Часть 24 «Оберег»

У могилы стояла тишина — густая, тягучая, прерываемая лишь хриплым дыханием человека, чьи глаза не знали ни слёз, ни искреннего сожаления. Каменная плита была свежей, земля ещё не до конца осела, а имя, выгравированное на сером граните, читалось слишком ясно: Николас Торан . Для других он был учеником, другом для Мандарина — неудавшимся экспериментом, сожжённым факелом, слабаком. — Ты всегда был таким, — глухо произнёс он, наклонившись вперёд, и пальцы его коснулись холодной земли. — Слишком мягкий, слишком уязвимый. Я дал тебе шанс… я сделал тебя сильнее. Но ты не выдержал. Даже кровь моя не помогла тебе подняться выше. Ты был слаб. Его лицо не дрогнуло. Никаких признаков боли или утраты — только пустота и гнев. Ветер шевелил края его плаща, а глаза, тёмные, бездушные, смотрели в землю так, словно там, под этой плитой, лежал лишь мусор, а не плоть и кровь. В его памяти вспыхнул момент: сжатый кулак Ник, крик, слёзы, протест, что он не хочет быть чудовищем. Мандарин помнил это — и улыбался, как вспоминают глупость. — Ты просто доказал мне то, что я всегда знал. Ты — худшая версия. А я… я поднимусь выше. Он развернулся, и шаги его, гулкие и тяжёлые, эхом отозвались среди деревьев кладбища. ⸻ Его кабинет был противоположностью могильной тишине — живым, но пугающе мёртвым местом. Огромный зал, стены которого скрывали тяжёлые шелковые занавеси, и сотни фотографий, аккуратно приколотых на доски, развешанные по всем углам. В каждой фотографии — Эви Хейл. Она смеялась рядом с Питером Паркером, сидела за школьной партой, держала в руках книги, стояла в одиночестве где-то на улице, задумчиво глядя в сторону. Её лицо повторялось десятки, сотни раз — в разном возрасте, в разных состояниях. И ещё — фотографии Арахны, та же осанка, те же руки, глаза, движения. Слишком много совпадений, слишком много, чтобы это было случайностью. Но доказательств не хватало. Всё, что он имел, — это подозрения. Подозрения и боль, которая каждый день жгла его лицо, оставленное Тони Старком уродливым. Он подошёл к одной из досок и провёл пальцами по фотографии, где Эви смеялась, запрокинув голову. — Ты либо она, либо близка к ней так, как никто другой. Я узнаю правду. Я сломаю тебя, девочка. Если ты паучиха — мир узнает твоё имя. Если нет… — его взгляд упал на фото Арахны, где она зависала над улицами Нью-Йорка, — тогда я доберусь до неё. И в обоих случаях, в его мыслях звучал один приговор: эти дети станут моими инструментами. На массивном столе лежали папки с документами, схемами, анализами, следами расследований. Но взгляд Мандарина отвлёк свет телевизора, мигнувшего в углу. На экране шли свежие новости. Кадры. Битва. Пыль, разруха, камеры, кричащие люди. И среди хаоса — Человек-Паук. Мандарин резко приподнялся, словно его ударили в грудь. — Где же она? — выдохнул он. — Где твоя напарница, маленькая паучиха?.. Арахны не было. Ни одного кадра, ни одной тени. Лишь он — подросток в красно-синем костюме. Гнев поднимался внутри, клокотал в венах, и когда на экране возник знакомый силуэт в золотом и красном — Железный человек — нож, сорвавшийся с руки Мандарина, с хрустом вонзился в экран, ровно в проекцию лица Тони Старка. Пластик треснул, искры сыпанулись на пол. Экран погас. Тишина снова воцарилась в кабинете. Но она была иной — гулкой, плотной, наполненной обещанием. — Я вернусь за тобой, Старк, — прошептал Мандарин, и губы его изогнулись в кривой, ледяной улыбке. — И за ними обоими. Филиппины. Его убежище стояло глубоко в джунглях, спрятанное под другим именем, в другом облике. Там, где его никто не найдёт. Там, где он собирал силы. Там, где будущее уже начинало принадлежать ему.

