Глава 1. Первый после Вейдера

      Сегодня сорокадвухлетний Фирмус Сорел Пиетт определённо встал не с той ноги. Или же у него — невзирая на сдержанный, почти невозмутимый внешний вид — психика всегда была немного не в порядке.       По крайней мере, ничем иным он не мог себе случившееся объяснить.       Нет, не то чтобы служба в "Эскадре Смерти", личном флоте главнокомандующего Дарта Вейдера, располагала к миру и душевному покою… Особенно если корабль — флагманский, а ты — новоиспечённый адмирал!       Многие молодые или не очень люди стремятся подняться по служебной лестнице как можно выше. Не скрывал от себя подобных мечтаний и Фирмус. Во-первых, действовало здоровое честолюбие. Во-вторых, холостяцкую-то жизнь устроить нетрудно — а вот сёстрам, жившим во Внешнем Кольце, на родной Акзиле, регулярные пересылки из братнего жалованья были немалым подспорьем. Сын одной из них, Ричард Саркли, недавно обзавёлся собственной семьёй (заделал сдуру знакомой законопослушной девушке ребёнка, пока по юношеской глупости был повстанцем, — но одумался во всех смыслах, перешёл в Империю и честно, пусть несколько запоздало, женился). Теперь парень нёс заработок супруге и сыну, хоть и отсылая немного матери. А у второй сестры — две дочери, девчонки на выданье…       Но для Фирмуса не было тайной, что младший офицерский состав "Исполнителя" и даже часть старшего традиционно делают ставки на продолжительность жизни очередного командующего кораблём. Что делать! Ставил и сам Пиетт, пока его предшественник Оззель не "ушёл в отставку", совершив действительно грубую тактическую ошибку в недавней битве при Хоте… Когда рядом ходит смерть, рано или поздно это становится едва ли не развлечением.       О другой крайности — о том, что опасность превратится в рутину, — можно было не беспокоиться: привыкнуть к незримо давящей, невероятно могучей, колоссальной ауре Вейдера не мог и не пытался никто.       "Интересно, кто сколько выиграл и проиграл на мне?" — отстранённо подумал Фирмус, ощущая себя как под толщей воды. Его гибель казалась ещё более верной, чем то, что в "Исполнителе" ровно девятнадцать километров длины и он способен взять на борт одних только СИД-звездолётов двенадцать эскадрилий — сто сорок четыре машины.       А началось всё — едва ли четверть часа назад — конечно же, с этих проклятых повстанцев…       Оплошал капитан "Мстителя" Лорт Нида.       Флот охотился за внешне неказистым, но удивительно увёртливым грузовичком, носившим претенциозное название "Тысячелетний сокол". С гипердрайвом у беглецов были явные проблемы. Иметь как минимум один случай уйти в гипер, но не сделать этого, продолжая до изнеможения вести догонялки с СИД-истребителями — может, и показатель героизма… Но не в случае конкретного пилота: непонятно зачем вступивший в Альянс контрабандист Хан Соло задолжал криминальному авторитету Джаббе Хатту, а тот послал за его головой Бобу Фетта. Мало того — три года назад Соло умудрился подбить лорда Вейдера, помешав тому разнести на атомы небезызвестного Люка Скайуокера и защитить "Звезду Смерти"… Итог — теперь Фетт охотился на контрабандиста и по официальному заказу.       Не нужно было обладать всеведением, чтобы догадаться, что главком получил от Его Величества нагоняй. И, очевидно, Вейдер был обижен на Соло ещё и просто как пилот-профессионал, который убивает в честном бою и которого атаковали из засады. К тому же Соло, испытывавший если не прочность своего грузовичка, то судьбу точно, оказался лучшим другом того самого Скайуокера…       Короче говоря, милорд очень хотел захватить Соло в плен.        И бедняга, иначе не скажешь, Лорт умудрился именно эту добычу прошляпить! Насколько понял Фирмус из краткого доклада, адресованного главкому, "Сокол" сделал попытку протаранить мостик "Мстителя", но вдруг резко вильнул вверх… и пропал с радаров.       