочное. — Ничего срочного, — пожала плечами Джоан. — Просто… хочу вам кое-что сказать. А вчера… ну, не судьба была. — Ага, вчера было три часа болтовни с соседкой про новый сериал и десять минут рассказов Питу, как ты в молодости чуть не вышла за рок-музыканта. Я всё помню, между прочим. — Вот и умница, — с улыбкой сказала тётя, наконец выключая плиту. — А сегодня — день откровений. Или хотя бы вечер правды. Так что, милочка, приводи своего ботана, садитесь за стол — и не забудь сказать ему, чтоб руки помыл. —— — Хорошо, — пробормотала она, доставая телефон. — Сейчас напишу ему. Он, кстати, всё ещё не может пережить, что я не взяла автограф у Старка. — Ну, он хоть знает, что ты с ним кофе пила? — Не с ним. Я ему просто сделала кофе. Он не допил, кстати. — Значит, вкус был не твой, — отрезала Джоан, и они обе рассмеялись. Наступила короткая пауза. В окне зажигались фонари, улица мерцала тёплым светом, а на кухне было по-домашнему спокойно. Эви чуть откинулась назад на стуле, задумчиво глядя на тётю. — А что ты хотела сказать? — спросила она, снова. Джоан замерла на секунду, будто прикидывая: стоит сейчас — или после ужина? Потом, отложив полотенце, повернулась к плите и выдохнула: — Скажу, когда он придёт. Вместе. Чтобы вы оба это услышали. И чтобы вы не могли потом сказать, что я кого-то одного предупредила раньше. — Звучит… зловеще, — протянула Эви. — Зато интригует, да? — подмигнула Джоан. Эви закатила глаза, но с тёплой улыбкой. Чёрт, как же всё это было родное. Питер, тётя, эта кухня, запах специй, даже подколы. Настоящая семья, пусть и собранная из осколков чужих историй. И всё же, где-то глубоко, в уголке сердца, всплывала мысль о другой встрече. О человеке, которого она не видела так долго, что почти забыла, как звучит его голос. Ник. Её губы невольно сжались. Нет, она не даст этому испортить вечер. Сегодня — просто ужин. С близкими. С семьёй. А всё остальное… завтра. —- Питер и Эви уже сидели за столом, напротив тёти Джоан. На кухне пахло чем-то уютным и домашним: жареным хлебом с розмарином, томатным соусом и запечёнными овощами. Джоан как всегда выкладывалась — даже несмотря на то, что это был просто ужин среди своих. Казалось бы, обычный вечер. Но у Джоан в глазах читалось что-то… неуловимое. Как будто она уже не здесь, а мысленно — в каком-то другом месте. — Ну что, — начала она, отодвигая тарелку, — я, в общем, хотела вам кое-что сказать. Эви посмотрела на неё, в глазах мелькнуло лёгкое подозрение. — Это точно не «Вышел новый сериал?»? — хмыкнула Эви, стараясь разрядить обстановку, но улыбка получилась кривой. — Нет, слава Богу, — Джоан усмехнулась, но быстро посерьёзнела. — Я уезжаю. Звук был коротким. Как щелчок. Тихий, но словно на долю секунды весь воздух в комнате стал тише. Эви замерла. Потом медленно поставила вилку, встала со стула. — В смысле…? — голос её слегка дрогнул. — Куда, тётя Джоан? Куда ты? Питер тоже поднял взгляд, смутившись, будто ему стало неловко быть свидетелем того, как трескается хрупкая оболочка спокойствия, державшаяся над этой семьёй последние годы. — Эви… — мягко сказала Джоан. — Всё в порядке. Это ненадолго. Всего на неделю. По работе. — Какая работа? — голос Эви стал громче, напряжённее. — У тебя же отпуск! Ты ведь… ты ведь обещала, что ты восстанавливаешься, что тебе не надо никуда спешить… Сердце её грохотало в груди. Паника возвращалась, неприятным комком подступая к горлу. В голове тут же всплыли больничные коридоры, тот липкий запах антисептиков, автомат с напитками в углу, пустой взгляд врачей, и чёткая, нестерпимая боль: «мы сделали всё, что могли». Дядя Роберт. Потеря. Ночь, когда Джоан не смогла сдержать слёзы. Ночь, когда Эви сидела с ней на кухне до самого утра, просто держа за руку. — Эви, — Джоан встала, обошла стол и подошла к ней. — Послушай. Всё хорошо. Это всего лишь неделя. Работа — консультативная. Я не буду напрягаться. Это не больница. Не реанимация. Это просто… просто тренинг, на котором меня очень ждут. Я уже чувствую себя хорошо. Честно. Правда. — Я с тобой, — упрямо ответила Эви. — Я поеду с тобой, и всё. — Нет. — Джоан покачала головой. — Ты должна остаться здесь. С Питером. Вместе. Вот, собственно, что я и хотела сказать. Питер поднял голову, глаза его были широко распахнуты. Он инстинктивно почувствовал — сейчас будет нечто большее, чем просто разговор о поездке. — Вы оба поступаете в Мидтаун, верно? Они кивнули. — Значит, сейчас для вас начнётся не просто лето. А подготовка. И жизнь, в которой многое изменится. Новые люди, новые стены, новые испытания. И я хочу, чтобы вы прошли через это вместе. Джоан сделала паузу, потом перевела взгляд с Эви на Питера. — Знаете, вы мне напоминаете нас с Робертом. Тоже спорили. Тоже не признавались, кто кого любит. Тоже прикрывались шутками и делали вид, что всё просто так. А потом… потом, когда мы оба уже поняли, что не хотим друг без друга, было слишком поздно, чтобы терять время на глупости. — Джоан чуть улыбнулась. — Я не говорю, что всё будет идеально. Но если у вас есть шанс быть вместе — держитесь за него. Не потому, что я вам говорю. А потому что это редкость — чувствовать себя дома, когда рядом человек. Эви опустила глаза. Она чувствовала, как в горле стоит ком. Но не от боли. Скорее — от тяжести любви, которой, казалось, было слишком много, чтобы выразить её как-то просто. Питер всё это время молчал. Но он чувствовал, как рядом с ним сжимается рука Эви, как её пальцы касаются его — будто ищут уверенности, якоря. И он сжал их в ответ. — Ну что вы так на меня смотрите? — хмыкнула Джоан, отступая к плите. — Я не умираю. Я просто еду на неделю в Филадельфию. Даже билеты уже купила. — Ты бы ещё завещание на стол положила, чтобы усилить эффект, — пробурчала Эви, стирая слёзы с глаз тыльной стороной ладони. — Так вот куда делся мой конверт из-под страховки, — парировала Джоан. Все трое рассмеялись. Немного натянуто, немного нервно — но всё-таки от сердца. Потому что, несмотря на волнение и тревогу, сейчас всё было… правильно. В этом доме, где однажды было много боли, снова звучал смех. И это было важнее всего.