***

————— Питер несся вперед, как будто за его спиной рушился весь мир. Паутинные линии тянулись от крыши к крыше, руки дрожали, ноги будто сами несли его, а в голове звенела только одна мысль: “Только бы она жива. Только бы Джоан была жива.” Он даже не чувствовал усталости, не замечал боли в мышцах после боя — адреналин и паника сжигали всё внутри. Маска прилипла к лицу, но ему было всё равно, он срывал её уже в тени у угла здания, пряча в портфель, лишь бы никто не заметил. Сердце билось так громко, что казалось, его услышат все вокруг. Он вбежал в двери больницы, едва не врезавшись в людей, и срывающимся голосом бросился к ресепшен: — Джоан Хейл! Где она?! И… и девушка, Эви! Пожалуйста! Я… мне нужно к ним! Он говорил быстро, сбивчиво, голос дрожал — он умолял, чтобы услышать хоть малейшую надежду. Потому что для него тетя Джоан всегда была больше, чем просто “тетя Эви”. Она была теплом. Она всегда встречала его с улыбкой, с заботой, называла его “зятем”, подшучивала над тем, что они с Эви — уже как муж и жена. Она благословляла их любовь, принимала его так, как редко кто в его жизни принимал. Для Питера это значило слишком много. Но сейчас, когда он вжимал телефон в ладонь, он видел на экране сотни непрочитанных сообщений от Эви. Каждое было словно нож. Она первая писала, первая звала, а он… он, черт возьми, даже не видел! Потому что был с Тони. Потому что было «не до телефона». Потому что он думал: «Потом, когда всё закончится, я приеду к ней и объясню. Пусть даже она будет злиться, я всё равно расскажу всё. Я успею». А теперь? Теперь внутри всё рушилось. Он чувствовал вину — тяжелее, чем собственный костюм. Вину за то, что не сказал, за то, что не был рядом, за то, что снова подвел тех, кого любил. Он мчался по этажам, вглядываясь в лица, хватаясь за перила, перепрыгивая через ступеньки, пока взгляд не зацепился за знакомый коридор. Там, где дверь с красной надписью вела в реанимацию. И он замер. Тетя Мэй сидела прямо у стены, обняв Эви. Эви, его Эви… с длинными каштановыми волосами, спадающими каскадом, которые он всегда любил трогать, которые всегда сияли в свете. Сейчас они прилипли к её лицу, мокрому от слез. Она цеплялась за Мэй, как за спасательный круг, сжимала её так крепко, будто от этого зависела её жизнь. Её плечи вздрагивали от рыданий. Лицо тети Мэй было печальным, усталым, но спокойным — тем самым, которое говорило без слов: “Мы потеряли её.” Питер почувствовал, как всё внутри оборвалось. Воздуха не хватило. Его ноги подкосились, и он едва удержался на месте, прижимая руку к стене. Он понял. Он не успел. И больше всего его пугало даже не то, что Джоан ушла. Больше всего он боялся взглянуть в глаза Эви. Потому что знал: это был её мир. Её всё. Человек, ради которого Эви жила и дышала. У неё больше никого не осталось… кроме него. И тети Мэй. И теперь он должен был быть рядом, несмотря на то, что внутри себя чувствовал монстром, который снова не спас. Он вспомнил, как когда-то держал Эви в объятиях, когда она плакала после смерти дяди Роберта. Как тогда они справились вместе. А теперь… как? Сможет ли он быть для неё опорой, если сам едва держится? Он смотрел на Эви, разрываясь между желанием броситься к ней и страхом, что она оттолкнет его. В голове звучал лишь один безжалостный вопрос: «Что, если она никогда не простит меня?» ————— В коридоре больницы стояла тишина, но та самая тишина, что звенела в ушах, давила на грудь и превращала воздух в камень. Лишь приглушенные шаги врачей и редкие звуки аппаратов где-то за дверью реанимации. Эви сидела на скамейке, прижавшись к тёте Мэй, словно к последней опоре во всём мире. Её голова была опущена, длинные каштановые волосы спадали каскадом и закрывали лицо, плечи мелко дрожали, но слёз почти не было слышно — она рыдала беззвучно, вгрызаясь в это отчаяние, пока сама Мэй, еле-еле сдерживаясь, гладила её по спине и шептала какие-то неслышные слова утешения. И тут прозвучал голос — знакомый, любимый, но в тот момент такой невыносимо чужой: — Эви… Она вскинула голову, будто ток прошёл по телу. Глаза, разные, как два мира — один голубой, другой карий, — были красные, полные слёз и боли, распухшие от долгого рыдания. Когда она увидела его, стоящего посреди коридора, с растерянным лицом, с трясущимися руками, — её дыхание сбилось. Внутри всё разорвалось на куски. Она хотела броситься к нему, но в то же время… ненавидела в этот миг за то, что его не было рядом. — Тётя… — голос Эви сорвался, она будто давилась словами, но всё же произнесла, глядя прямо в глаза Питеру, — моей мамы… больше нету… Пит… её нету… — губы дрожали, слёзы катились по лицу, а сердце будто вырывалось из груди. — Нету больше… — прошептала она так тихо, будто эти слова разрушали её окончательно. И в ту же секунду Питер рухнул на колени перед ней. Не выдержал, силы покинули его. Он схватился за её руки, за колени, уткнулся лбом в её бедро, словно искал прощения в её дыхании, в её тепле, которое было единственным доказательством, что он ещё живой. — Прости… Эви… — голос его сорвался, хрипел, — я должен был… должен был быть рядом… Господи, прости меня… — его плечи затряслись, и наконец он позволил себе сломаться. Слёзы, горячие, непрошенные, скатились по щекам, пока он повторял снова и снова: — Я виноват… я не сказал… я не пришёл вовремя… я подвёл тебя… подвёл её… Эви дрожала, её руки сжались в кулаки, и гнев боролся с отчаянием. Она смотрела на него сквозь слёзы, срывающимся голосом выкрикивая: — Где ты был?! — её грудь вздымалась, дыхание сбивалось. — Я писала тебе! Я звала тебя, Питер! А ты не пришёл! — её голос сломался, превратившись в тихий плач. — Она ждала тебя… она так хотела тебя увидеть… хотя бы в последний раз… — и тут её голос сорвался окончательно, превращаясь в крик, больше похожий на всхлип: — А теперь её нету! Нет! Питер поднял голову, глядя в её разноцветные глаза, и сам уже не видел дороги, только её боль и собственную вину. — Я… я клянусь, Эви… я бы всё отдал… всё! — его голос ломался, он хватал воздух, будто задыхался. — Я бы отдал жизнь, чтобы она осталась рядом с тобой… Но я… я идиот! Я… я опоздал… Прости меня… прошу тебя, прости… Его руки обвили её ноги крепче, он прижимался к ней, как к последнему свету. Эви, дрожа, уткнулась руками в его волосы, держа его голову, и, рыдая, прошептала: — Я ненавижу тебя… за то, что тебя не было рядом… — её голос дрожал, но руки крепче сжимали его, будто не отпускали. — Но ещё больше… я ненавижу, что всё равно люблю тебя, Пит… потому что мне страшно без тебя… Мэй, сидящая рядом, больше не выдержала и закрыла лицо руками, тихо всхлипнув. В этом коридоре, полном боли, остались только трое: разбитая девушка, потерявшая самую дорогую женщину, парень, утопающий в вине, и женщина, потерявшая подругу и едва сдерживающая собственное сердце. Их слёзы смешались в одно целое, в эту минуту, когда каждый из них понял — прежней жизни больше нет.

***

———— Эви сидела на холодной скамье возле свежей могилы, уставившись в серую плиту, на которой чернели буквы: «Джоан Хейл. Любящая мать. Любимая жена. Она жила ради других». Рядом, в нескольких шагах, лежала могила Роберта — одинаковый серый камень, на котором трава уже успела пробиться сквозь землю. Между двумя плитами стояли васильки — любимые цветы Джоан. Их кто-то уже успел принести и положить прямо на свежий холм. Эви только мельком глянула на них и снова опустила взгляд. Слёз не было — за три дня она выплакала всё, что могла. Эти три дня были для неё пустотой. Она заперлась в квартире, отключила телефон, выдернула шторы и просто лежала лицом к стене. Ела? Нет. Пила? Нет. Дышала — и то через силу. В комнате Джоан теперь стоял замок, и Эви знала, что никогда туда больше не зайдёт. Никогда. Все фотографии, все воспоминания — в коробку. Закрыла, спрятала, будто если убрать с глаз, то уберётся и из сердца. Но сердце продолжало болеть. Тётя Мей несколько раз заходила — Эви не могла не