Нида с Пиеттом никогда не были друзьями. До вражды, впрочем, тоже не дошли — хотя Ниду жаловал и продвигал по службе ныне покойный Оззель, непосредственный командир Фирмуса (а последний, что греха таить, надеялся со временем занять опасное, но славное место "первого после Вейдера" на мостике красавца флагмана и потому ревниво относился ко всяким адмиральским любимчикам).       Лорт Нида был не братом, не другом, а всего лишь сослуживцем Фирмуса. Теперь же — ещё и подчинённым… надо признать, несомненно талантливым. До перевода Пиетта с "Обвинителя" на "Исполнитель" два капитана, можно сказать, борт о борт во Внешнем Кольце повстанцам жару давали; Нида уже тогда на "Мстителе" служил…       Потерпеть неудачу может каждый, считал Фирмус. Даже самый сильный, самый ловкий, самый умный (вспомнить, кхм, провал милорда Вейдера при "Звезде Смерти", итогом чего стало уничтожение станции и гибель полутора миллионов душ персонала). Хотя, например, минёры — бытовала в армии мрачноватая шутка — ошибаются лишь раз… Но, пусть под началом у лорда Вейдера отговорки не работали, флотоводцы же не в каждой операции рискуют столь же серьёзно, сколь минёры!       "А тебе-то что? Ты ничем не можешь помочь… — тихо и как будто подленько пропел внутренний голос, пока Пиетт смотрел сбоку на внешне спокойное лицо провинившегося и слушал обращённую к Вейдеру просьбу не наказывать экипаж "Мстителя". — Не мешайся не в своё дело, Фирмус, не клади голову на чужую плаху. И забудь, что сейчас перед тобой казнят твоего подчинённого, как казнили командира… Ты ведь не жалел об Оззеле?"       — …Ещё раз прошу у вас прощения, милорд Вейдер, — ровным голосом закончил Нида свою речь, направленную больше на защиту вверенных ему людей, чем себя самого.       Только слепой не прочитал бы в его взгляде глухую, но мучительную смертную тоску.       — Ваша бездарность не нужна ни мне, ни Империи, — непререкаемо ответил Вейдер. И все, у кого хватило духу не отвернуться и не склониться с чрезвычайно занятым видом к своим пультам, увидели привычную картину: оплошавший офицер судорожно схватился за горло, тщетно пытаясь нащупать и ослабить невидимую петлю.       "Он не бездарен — наоборот, ценен, все в эскадре знают! Он ещё может быть полезен!"       "Не лезь не в своё дело, Фирмус…"       "Он твой подчинённый. Ты за него перед своей совестью офицера отвечаешь!"       "Не лезь не в своё дело…"       "Он ценный кадр — я должен его сохранить для Империи!"       Тот, другой внутренний голос с сомнением замолк. "Ну, мол, попробуй…" Было ещё не поздно: мысленный диалог занял не больше полутора секунд.       Подкосившиеся ноги не держали Ниду: он упал на колени. Лицо его покраснело. Взор медленно угасал, теряя осмысленность.       — Милорд! — переборол страх Пиетт.       Голос, конечно, всё-таки дал петуха. Но ясно слышалось в нём что-то такое, на что обычно подчинённый не осмеливается. Особенно — подчинённый Вейдера! Что-то, отчего испугался сам себя дисциплинированный Фирмус, отчего испугались за него офицеры и отчего — наверное, в удивлении — ослабил хватку грозный главком.       Таким тоном к нему ещё не обращались…       — Да, адмирал Пиетт? — прозвучал ровный резонирующий бас.       Маленький адмирал молчал два цикла механического дыхания, собираясь с силами. Неотрывно, пристально глядел сверху вниз в серо-оливковые глаза приговорённого, который, неуверенно опершись на дрожащие руки (кажется, у него кружилась голова), с жадностью утопающего часто, поверхностно переводил дух. И за эти два цикла Пиетт успел заметить, как уже почти готовность к смерти сменилась во взоре Ниды пониманием и изумлением. А изумление — обречённым укором: мол, бесполезно — угробитесь только и сами…       Не это ли придало нежданному защитнику какого-то воробьиного упрямства?       …Наверное, одного лишь его не удивило в те роковые мгновения, что Вейдер терпеливо ждал.       — Милорд, — начал Пиетт, подбирая слова тщательно и с таким трудом, словно говорил на недостаточно выученном чужом языке. — Капитан Нида… достоин… пощады.       — Он совершил непростительную оплошность! — резко, раздражённо громыхнул механический бас. Кажется, слова всё-таки нашлись не те, подумал Фирмус. — Он не сумел под самым своим носом захватить преступников, занимающих первые строчки в розыскном списке Империи! Щадить? За что, адмирал? За то, что упущенные капитаном Нидой террористы продолжат отнимать жизни наших солдат и офицеров? За то, что он мог ускорить конец мятежа, но не сделал этого? За то, что его непрофессионализм по последствиям приравнивается к саботажу?       Левый уголок рта Фирмуса непроизвольно дёрнулся в кривой улыбке. Адмирал уважал главнокомандующего за талант флотоводца, за какую-то джедайскую — или как она теперь называется? — интуицию, за талант (если не сказать — гений) пилота-истребителя, за мощнейший, феноменальный организаторский дар… Дарт Вейдер всем этим обладал — лишь идиоты утверждали бы обратное. Но при всех своих способностях, отрицать которые значило бы кривить душой, он не сумел ни предугадать атаку Соло сверху при защите "Звезды Смерти", ни уклониться от потерявшего управление ведомого.       Значит — могучий Вейдер не был всесилен? Значит — то, что он в очередной раз рискнул жизнью, выйдя в меньшинстве против вражеских крестокрылов, и проиграл, но не погиб, — значит, это саботаж?!       Скажи кто-нибудь такое Пиетту, адмирал бы совершенно не по-адмиральски смазал в челюсть оскорбителю его главкома.       Однако озвучивать такое прямо в маску самому Вейдеру — по крайней мере, на полном народу мостике — было не только опасно для собственной жизни, но и неверно с точки зрения офицерской этики. Ошибкой командира в лицо командиру же прилюдно не тыкают! Наедине — пожалуйста: излей душу и покойся с миром… А в обществе — ни одна вомп-крыса на твоего главкома и на твой флот пусть даже пасть разинуть не смеет! Не к чести офицера лить вёдра грязи на то, что стало его второй семьёй: это прерогатива врага. А Фирмус Пиетт не враг Империи.       И сейчас он спасает для неё ценный кадр. Кажется, это ещё не перестало входить в понятие офицерского долга?       — Любой может ошибиться, милорд, — негромким, чуть сдавленным от понимания страшной опасности, но твёрдым голосом сказал Пиетт. (На мостике было тихо, как в могиле.) — Капитан Нида исправит свою ошибку, если дать ему шанс. Я поручусь за него. Мы просчитаем все возможные траектории бегства мятежников, определим все возможные точки выхода "Тысячелетнего сокола" из гиперпространства. Я знаю капитана Ниду: он талантливый офицер, надёжно зарекомендовавший себя во Внешнем Кольце. Его ценность для Империи не ниже, чем последствия его оплошности. Я тоже мог совершить ошибку…       — Так не совершайте! — прервал его Вейдер, и всем стало ясно, что Ниду ни за что не спасти. Фирмус глянул на приговорённого, увидел в его глазах всё ту же смертную тоску… А главнокомандующий продолжил: — Есть офицеры и компетентнее капитана Ниды — как вы, надеюсь, продолжите показывать себя компетентнее Оззеля.       Был ли это намёк — не нарывайся, мол, а то кончишь так же?       От обиды на неудачу Пиетту стало тяжело и горько.       "Адмирал я или не адмирал?"       — Милорд!.. — в четвёртый раз воззвал он.       — Довольно! — отрезал Вейдер и отвернулся от Фирмуса к обречённому капитану, давая понять, что поединок прокурора с адвокатом закончился не в пользу второго.       И маленький адмирал понял, что участь Ниды решится в ближайшие же две-три секунды. Перелом шейных позвонков вместо удушения — мгновенная смерть вместо медленной — будет единственной поблажкой.       Что делать?       Левая рука Пиетта действовала быстрее его рассудка.       И меньше чем через удар сердца на мостике флагмана всея Имперского флота раздался звук, прекрасно знакомый каждому пехотинцу, но несколько непривычный для звездолётчика. Даже попробуй кто-нибудь — в попытке пафосного самоубийства, чтоб было что написать в эпитафии, — взять звёздный суперразрушитель на абордаж, до этих звуков здесь стопроцентно не дошло бы. Звук, услышать который на святая святых "Исполнителя" было столь же необычно, как в тронном зале Императорского дворца.       Проще говоря, на мостике грянул выстрел.       