впустить её, совесть не позволила. И каждый раз, стоило Мей обнять её, Эви рыдала в плечо, повторяя: — Если бы я была рядом… если бы я просто была рядом… А Мей гладила её по спине и шептала, сама дрожа: — Бог забирает только лучших, Эви… только лучших… Но Эви эти слова не спасали. Питер… он стучал, названивал, писал, приходил к двери, пытался достучаться. Она игнорировала. Она не хотела его видеть, не хотела слышать. Она даже окна заколотила изнутри, чтобы он не смог пробраться через них. Но он всё равно однажды выбил дверь — не выдержал. И всё равно пришлось ему потом чинить её, потому что Эви даже не подняла на него взгляда. Сидела, лежала, молчала, будто его и не было. Теперь же она сидела на кладбище. Волосы собраны в неровный, небрежный пучок, лицо бледное, под глазами чёрные круги. Душ она не принимала уже несколько дней. Есть — не могла, пить — тоже. Тело было на пределе, но сил даже упасть на землю у неё не осталось. Костюм, который подарил ей мистер Старк, она вытащила из шкафа и швырнула наверх, закрепив паутиной. «К чёрту. Всех к чёрту. Всё к чёрту». Единственным человеком, кого она ещё могла слушать, была тётя Мей. Все остальные — неважно. Она не знала, что Нэд писал, ЭмДжей тоже. Не знала, что даже мистер Харрингтон отправлял сообщения, беспокоясь о своей любимой ученице. Она не знала и не хотела знать. Она отключила телефон, вырубила всё. Она не знала и того, что Тони Старк писал ей. Много. Пытался дозвониться, найти слова. Но Эви было не до него. Она сидела здесь, между двумя плитами, глядя то на одну, то на другую, и ощущала, как мир разваливается внутри неё. Никаких слёз, никаких истерик. Только пустота. — Я больше не могу, тётя, — прошептала она в никуда, глядя на холодную плиту. — Не могу… И впервые за эти дни её руки затряслись, она сжала колени, словно пытаясь удержать себя от того, чтобы просто лечь рядом в землю. Только ветер качал васильки, единственное, что напоминало о Джоан живое. Эви вышла с кладбища поздним вечером. За спиной — холодная, давящая тишина, а внутри будто пустота, в которую падало всё её существо. Она просидела там больше пяти часов на ледяном полу, прижавшись к чёрному камню с высеченным именем Джоан, и даже не заметила, как пальцы онемели, а губы посинели от холода. Но ей было плевать. Иммунитет от силы, подаренной паучье силой, делал её крепкой — она знала, что не заболеет. Это была ещё одна насмешка: тело выдерживает, а душа — нет. В животе скручивало от голода, но Эви даже не думала о еде. Она знала, что дома до сих пор лежали блины, приготовленные Джоан в последний раз — её любимые блины. Сладкие, с запахом ванили, с лёгкой золотистой корочкой. Но она не могла даже прикоснуться к ним. Съесть — означало признать, что это было в последний раз. А выбросить — значило предать её. Поэтому тарелка так и стояла, покрытая плёнкой тишины и смерти. Шаги были тяжёлыми, голова опущена, а мир казался размытым. Она шла, не глядя под ноги, и только знакомые потертые кеды остановили её. — Эви… — тихо произнёс Питер. Она даже не подняла голову. Просто молча развернулась, собираясь уйти. Но рука была перехвачена, и он притянул её к себе, крепко прижимая, как будто боялся, что если отпустит — она исчезнет. Его лицо утонуло в её волосах, дыхание дрожало. Эви стояла, не сопротивляясь, но и не отвечая. Словно её тело было здесь, а душа — всё ещё у холодного камня. Потом она резко выдернула руку. — Уйди, — её голос прозвучал хрипло, низко, будто чужой. — Нет, — Питер сжал зубы. — Я не уйду. Эви, ты губишь себя… так не поможет… — НЕ ПОМОЖЕТ?! — вдруг сорвалась она, и слёзы заструились по щекам. — А ЧТО, ПИТЕР, ПОМОЖЕТ?! ТЫ МНЕ ЕЁ ВЕРНЁШЬ? МНЕ МОЮ МАМУ ВЕРНЁШЬ?! — Эви… — Плевать, что она приёмная! — перебила она, её голос дрожал от боли. — Она была МОЕЙ мамой! Моей единственной… она меня любила, понимаешь?! Она научила меня жить… и теперь её нет! Нет её… и Роберта нет! Я осталась одна… ты понимаешь это?! Слёзы хлынули сильнее, она опустилась прямо на холодный асфальт, закрыв лицо руками. Плечи тряслись. — Почему… почему она?.. — хрипела она, уткнувшись в ладони. — За что?.. Я устала, Питер… сука, я устала от всего этого! Я не хочу ничего. Ничего! Я даже… я даже обнять её не могу, услышать её голос… даже её чёртово “Эви, не прогуливай школу!” — не могу!.. Ничего… ЧЁРТ, НИЧЕГО!!! Питер не выдержал. Он опустился на колени рядом, обнял её так крепко, словно хотел собрать все осколки её души обратно. Его губы касались её мокрых от слёз щёк, лба, висков. — Я здесь, слышишь? — его голос дрожал, но был полон решимости. — Я здесь, Эви… я не отпущу тебя. Никогда. — Ты не понимаешь… — прошептала она, вцепившись в его куртку. — Ты не можешь понять… — Я не хочу понимать, — резко ответил он. — Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы ты дышала. Чтобы ты была рядом. Я… я люблю тебя, Эви. Больше, чем жизнь. Больше всего на свете. Если ты уйдёшь, если ты сдашься — я не переживу. Эви подняла на него заплаканные глаза, и в них было столько боли, что сердце Питера разрывалось. — Пит… я не знаю, как… — Тихо, — он прижал её голову к своей груди, одной рукой поглаживая её волосы, другой — сжимая её холодные пальцы. — Не нужно знать. Просто дыши. Просто держись за меня. Всё остальное — я возьму на себя. — Но я… я я устала.. устала Пит… — А я тоже, — он выдохнул с горькой улыбкой, целуя её висок. — Мы оба сломаны, Эви. Но если мы держим друг друга — это уже что-то. Все.. все будет хорошо. Она всхлипнула, уткнувшись лицом в его плечо. Он не отпускал, продолжал шептать что-то ласковое, повторять “я люблю тебя”, согревать её ладони своими, пока её дрожь постепенно не стала тише. ———— Питер осторожно донёс её до дома, словно она была самой хрупкой вещью в мире. Хотя он знал, что Эви сильнее его в разы, сейчас она казалась маленькой, потерянной девочкой, которая впервые за долгое время позволила кому-то подхватить её на руки. Каждый её вдох у его ключицы был как доказательство того, что она хотя бы ненадолго отпустила боль. Когда он уложил её на диван, Эви всё же подняла усталые глаза и пробормотала низким, хриплым голосом: — Не смей думать, что я инвалид… сама справлюсь. И исчезла в ванной. Пит не удержался, уголки губ чуть дрогнули в улыбке. Он знал: если Эви язвит, значит, где-то внутри неё ещё тлеет искра, значит, она борется. И это было для него важнее всего. Когда она вышла после душа, волосы влажные, в его старой футболке, которая на ней сидела свободно, словно платье, Эви уже выглядела чуть живее. Не разговаривая, просто молча скользнула под плед и устроилась рядом с ним, позволив ему обнять её за плечи. И вдруг, как будто сама не заметила, как, прижавшись к его шее, она расслабилась. Тело перестало дрожать, дыхание стало ровнее, и через несколько минут Питер услышал тихое сопение. Она спала. Наконец-то. Впервые за все эти мучительные дни. Он лежал, не смея пошевелиться, смотрел в потолок и чувствовал, как что-то внутри него светится от того, что она доверилась ему. Он мог бы так пролежать целую вечность. Его ладонь аккуратно держала её руку, пальцы невольно перебирали её холодные костяшки, пытаясь согреть. И всё было идеально тихо, пока он не достал телефон, решив проверить сообщения. Экран осветил полутьму комнаты. Питер моргнул. 100 сообщений. От мистера Старка. — Чёрт… — тихо выдохнул он, стараясь не разбудить Эви. Листая вниз, он видел короткие фразы: «Ты с ней?» — «Она дома?» — «Ответь немедленно» — «Ты понимаешь, что это не игрушки?» — и десятки других. Но самое последнее сообщение, пришедшее всего пару минут назад, заставило его сердце ухнуть вниз: «Я еду». Питер замер. Взгляд метнулся к Эви, которая безмятежно сопела у него на груди, обняв его так, будто он был её единственным якорем. Его ладонь дрогнула, и он осторожно убрал телефон, будто надеялся, что сообщение исчезнет, если он перестанет на него смотреть. Но оно не исчезнет. Тони Старк ехал. Сюда. И Питеру придётся быть