О чём бы ни шёл разговор между старшими офицерами, работа у приборов не должна прекращаться. Аналитики, пилоты, связисты, регулировщики дефлекторных щитов — все они если и слушают не касающееся их, то вполуха. А смотрят так и вообще исключительно на собственную задачу: ни один командир (если только он не из Альянса, но с этими всё понятно) не жалует нарушений дисциплины. И лорд Вейдер — особенно! Поэтому не было ничего удивительного в том, что почти все, поневоле отвлёкшись, бестолково завертели головами в стремлении уяснить произошедшее.       — Что?!       — Кто это был?!       — Куда стреляли?! В кого?!       И лишь три человека — адмирал Фирмус Пиетт, стоявший рядом с ним лейтенант-коммандер (до сих пор, "спасибо" Пиетту, не капитан!) Джеральд Венка и всё ещё капитан Лорт Нида — явственно видели одинокую вспышку огня из дула бластера самого Пиетта. Лишь они видели, как дёрнулся, схватившись за правое плечо, Дарт Вейдер — и медленно повернул голову в сторону стрелка…       И только двое из троих — недавно красный после удушения, а теперь вновь в прозелень бледный Нида и посеревший мгновенно всей своей молодой физиономией Венка — поняли в первую же секунду, что совершил адмирал.       Дольше всех осознавал случившееся сам Фирмус.       Стремительно и незаметно для самого себя взвинченный предшествующим спором, ошеломлённый собственным выстрелом, он понимал только, что не понимает ничего. Нет, неверно! Одно всё-таки осознавал: попал несмертельно, как и метил, — лишь отвлечь, даже не обезвредить… А дальше всё смешалось.       Голова не горела, но мозг был как в тумане. Словно на чужую, растерянно смотрел Фирмус на свою руку, которая держала пистолет — дуло было направлено под небольшим углом вверх… Переводил взгляд на хранившего безмолвие главкома, на Венку, на Ниду… Постепенно вспоминал, кто есть кто, кому он подчинённый, а кому — командир… И тщетно пытался сообразить: во-первых, что произошло? А во-вторых — почему у всех, чьи лица можно видеть, они одинаково перекошены от ужаса?       "Я стрелял… А в кого? Где враг?"       Фирмус ещё раз посмотрел на собственную руку, просчитал траекторию полёта заряда из бластера в нынешнем положении — и упёрся взглядом, как в стену, в свежую дырку на иссиня-чёрном комбинезоне, сквозь которую виднелась опалённая плоть. Край чёрного плаща, доселе удерживаемый пальцами в чёрной же перчатке, вновь свободно скользнул и скрыл рану.       Но и на гладкой ткани плаща красовалась свежая подпалина, неумолимо подтверждая маленькому адмиралу: он стрелял в своего командира! Он стрелял в лорда Вейдера! И — попробуй промажь на пяти-шести шагах — конечно же, не промахнулся…       К горлу у него подкатил комок. В эту секунду было великой удачей, что обедал Пиетт уже достаточно давно — да и то всухомятку.       Рука с бластером бессильно упала вдоль тела — то ли оттого, что Фирмус полностью осознал содеянное, то ли оттого, что просто затекла.       Главнокомандующий наконец повернулся к ранившему его человеку всем корпусом. Скрестил руки на груди, всем видом своим выражая молчаливое ожидание. "Догадывается ли он, что я и хотел только ранить его? Что я не могу, не хочу его убить?!" — с горечью подумал Фирмус. Он почему-то чувствовал себя одиноким и беззащитным при одной лишь мысли, что Вейдер — жестокий, но могучий Вейдер, икона и опора Империи — тоже наверняка смертен. Но, конечно, сейчас это было неважно: холодная рука великой уравнительницы простёрлась гораздо ближе не к Вейдеру, а к самому Пиетту…       …и к Ниде, которого Фирмус своим самоубийственным демаршем, конечно же, не спас. Они оба ещё дышат — но они уже трупы. Первый совершил только оплошность — простую, но в глазах главкома всё равно непростительную. А вот то, что совершил второй, по всем уголовным и военно-дисциплинарным критериям идентифицируется чётко: "Преступление". Покушение на старшего по званию… Нападение на безоружного — ведь формально-то у Вейдера не было в руках той штуки, в которой знатоки безошибочно признали световой меч… Применение огнестрела не в рамках самозащиты — ведь душил-то лорд не Пиетта…       Фирмус прощальным взором окинул свой маленький табельный пистолет, чувствуя острое желание проверить без спросу, не даст ли Вейдер застрелиться. Но, разумеется, на это и рассчитывать было глупо. Наверное, будет какая-нибудь особо мучительная смерть… Или обычный расстрел. Но перед этим — такой же обычный и закономерный трибунал… срывание планки… лишение званий и наград…       "Поздно уже думать о них, Фирмус".       