готовым к встрече, к разговору, который изменит всё. ———— Телефон в руках Питера загудел так резко, что он едва не выронил его. На экране высветилось имя — «Мистер Старк». Сердце ухнуло вниз. Эви тихо зашевелилась, что-то невнятное пробормотала и ещё крепче прижалась к нему, обняв его ногу и притянув ближе, уткнувшись лицом в его шею. Питер покраснел до самых ушей, боясь даже дышать громко. Она впервые за эти дни уснула по-настоящему спокойно, и он не мог позволить себе разбудить её. Осторожно, почти незаметно, он выскользнул из её объятий. Эви, даже не осознавая, обняла подушку вместо него и тихо засопела, а он, затаив дыхание, выскользнул из комнаты. Телефон продолжал звонить. Питер шагнул в гостиную, закрыв за собой дверь, и только там решился ответить. — Эм… алло? — он постарался говорить тише. Голос на том конце был встревоженным и резким, с той самой знакомой ноткой раздражённого сарказма: — Наконец-то! Я думал, что у вас там ядерная зима, связь отрубило, или вы просто решили заняться, не знаю… подростковыми делами и забить на весь мир! — М-мистер Старк… — Питер почесал затылок, чувствуя, как по спине прошёл холодок. — Так, Паркeр. Объясни мне вот что: я звоню второй день, и до вас не дозвониться. У Эви телефон сломан? Или она просто решила выкинуть трубку в окно? Я уже начинаю думать, что вам обоим нужно выдать по рации, как на стройке. Питер открыл рот, но слова застряли. И тут, словно ножом по памяти, ударило воспоминание… ⸻ Флешбек. Два дня назад. Телефон завибрировал в кармане, и Питер, глядя на экран, чуть не уронил его. «Tony Stark». Он сглотнул и ответил. — Питер? — в голосе Тони звучала та самая быстрая, нервная речь, будто он пытался скрыть своё беспокойство за привычным сарказмом. — Так, слушай, я пытался достучаться до Эви, но у неё гробовая тишина. У тебя телефон тоже молчит. Это что, новый тренд — игнорировать миллиардеров? — Мистер Старк… — Питер выдохнул, сдавленно, не зная, как подобрать слова. — Нет, серьёзно. Я понимаю, что я, может, не самый удобный человек, чтобы звонить, но… — он замялся на секунду, что само по себе было странно. — То сообщение… которое она прислала… я не ответил. И да, я облажался. Но я хочу знать, что с ней всё в порядке. У Питера пересохло во рту. Голос дрогнул: — Её… её тётя… Джоан… Она умерла. Вчера вечером. На той стороне повисла тишина. И только тихий, сдавленный вдох. — Что?.. — голос Тони стал глухим, будто он на мгновение потерял почву под ногами. — Ты… ты сейчас серьёзно? — Я… я был там, мистер Старк. Это было внезапно. Эви… — он осёкся. — Она просто рухнула. Я… я не мог ей сказать. Тони закрыл глаза, и в его лице не осталось ни капли привычной маски. — Чёрт… — прошептал он. — Я должен был… я должен был приехать. — Она не выдержала бы ещё и этого, — Питер поднял взгляд. — Она и так разбита. Тони резко выдохнул, будто хотел что-то возразить, но сдержался. — Знаешь, Паркeр, — голос стал резче, — молчать было неправильно. Она имела право знать, что я хотя бы пытался быть рядом. — Я… знаю, — тихо сказал Питер. ⸻ Настоящее время. Телефон в руке Питера нагрелся от напряжённого сжатия. Голос Тони вернул его обратно. — Так. Скажи мне честно. Органы опеки уже приходили? Питер замер, как вкопанный. — Что?.. — Ты меня слышал, — голос был твёрдым, но тревожным. — Её опекун умер. Значит, по всем документам она сейчас… одна. Это значит, что они должны были прийти. Или хотя бы позвонить. — Эви… ничего не говорила, — Питер сглотнул. — Может… они ещё не пришли. — Или она просто не открыла им дверь, — резко парировал Старк. — Поверь, я знаю, на что она способна. Питер опустил взгляд, чувствуя, как сердце колотится всё сильнее. — Послушай, — голос Тони стал ниже, напряжённее. — Я не звонил, чтобы читать тебе лекции. Хотя, честно, ты сам подставился — быть рядом с ней значит быть рядом всегда. Понял? — Да, сэр… — выдавил Питер. — Хорошо, — короткая пауза. — Потому что мне нужно кое-что тебе сказать. Очень важное.