Пиетт медленно повернул бластер в такую позицию, из которой не стреляют ни в других, ни в себя. Поколебался, перебарывая инстинктивный страх остаться безоружным перед смертельной, но всё же смертной опасностью. Сильно было искушение коснуться пальцем курка — и палить, палить, палить пониже нагрудной пластины тому, кто мог уничтожить его одним взглядом! Впрочем, даже если бы Фирмус и решился на попытку убийства Вейдера (вот радость-то повстанческой сволочи в случае успеха!), Сила — таинственный союзник главкома — оборонила бы того и от плазменных зарядов…       "Да кого я обманываю? — подумал Пиетт. — Убить — его?! Это же наш главком!"       Он глубоко вдохнул, собрался с силами — и швырнул пистолет под ноги командиру, чувствуя, как вместе с табельным летят ко всем ситхам и репутация, и карьера, и жизнь. Бластер, проскользив по натёртому до матового блеска полу, чуть не отскочил от мыска бронированного сапога, но Вейдер остановил оружие ещё в движении, наступив на дуло.        Против всеобщего уверенного ожидания (даже сам Фирмус уже решил, что, наверное, будет просто задушен, только помедленнее и помучительнее), главком сперва захотел поговорить о высоких материях. Рана, казалось, его ничуть не беспокоила — хотя была если и лёгкой, но всё же болезненной.       — Вы раскаиваетесь в своём поступке, адмирал Пиетт? — раскатился по мостику привычный густой бас.       "Всё ещё адмирал…" — пронеслось в голове у Фирмуса. И он, непроизвольно дёрнув уголками губ в подобии слабой улыбки, искренне понадеялся: может быть, и умереть удастся в нынешнем звании, а не как бандит из Внешнего Кольца?       — Нет, — тихим голосом сказал он. И добавил "милорд", логично рассудив, что, даже если ты стрелял в своего командира, это не повод оказывать ему словесное неуважение.       Безмолвие на мостике стало поистине оглушительным — и тем более неестественным, жутким, что зрителей было по меньшей мере пятнадцать человек. Слышны были только привычные звуки: мерно шипел респиратор Вейдера, а глубоко под ногами вибрировали мощные двигатели — гигантские лёгкие корабля.       На лаконичный ответ Пиетта прозвучал ещё более лаконичный второй вопрос:       — Почему?       Адмирал перевёл взгляд на всё ещё стоявшего на коленях Ниду, который сделал страшные глаза и одними губами, не осмеливаясь даже шептать, отчаянно закричал: "Пиетт, что вы делаете?! С ума сошли?! Просите прощения, он же вас убьёт!"       Фирмус медленно покачал головой. Если всё свести к извинению, так и начинать эту кантинную перестрелку не стоило. Не такова причина, чтобы за неё прощения просить.       — Перед подчинённым стыдно, милорд, — сдавленно признался он. И потянул воротник кителя, хотя беспощадная невидимая рука ещё не коснулась его горла и лёгкие работали в полную силу.       Он понял вдруг, что сейчас сказал самому Вейдеру. Поняли и остальные. Это было не просто объяснение, не просто последнее слово…       Нет! Это был упрёк — и даже вызов! Оскорбление авторитета главнокомандующего, обвинение в том, что он не умеет руководить… Беспрецедентный случай — но никто не сомневался, каков будет финал. Сейчас был уже этап даже не вызова, а дуэли: выстрел первого противника прозвучал. И все, в том числе сам Пиетт, были свято уверены, что смертельный ответ не заставит себя ждать.       И лишь одному из присутствующих — или двоим, почему-то догадывался Фирмус, — было ясно: его демарш — это не потеря рассудка. Адмирал объяснял себе это так: сумасшедших не казнят, а его казнят обязательно. Значит, он в здравом уме и твёрдой памяти.       "Ну и логика у вас, Пиетт… Хотя вывод верный", — заметил будто в мозгу чей-то незнакомый баритон.       Фирмус в своём нынешнем состоянии сначала даже почти не удивился, приняв реплику незваного критика за внутренний голос. Отметил только, что у него самого тембр вроде как повыше, да и интонаций таких нет… И что он к собственной скромной персоне на "вы" и по фамилии ранее не обращался. Впрочем, до этого ли сейчас?       "И то верно", — согласился голос. Пиетт, осознав, что внутренний голос не может разговаривать так чётко, чуть было не заподозрил, будто у него начинается раздвоение личности. Но не успел. Главком изволил всё-таки огласить приговор — и ему, и Ниде, потому что обратился к последнему:       — Извинения приняты, капитан Нида.       "Ну, вот и всё…" — обменялись взглядами маленький адмирал и его подчинённый, прекрасно понимая, что последует за этим двусмысленным запоздалым ответом. А потом застыли, как стояли, словно окаменённые колдуньей герои древних мифов — ибо Вейдер, отступив шага на два в сторону, глянул поочерёдно на провинившихся и внушительно произнёс:       — Не подведите меня снова — вы оба.       И своим обычным размашистым шагом направился к выходу с мостика. Оцепенев, не веря собственным ушам, участники и зрители этой сцены тщетно пытались осознать его слова… А Вейдер вдруг остановился, резко обернулся и рыкнул:       — Адмирал Пиетт! На мостике — бардак!       — А?! — очнулся, заполошно закрутил головой Пиетт. Взгляд его с быстротой выстрела, рикошетящего от всех попавшихся на пути поверхностей, заметался по стенам, исправно работающим приборам, по форме офицеров (кителя не мятые, воротнички не выбиваются, пуговицы в порядке!), по идеально вычищенному полу, на котором не было и пылинки…       — Табельный подберите, — снисходительно пояснил главком.       Фирмус, начиная понимать, как себя чувствуют помилованные прямо на эшафоте, с тяжёлой головой и на заплетающихся ногах пошёл к своему бластеру. Капитан Нида — молодец, умный, милосердная душа, рассеянно подумал адмирал — поднял и протянул оружие, чтобы командир не наклонялся. Но опуститься на колени рядом со спасённым ("Мне в адвокаты надо, я у такого прокурора его отбил!" — пронеслась шальная мысль) Пиетту всё-таки пришлось: ноги не держали.       Вейдер, зачем-то оставшийся понаблюдать, вместо того чтобы идти обрабатывать рану, кивком позволил офицерам подбежать к герою дня.       Но Фирмус был в сознании. С усилием повернув чугунную голову и сфокусировав взгляд на круглом, ещё полумальчишеском лице искренне обеспокоенного Венки, он уточнил:       — Лейтенант-коммандер Венка, я вас чином обошёл?       — Э-э-э… — растерянно сказал молодой офицер. Он почти сразу понял вопрос, но ему хватило такта не давать утвердительный ответ. Тут его командир, можно сказать, подвиг совершил! С претензиями ли карьерными подступать, пусть даже и обоснованными?       — Обошёл. Я помню, он вам с Хота причитается, — осторожно-тяжело кивнул сам себе Фирмус, замечая, что палуба как-то плавно начинает становиться ближайшей стеной. Он осознал, что близок к обмороку, и нашёл в себе силы временно прогнать слабость — даже встал на ноги, потому что говорить следующие слова нужно только стоя: — Поздравляю с повышением, капитан Венка.       От выхода с мостика донёсся странный звук, похожий то ли на короткий кашель, то ли на фырканье. Все взглянули на стоявшего там Вейдера.       — Подтверждаю, — сообщил тот и, кажется, чуть задержался взором на Пиетте.       Фирмус ещё успел проследить, как исчезает за поворотом край чёрного плаща… А затем всё стало стремительно белеть, утопая в тумане, гравитация словно пропала — и очнулся маленький адмирал только от принесённого кем-то с камбуза стакана воды. Даже полутора стаканов: остававшийся с ним до прихода в сознание Лорт Нида поделился своей долей — и крепко пожал руку, прежде чем отправиться обратно на "Мститель", где его уже успели похоронить.